— Опять ты в телевизор уткнулся. Хоть бы слово сказал, пока я супом занималась, — бросила Нина, поставив на стол кастрюлю.
— А что говорить? Всё ясно и без слов, — не отрывая взгляда от экрана, ответил Виктор.
— Ясно? Что ясно-то? Что у нас живое общение через пульт и ложку?
— Да не начинай, Нин. День тяжёлый. Отдохнуть бы.
Она отвернулась, поправила занавеску, хотя и так всё висело ровно. В окне серость, как в подвале. Пятый день подряд одно и то же небо — тяжёлое, мокрое, в серой вате. Моросящий дождь нудит с утра, и от этого даже кофе кажется остывшим, хотя только что заварила.
— На улице серость, на душе тоска, и виноват в этом ты, — сказала она не громко, но отчётливо. — Не развлекаешь меня.
Виктор крякнул.
— Что я — клоун тебе? Развлекать?
— А кто мне ещё? Телевизор твой?
— Да хватит, Нин. Вот ей-богу. Подумаешь, скучно. У всех скучно зимой.
Она подняла ложку, попробовала борщ — остыл. Даже подогревать не стала. Села напротив. Смотрела, как он мелко крошит хлеб, не поднимая глаз.
— Мы ж когда-то смеялись. Помнишь, как на даче снег шёл, а ты…
— Помню. Печь тогда дым пустила в избу, чуть не задохнулись, — поморщился. — И всё такие воспоминания у тебя — где я виноват.
— Я просто вспоминаю, — тихо. — А ты сразу оборону.
Он выключил телевизор. В комнате стало так тихо, что слышно было, как где-то наверху скрипнула половица.
— Может, тебе с Лидой в кафе сходить? Развеешься, — сказал он.
— А зачем мне в кафе, если дома сидеть тошно?
— Началось…
Она встала, пошла на кухню, хлопнула дверцей шкафа. Хотелось что-то сделать — резкое, чтобы он понял. Не словом, а звуком.
За стеной кашлянула соседка. Из-под потолка раздался гул стиральной машины. Вода шипела, как раздражённая.
Через пару минут зашла обратно.
— Тебе хоть грустно бывает? — спросила.
— Бывает. Когда ты вот так — всё мне предъявы.
— А кто, если не тебе?
Он молчал. Только кончик ложки звякал о тарелку.
Позже, когда он лёг на диван с телефоном, Нина взяла пальто, шапку, пошла к лифту. Но лифт, как назло, не работал. Еле спустилась по лестнице, ругая себя за сапоги с кривой молнией. Внизу запахло мокрым бетоном, мусоропроводом и сыростью.
На улице было ещё серее, чем дома. Сумерки в четыре. Ветер ледяной, колкий. Люди проходили мимо, сгибались под зонтами. В аптеке была очередь, все молчали, как на похоронах. За кассой девушка устало жевала жвачку, не взглянув ни на кого.
Нина купила витамины, и когда вышла — увидела знакомую спину. Виктор. Без шапки, в своём коричневом пальто, но шёл явно не домой. Держал в руках пакет — не аптечный, из продуктового. Остановился у лавки с шаурмой, заглянул в киоск, потом свернул к соседнему дому.
Нина спряталась за угол. Сердце застучало — глупо, как у девочки. Может, он просто в гости к соседу зашёл. Может, к Петровичу. Но ведь тот, кажется, уехал в санаторий…
Она вернулась домой с изжогой вместо аппетита. Виктора не было. Телевизор молчал. На столе лежала пустая чашка — его. Видно, уходил спешно.
Через сорок минут дверь щёлкнула — вошёл, будто ничего не случилось.
— О, а ты где была?
— Продукты закончились.
— А я Бориса встретил, — уверенно сказал. — Поболтали. Он в санаторий, кстати, не поехал, передумал.
Нина кивнула. Пошла ставить чайник. От кипятка стекло запотело, комната будто скрылась в паре.
— Надо завтра лампочку в подъезде поменять, — сказал он, доставая блокнот.
— Конечно, — ответила она. — Обязательно.
Вечером, когда он заснул, она взяла пальто, вынула из кармана чужой чек, который туда положила ещё у магазина, случайно. Там были покупки: хлеб, колбаса, свечи чайные, салфетки… и шоколад. Женский, “Миндальное чудо”. Он никогда его не ел.
Нина лежала долго. Думала — спросить? Или дождаться, пока сам скажет? Но Виктор спал тихо, ровно, будто на душе у него — светло и спокойно.
Утром всё было как обычно.
— Завтраки я сам сделаю, — неожиданно предложил он.
Она только хмыкнула:
— Интересно. Меню какое?
— Скромное, — улыбнулся. — Пельмени.
Пельмени вышли недоваренные. Он выловил половиной ложки, подал ей тарелку.
— Ну, главное — от души, — пробормотала.
На улице было ещё сыро. Она шла на рынок, тащила сумку с картошкой, когда услышала, как сзади кто-то окликнул. Лида.
— Ты чего сама? Я думала, вы с Виктором вместе...
— Да зачем. Он на диване. Сходит потом.
— Одни мужики нынче какие-то… равнодушные, — протянула подруга. — Глаза стеклянные.
— А может, я слишком требовательная? — попыталась улыбнуться.
— Не верю. Ты — требовательная? Да ты же после скандала ещё чай сваришь, тортик достанешь.
Дома Лида зашла “на минутку” и засиделась.
— Я тебе скажу, — произнесла она, руша тишину. — Они хитрые, мужики. Дела свои прячут тоньше, чем мы подозреваем.
— Да что прятать-то? — пожала плечами Нина. — Он у меня простой. Пенсия, телевизор, борщ.
Вечером она вышла вынести мусор. У мусоропровода наверху кто-то громко разговаривал. Узнала голос Виктора.
— Да не волнуйся ты, всё под контролем, — сказал он.
— Но если она узнает? — женский, чуть дрожащий.
Нина замерла. Шорох пакета в руке казался громом.
— Она не догадается, — спокойно ответил Виктор. — Мы аккуратно всё делаем.
Она отступила назад, едва не наступив в мокрое пятно. Сердце билось так, что шумело в ушах. Женский голос был ей знаком. Слишком знаком. Но в голове не складывалось, откуда.
Виктор засмеялся — тихо, уверенно, будто привычно.
— Завтра, как обычно, после трёх. Всё. Не звони.
Нина спустилась вниз, оставила пакет у батареи. Несколько минут стояла, не чувствуя ног. В груди клокотало, как кипяток, но холодно было до зубов.
Она вспомнила чек. Женский шоколад. Свечи. Голос.
Дома он уже сидел, мирный, носки тёплые, чай пьёт.
— Ты куда пропала? — сказал спокойно.
Она подошла ближе, взглянула на стол. На блюдце лежала половина плитки “Миндальное чудо”.
— Угощайся, — сказал он, даже не заметив, как у неё дрогнула рука.
Нина не почувствовала, как уселась прямо напротив него. Только чай дрожал в стакане, и она боялась, что тот выльется.
— Вкусный? — спросила тихо.
— Нормальный. Ты ж любишь сладкое.
Она кивнула. — Люблю. Вот только ты никогда не покупал его.
Он поднял глаза, непонимающе. И тут — мельчайшее, но заметное: моргнул чаще, отвёл взгляд. Нина поняла, что вопрос не простит себе всю жизнь, но спросила.
— Виктор, а зачем ты покупаешь “Миндальное чудо”, если не ешь сладкое?
Он сморщился, как от зубной боли.
— Да ты что, мне нельзя сладкое, вот и решил тебе взять.
— Мне? — повторила она. — А что ж ты плитку распечатал сам, без меня?
Тишина легла на кухню. За стеной что-то гудело — возможно, у соседей миксер. По комнате прошёл сквозняк.
— Не выдумывай, — наконец сказал Виктор. — Раздуло из ничего.
Нина взяла пустую упаковку, сжала пальцами. — Я выдумываю?
Он хотел ответить, но в дверь позвонили.
— Вот, — облегчённо сказал он, — кто-то пришёл, и на ровном месте сцена...
Он пошёл открывать.
В коридоре — Лида. Шапку сняла, щеки красные от мороза.
— Можно на минуточку? — улыбнулась неловко.
— Конечно, — Нина попыталась улыбнуться тоже, но губы не слушались.
Лида обняла подругу, поставила пакет на пол. Из пакета выглядывал букет хризантем.
— Я мимо шла, думаю, занесу.
— Холодные какие, — машинально сказала Нина, тронув лепестки.
— Мороз, — пожала плечами Лида. — Хотела сказать… ты не сердись за вчера. Я ляпнула про мужиков.
Нина всмотрелась в неё. Что-то мелькнуло — знакомая складка на пальто. Коричневая ткань с потертым рукавом. Та же, что мелькала у мусоропровода.
Сердце ухнуло. Губы пересохли.
— Лид, а ты где сейчас работаешь?
— Да… дома сижу в основном, — быстро ответила та. — Иногда помогаю соседке кое в чём…
Виктор подошёл, встал у двери, руки в карманах.
— Ты чего, Нин, гонишь допрос?
— А что, нельзя спросить? Подруга же.
Нина хотела уйти в кухню, но ноги будто приклеились.
Лида уже доставала пирог.
— Я вот испекла—
— С вишней? — спросила Нина. Голос прозвучал чересчур ровно.
— Ага, любимый твой.
Она поставила пирог на стол, глянула на Виктора. Он замер, как мальчишка, пойманный на горячем. Потом вдруг отвёл глаза к окну.
— Лид, — тихо сказала Нина. — Может, ты расскажешь, зачем вы там, у мусоропровода, договаривались?
Воздух стал густым. Даже чай, казалось, застыл.
Лида опустила голову.
— Ты слышала? — прошептала.
— Слышала.
Несколько секунд никто не говорил. Потом Виктор заговорил быстро, сбивчиво:
— Нин, не накручивай. Это не то, что ты думаешь. Мы просто…
— Просто что? — голос стал резче. — Просто встречаетесь за домом?
Лида прикрыла лицо ладонями.
— Я просила его помочь… с квартирой, с оплатой. У меня сын должен приехать, а долги… Я не хотела, чтоб ты знала.
— Долги, — повторила Нина. — А деньги у нас откуда? Из семейного бюджета?
Виктор шагнул ближе:
— Я не мог ей отказать. Она… ты же знаешь, у Лиды всегда беда на беде.
Нина смотрела долго. С каждым его словом внутри будто что-то осыпалось. Всё объяснение было страшнее, чем измана. Потому что — спокойно, буднично, без угрызений.
— То есть ты таскал из дома деньги?
— Ну не таскал… немного… Я верну.
Она подошла к столу, убрала пирог.
— Вернёшь? А что вернуть? Честность? Или годы?
Лида поднялась, взяла пальто.
— Нин, прости. Я не ради этого… просто…
— Просто в следующий раз договаривайтесь громче, — сказала она сдержанно. — Чтобы я не подслушивала случайно.
Лида ушла. Виктор остался стоять посреди комнаты.
— Ну и что ты теперь хочешь? — спросил он устало. — Скандал?
— Нет, — ответила Нина. — Покой.
Он сел, потер лицо руками.
— Я думал, ты поймёшь.
Она не ответила. Взяла кашпо с цветком — помятый фикус, от которого давно толку не было, — и поставила его в коридор, к двери.
— Фикус завял, — сказала. — Как и всё остальное.
Он ничего не сказал. Вечер тянулся вязко, тяжело. Нина включила свет на кухне, достала старый блокнот, в котором записывала расходы. Цифры плясали перед глазами. Некуда было отводить взгляд. Каждый “минус” — его “помощь”.
Позже, около полуночи, Виктор лёг.
— Не думал, что всё так обернётся, — тихо сказал он.
— А как? — почти выдохом.
— Ну, что вот так. Я ведь хотел как лучше.
Она долго сидела у окна. Во дворе темнота, фонарь моргает. “Как лучше” — слова звучали пусто. У всех своё “лучше”. Её — когда правда. У него — когда молчание.
Наутро он ушёл, не попрощавшись. Она тоже не ждала. День был опять серый, и батареи едва теплели.
Дверь позвонили днём. Почтальон.
— Распишитесь, — подал конверт.
Внутри — извещение о долге на их квартиру. Сумма почти совпадала с теми цифрами из блокнота. И подпись — “внесено лично Виктором по поручению Лидии Васильевны”.
Нина опустилась на стул. Голова гудела. Не из-за денег. Из-за “по поручению”. Значит, всё было официально. Он скрывал долго. И кто знает, сколько ещё таких “поручений”.
С вечера он вернулся, усталый, без слов.
— Ты долго молчать собираешься? — спросил.
— Долго, — ответила. — До весны, наверное.
— И что тогда?
— Тогда посмотрим, останемся ли мы ещё “мы”.
Он глубоко вздохнул:
— Я хотел помочь, а вышло как предательство.
Она впервые за долгое время улыбнулась — устало, с горечью.
— А может, это одно и то же.
Он встал, подошёл, будто хотел обнять, но она положила ладонь между ними.
— Не надо. Мы теперь ровно, Виктор. Хочешь — помогай кому угодно, только без нас.
Он опустил руки.
Позже, когда за окном загудел ветер и хлопнула форточка, Нина поднялась, достала чемодан из шкафа. Старый, потерянный ещё с девяностых. Положила туда документы, вещи, пару фотографий.
На кухне остыл чай, затихал телевизор.
Она посмотрела на спящего мужа. Ничего героического, никакого крика. Только решение, наконец-то простое.
Утром он проснётся, а её не будет. Только станут подоконники пустыми и в вазе — те самые хризантемы, уже пожелтевшие.
А на столе останется записка:
«Покой я всё-таки выбрала. Без упрёков. Береги себя».
И воздух в квартире станет легче — будто кто-то открыл окно впервые за много лет.
Конец.***