Дождь хлестал по грязным лужам у подъезда хрущёвки на окраине Москвы. Яна прижалась к стене, пытаясь укрыться под узким козырьком, и в сотый раз прокляла день, когда поссорилась с матерью. Вернее, не с матерью, а с её новым мужчиной — Сергеем, который пытался «воспитывать» её, восемнадцатилетнюю, словно она пятилетка. Его замашки «мужчины в доме» и руки на её плечах «по-отечески» довели её до белого каления. В итоге — сумка на плечо, хлопок дверью и полная неопределённость.
«К Сашке? — подумала она, глядя на потоки воды. — У него же мать алкоголичка и вечные скандалы. К Марине? Там однокомнатная и вечно пьяный отчим…»
Она листала контакты в телефоне, понимая, что реальных вариантов ноль. Колледж, подруги, тусовки — всё это хорошо, но идти некуда. От безысходности она написала Сашке: «Привет. Можно к тебе? С матерью всё, меня выперли».
Ответ пришёл почти мгновенно. «Ян, ты что! У меня же мать сегодня в запое. Сам сбежать готов. Ничего придумать не могу, извини».
Яна вырубила экран. Даже Сашка, её последняя надежда. Значит, правда — улица. Или этот дождь, который вот-вот промочит её насквозь.
— Девочка, тебе помочь? Ты тут уже полчаса стоишь, промокнешь совсем.
Яна вздрогнула. Из подъезда вышел мужчина. Очень полный, в растянутой футболке и грязных трениках, с неопрятной бородой. Лицо… ой, лучше ничего не говорить. Невыразительное. Мягкое, как тесто. Лысеющая голова. Ему на вид было лет шестьдесят. Но в последствии выяснилось, что 39.
— Мне некуда идти, — брякнула она, сама удивившись своей откровенности. Было всё равно.
— А, понимаю, — мужчина кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое — не похоть, не интерес, а скорее растерянность. — Я, собственно, Дмитрий. Живу тут, на втором этаже. Могу чай предложить. Просто дождь, знаете ли…
Яна оценивающе посмотрела на него. Страшненький. Добренький. Безопасный. Квартира своя, значит, не манийяк-бомж. Рискнуть?
«Шёрт с ним. Выспаться, обсохнуть, а там видно будет».
— Чаю выпью.
Квартира Дмитрия была странной. Две комнаты: одна завалена книгами вперемешку с фигурками аниме-персонажей, вторая — спальня с неубранной кроватью и телевизором, на котором лежала его одежда. Пахло... тоже лучше промолчать.
— Садись, не стесняйся, — засуетился Дмитрий, унося со стола пачку пельменей — Я как раз собирался культурно поужинать. А ты извини, что беспорядок. Холостяцкий быт, все дела.
Он включил электрический чайник и сел напротив, положив руки на стол. Руки были большие, мягкие, с короткими пальцами.
— Так что случилось-то? — спросил он.
Яна, отогреваясь, выложила короткую версию: мать, ухожёр Сергей, скандал, улица.
Дмитрий слушал, кивая, и на его лице было написано неподдельное сочувствие.
— Да, уж, Яночка — вздохнул он.
«Яночка», — мысленно передёрнулась она. Но голод, усталость и тепло взяли своё.
— Я могла бы пожить тут пару дней? — спросила она, глядя ему в глаза. Я не буду мешать. Даже приберусь.
Дмитрий замер, и по его лицу пробежала целая гамма чувств: испуг, восторг, недоверие, надежда.
— Ну… я… то есть… конечно! — забормотал он.
Он смущённо опустил глаза, и в этот момент Яна увидела в нём не смешного толстяка, а какого-то большого, нелепого ребёнка.
— Не переживай, - я ненадолго.
Дмитрий, спустя час, на кухне, мыл кружку:
«Боже мой. В моей квартире. Такая… красивая. Совсем молодая. Глаза, как у кошки. И говорит так умно, я даже половины не понял. Надо вести себя культурно. Не тупить. Она, наверное, думает, что я полный лузер. А я и есть лузер. Но я могу быть хорошим! Могу приготовить завтрак. Спросить, как дела в колледже. Только бы не спугнуть.
Он вздохнул и посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Полное лицо, двойной подбородок, залысины.
«Ну и что? Душа-то у меня молодая! Мне всего 39. Это новые двадцать пять. Она это оценит. Надо только быть остроумным».
Яна, лёжа на скрипучем диване:
«Ладно. Пристанище есть. Мужик странный, но вроде безобидный. Боится меня как огня. Можно использовать. Надо будет только потерпеть его взгляды и его дурацкие шутки. Зато крыша над головой. А там посмотрим. С мамой надо будет как-то договариваться, но пока не готова видеть этого Серёжку. Лучше уж тут. Главное — не давать повода, чтобы он что-то возомнил. Чёткие границы. А то, не дай бог, влюбится».
Она усмехнулась в темноте. Смешная, в общем-то, ситуация.
Яна ходила в колледж, возвращалась, иногда ела приготовленный Дмитрием ужин (пельмени, сосиски, макароны). Дмитрий старался изо всех сил.
Иногда он пытался завести разговор о музыке или играх, но их миры не пересекались совсем.
Однажды вечером, когда Яна разговаривала по телефону с подругой, Дмитрий услышал обрывок:
— …Да, один чел, смешной такой, толстый, бедный… старый и некрасивый. Нет, не… Ха-ха, представила! Нет, он даже не пытается, боится, наверное…
Он стоял в коридоре, прижавшись к стене. Потом медленно поплёлся в свою комнату. В голове стучало: «Толстый и бедный. Смешной. Чел».
Дмитрий, глядя в потолок:
«Ну да. А кто я ещё? Принц? Она видит меня насквозь. И правильно. Я и есть толстый бедный чел, который радуется, когда красивая девчонка просто не плюётся в его сторону. Надо спуститься с небес. Но как же хочется верить, что может быть… что она разглядит… нет, Димка, не дури.
Связь с матерью была на нуле, стипендия крошечная. Яна стояла у кассы в магазине, пересчитывая мелочь, и поняла, что не хватает даже на пачку самой дешёвой лапши.
— Всё в порядке? — услышала она за спиной голос Дмитрия. Он оказался тут же, с корзинкой, где лежали хлеб по красной цене и какой-то мясо.
Яна, стиснув зубы, кивнула. Гордость горела в ней, но реальность была сильнее.
— Дим, — сказала она, отвернувшись. — Можно занять? Тыщу.
— Да без вопросов! — оживился он. — Вот, держи две. Мало ли.
Он отдал деньги, не глядя, будто боялся, что она передумает. И в этот момент что-то надломилось. Не в нём. В ней.
«Он последние отдаёт, дурак, — подумала она с какой-то едкой жалостью. — А я его за человека не считаю».
— Спасибо, — тихо сказала она. Я верну.
— Не торопись, — улыбнулся он, и улыбка была кривой, несчастливой. — У меня ещё есть.
Яна, той же ночью:
«Шёрт. Он же реально на последнем живёт. Эти накопления — они же кончатся. А он не работает. Что он будет делать? А что буду делать я? Нафиг я сюда ввязалась? Но куда идти? У него хоть искренне. Дурацко, нелепо, но искренне. Он не как тот Серёга, который смотрит, как на кусок мяса. Дмитрий… он как преданный пёс. И это самое противное».
Она чувствовала, как в неё въедается гадкое, удобное чувство власти. Он зависим от её присутствия. Она зависима от его жилья.
А тем временем её мать, Алёна Викторовна, уже знала, где её искать. Кто-то из подруг рассказал.
— Алёна Викторовна, вы хоть поговорите с Яной! Она вообще с каким-то мужиком непонятным жить стала!
— С каким мужиком? Где?
— Да в той же пятиэтажке, где и я. Только подъезд, кажется, третий. Она говорила, что на втором этаже, у толстяка какого-то.
На следующее утро она с Сергеем поехали. Поговорив с бабушкой на лавочке, узнал ключевую деталь: «А, Димочка с второго этажа? Тихий жирдяй. Вчера вроде с девочкой молодой продукты нёс...».
И вот звонок в дверь, и на пороге — элегантная, ухоженная женщина за сорок с лицом, перекошенным от смеси тревоги и гнева. За ней маячил Сергей, спортивный, с короткой стрижкой, в дорогой куртке.
— Яна! Что за безобразие! Ты живёшь с… — мать заглянула за дочь и увидела Дмитрия, который в растянутых трениках и с ложкой в руке вышел посмотреть, кто пришёл. Её лицо стало маской отвращения. — С этим?
Дмитрий, стоял. На ложке болтался одинокий пельмень.
— Здравствуйте, — пробормотал он. — Я… мы… пельмени готовим. Вы не хотите? Их много.
Этот нелепый вопрос повис в воздухе.
— Ты что, совсем идиот? — фыркнул Сергей, оглядывая убогую прихожую.
— Лучше пельмени, чем чужие руки на моих плечах, — холодно парировала Яна, блокируя проход.
— Доченька, он тебя... он что, тебя...
— Он мне предлагает пельмени и чай, — отрезала Яна. — А твой мужчина предлагал мне «по-отечески» помассировать спину, когда ты засыпала. Разница чувствуется?
Сергей нахмурился:
— Яна, хватит ерунды! Идём домой. Бросишь эти благородные порывы спасать убогих. Тут же воняет безнадёгой.
Дмитрий покраснел, потом побледнел. Он открыл рот:
— Воняет… тушёнкой. Я её три часа тушил. Она, может, и не пахнет надеждой, но зато съедобная...
— Дмитрий, иди на кухню, пожалуйста, — тихо сказала Яна.
Он послушно, как ребёнок, развернулся и ушёл, унося свою ложку с пельменем как жезл печального полномочия.
— Видишь? — сказала Яна матери. — Он меня слушает. А ваш Сергей меня щупает, когда ты не видишь.
Мать остолбенела, глядя то на дочь, то в спину уходящего Дмитрия. Сергей начал что-то оправдываться.
— Ты предпочитаешь этого… этого человека, нормальной жизни? — прошептала она.
— На данный момент — да, — ответила Яна и закрыла дверь.
Она облокотилась на косяк, слушая, как за дверью умолкают шаги. Сердце колотилось. Она только что защитила Дмитрия. Почему?
Он стоял на кухне, сжимая ложку.
— Прости, — сказал он. — Я… я опозорил тебя.
— Не ты, — бросила она. — Иди ужинай.
Дмитрий, позже:
«Её мать. Она думает, я стремный. Ну, она права, в общем-то. Какой я тебе мужчина, Яна? Ни работы, ни вида. Спасибо, что защитила. Хоть на секунду почувствовал… нет, неважно. Надо что-то делать. Может, работу найти? Но кто меня возьмёт? Пять лет вне всего. Всё, Димка, ты достиг дна.
Он тихо заплакал, уткнувшись лицом в подушку.
Через пару дней Яна привела подруг — Алису и Марину. Девушки влетели в квартиру, как ураган — с нарочитым смехом, духами и оценивающими взглядами.
— Ну, ты даёшь, Янка! — фыркнула Сашка, с отвращением осматривая квартиру.
Дмитрий был в своей «лучшей» рубашке, но всё равно выглядел как клоун на детском утреннике.
— Привет, девчонки! — Я слышал, вы учитесь с Яной на дизайнеров? Круто! Я тут тоже когда-то чертил…
— Ага, видно, — саркастически протянула Марина, разглядывая криво повешенные полки. — Фирменный стиль — «советская разруха».
— Чай будет? — спросил он, стараясь сохранить лицо.
— Не, мы по делу, — отмахнулась Алиса. — Ян, поехали в ТЦ, там скидки. Ты с нами?
— Нет, я тут останусь, — неожиданно для себя сказала она. — Устала.
Подруги обменялись красноречивыми взглядами. «Ты серьёзно?» — прочитала Яна в глазах Марины.
Когда они ушли, в квартире повисла тишина.
— Они… очень энергичные. Я чувствовал себя как экспонат в музее современного… чего-нибудь не очень понятного.
— Они стэйрвы, — просто сказала Яна, — Марина вообще считает, что если у мужчины нет машины, то это не мужчина, а биологическая единица.
— Ой, — Дмитрий потер лоб. — Значит, я даже не единица. Я, наверное, дробь. Одна вторая. Или одна сотая.
— Не глупи, — сказала Яна, но в углу её рта дрогнула усмешка. — Ты целая единица. Просто… специфическая.
— Спасибо, — он неуверенно улыбнулся. — Яна, а давай сходим куда-нибудь? В кино. Я оплачу.
— Дим, — она взглянула на него. — Это же твои последние деньги.
— Ну и что? — он развёл руками. — Деньги приходят и уходят. А возможность сходить в кино с единственным человеком, который не считает меня дробью… она может и не повториться. Это как в аниме: «Шанс выпадает лишь раз в жизни!».
— Ты сейчас процитировал что-то, да? — спросила Яна, поднимая бровь.
— Возможно, — он смущённо потупился.
— Ладно, — сдалась она. — Только не на комедию. Ненавижу, когда меня заставляют смеяться по расписанию.
— Есть! — он оживился. — Ужастик про ведьму! Там к главному герою приходит ведьма и почему-то не отпускает его.
Яна посмотрела на него, и ей вдруг стало одновременно смешно и горько.
— Идеально, — сказала она. — Идём на твою ведьму.
В кинотеатре Дмитрий волновался, как подросток. Он сидел рядом, и Яна чувствовала его тепло, запах дешёвого одеколона и немытого тела.
Фильм был дурацкий, но она иногда смеялась.
После кино они шли по ночным улицам.
— Я сегодня счастливый, — вдруг сказал Дмитрий, не глядя на неё. — Как будто мне снова восемнадцать. Только в восемнадцать у меня не было такой красивой спутницы.
— Дим, не надо, — сказала она.
— Знаю, знаю, — он вздохнул. — Я не строю иллюзий. Просто констатирую факт. Ты для меня как из другого измерения. Я знаю, что это ненадолго. И знаю, что я тебе не пара. Я даже не друг. Я… фон.
Он говорил это без обиды, с каким-то странным спокойствием.
— Почему ты не работаешь? — спросила она, сама не ожидая такого вопроса.
Меня уволили пять лет назад с позором — завалил проект. И всё. Как будто крылья сломали. Но остались деньги. Я решил: поживу на них, а там… а там как-то втянулся. Сидеть дома безопасно. Никто не оценивает, не смеётся.
— А что ты любишь? Кроме аниме? — спросила она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно.
— Я люблю смотреть на людей, — сказал он просто. — Из окна. Вот идут — спешат, смеются, ругаются. А я наблюдатель. Мне нравится придумывать им истории. Вот и про тебя придумал, когда увидел в первый раз.
— И какая история?
— Что ты принцесса, которую заколдовали. И твой замок — это хрущёвка, а страж — толстый неудачник, который должен тебя охранять, пока чары не спадут.
Он сказал это так серьёзно, что у Яны комок подступил к горлу. Не от романтики. От какой-то невероятной, несправедливой грусти.
— Я не принцесса, — тихо сказала она. — Я стэйрва. Использую тебя.
— Я знаю. Но даже быть использованным тобой — это больше, чем я заслуживаю.
Она остановилась и посмотрела на него. При свете фонаря его лицо казалось ещё более несчастным.
— Не говори так, — резко сказала она. — Ты… ты хороший, Дмитрий. Просто запутавшийся.
Он улыбнулся, и в этой улыбке была вся его сломленность.
— Спасибо, Яна. За эти слова. Их мне хватит надолго.
Они дошли до дома молча. И когда она ложилась на диван, то думала не о том, как бы поскорее уйти, а о том, что его тихие шаги за стеной почему-то не раздражают, а успокаивают.
«Надолго» оказалось неделей. Наступил день, когда Дмитрий, рыская в шкафу, сказал:
— Ян, ты не видела мою синюю толстовку?
Она, сидя за ноутбуком, равнодушно помотала головой. Потом увидела его лицо и что-то поняла.
— Что-то случилось?
— Да нет, мелочи, — он махнул рукой, но был бледен. — Просто, видимо, совсем скоро придётся идти в мир. А в мир без брони нельзя.
Она встала, подошла к нему.
— Деньги кончились?
Он кивнул, не глядя.
— Осталось тысяч тридцать. На коммуналку и еду.
Он попытался улыбнуться:
— Ну, зато теперь есть стимул! Может, в охранники возьмут. Я грозный.
Он сделал «грозное» лицо, и это было так жалко и смешно, что у Яны сжалось сердце.
В тот вечер она позвонила матери. Разговор был коротким: «Забирай меня. Да, завтра. Спасибо».
Она положила трубку и долго смотрела в окно. Потом пошла на кухню, где Дмитрий, как обычно, ставил чайник.
— Дим, я завтра ухожу.
Он замер, держа в руке две кружки.
— А… — выдавил он. — Ну, хорошо. Мириться — это правильно. Мама есть мама.
— Я не из-за этого, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты не можешь меня содержать. И я не могу сидеть у тебя на шее, когда у тебя последнее. Это подло.
— Для меня это не подло! — Для меня это были лучшие недели за последние годы! Пусть я смешной, пусть толстый, пусть нищий! Но я был нужен! Я приходил домой и знал, что ты тут! Я покупал картошку и думал: «Сейчас она обрадуется». Я был… почти человеком.
— Я тебя использую, Дмитрий! — закричала она в ответ, и в её крике была и злость, и боль, и что-то ещё. — Я над тобой смеюсь с подругами! Я терплю тебя, потому что мне некуда деваться! Ты мне не нравишься! Понимаешь? Ты не нравишься! Ты старый, некрасивый, бедный! И ты должен меня ненавидеть за это!
Он обернулся. Лицо было мокрым от слёз.
— Я не могу тебя ненавидеть, — прошептал он. — Я тебя люблю.
Прозвучало это настолько просто и страшно, что Яна отшатнулась.
— Ты не любишь. Ты любишь образ. Красивую девушку в своей квартире. Ты даже не знаешь меня!
— Знаю, — покачал головой он. — Знаю, что ты грубишь, когда боишься. Знаю, что ты врешь, говоря, что не боишься ужастиков, и потом всю ночь спишь со светом в телефоне. Знаю, что когда ты злишься, у тебя дергается левая бровь, а когда грустишь — ты рисуешь в блокноте одинаковые спирали. Этого достаточно для любви. Для моей, во всяком случае.
Она не могла говорить. Ком в горле перекрывал дыхание.
— Я уйду завтра, — выдохнула она, уже без сил.
— Я знаю, — кивнул он. — И правильно. Мой мир — это развалины. А твой — впереди. Там, где нет ни пельменей на ужин, ни смешных толстяков с дурацкими шутками.
— Спасибо, что была. Даже если это была не любовь, а только её тень. Для меня это было светом.
— Перестань, — её голос сорвался. — Не делай из этого красивую трагедию. Это просто… глупая ситуация.
— Самые настоящие трагедии всегда немного глупые, — улыбнулся он. — И в этом их прелесть.
Утром она собрала вещи. Он помогал молча, завязал ей шнурок на ботинке, когда она наклонялась, и его голова с залысинами была так близко, так беззащитна…
Она вышла и не оглянулась. Потому что знала — если оглянется, увидит его в дверном проёме, одного, на фоне пустой квартиры, и не сможет уйти. А уйти надо. Для них обоих.
Яна, спустя месяц, в своей комнате у матери:
«Он написал. Раз. «Привет, как дела? Устроился грузчиком в магазин. Тяжело, но ничего». Я не ответила. Не могу. Это как рану ковырять. Иногда вижу в толпе похожих на него — полных, невзрачных мужчин — и сердце ёкает. Я не любила его. Но что-то было. Что-то важное. Он научил меня, что доброта бывает без причины и что смешной неудачник может быть самым сильным человеком, потому что выносит своё одиночество, не озлобившись.
Дмитрий, вечером после смены:
«Болят руки, спина. Но зато есть деньги. На пельмени . Иногда покупаю и ем один. Вспоминаю. Не жалею ни о чём. Она была как комета — яркая, ослепительная, пролетела и исчезла.
Он ставит чайник, садится за стол в тишине двухкомнатной квартиры и включает аниме. Герои кричат, сражаются, влюбляются. А за окном темнеет московское небо, и где-то там, в другом конце города, живёт девушка, которую он любил. И, кажется, это уже не так грустно. Потому что это было. И это — уже много.