— Весы испортились, — сказала она, нахмурившись и поправляя пояс халата. — Не может быть. Я за неделю не могла столько набрать. Это всё халат… и завтрак.
Муж сидел за столом, щёлкал ложкой по кружке, не поднимая глаз.
— Конечно, халат виноват. У него, поди, подкладка свинцовая, — пробурчал он.
Она повернулась — медленно, будто от слова «свинцовая» в комнате похолодало.
— Ты опять издеваешься?
Он пожал плечами, открыл газету. С виду спокойный, но уголок рта дёрнулся.
— Я шучу.
— Да я вижу, — сухо сказала она и встала к окну. За стеклом — серое небо, мокрые листья по асфальту. Татьяна машинально стёрла след от ладони на подоконнике, но пятно всё равно проступало. Как всегда — вроде стерла, а остаётся.
На кухне стоял запах остывшего кофе и чего-то подгоревшего из кастрюли. Утро вторника всегда казалось ей одинаковым — будничным, скучным, липким.
— Ты сегодня к Варе опять? — спросил он, не поднимая глаз от газеты.
— Нет, к врачу.
— Опять?
— А тебе что, жалко?
Он помолчал. Гул стиральной машины за стеной стих, стало слышно, как за окном кто-то ругается на парковке.
— Нет, не жалко, — тихо сказал он. — Просто… ты туда чаще, чем к кому-либо.
Татьяна посмотрела на него, но он уже сделал вид, что читает. Она знала это «читаю»: страница не переворачивается, глаза не бегают. Просто отгородился.
— Может, я просто устала, — сказала она в полголоса. — Иногда женщина тоже имеет право на усталость, не думаешь?
— Устала? От чего? От всего готового?
Слова ударили неожиданно резко. Она даже вздрогнула.
— Готового? — повторила. — Это ты про себя сейчас? Про тебя — готового?
Он вскинул взгляд.
— Ну а что? Дом, еда, тепло, всё как часы. Тебе скучно, вот и сочиняешь усталость.
Она молчала, потом взяла кружку, ополоснула и поставила сушиться. Так тише. Так безопаснее.
Эта сцена повторялась сотни раз — только повод менялся. Иногда весы, иногда каша недосолена, или чай остыл, или халат не тот. Поводы — случайные, результат — один.
— Ты видел, как у соседей ремонт сделали? — вдруг сказала она.
— Видел.
— Красиво. У них прям уютно.
— Ну иди к ним жить, — буркнул он, снова спрятавшись в газету.
Молчание стало вязким, как манная каша. В комнате было тихо, слышно только, как за стеной скрипит кровать у соседей — опять ругаются.
Татьяна отошла к окну, отдёрнула занавеску. На улице слякоть, промозглый холод. Люди спешат, кто-то чистит машину от грязного снега. Мир — обычный, а внутри всё дрожит, как лампочка перед тем, как перегореть.
Она вспомнила, как раньше они смеялись. Утром спорили, кто первый в ванну. Он приносил кофе в постель, без сахара — она так любила. Теперь — тишина и сарказм.
— Может, мне купить новые весы? — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Купи, если делать нечего. Только учти, вес от этого не изменится.
Он даже не заметил, как она села на стул и спрятала лицо в ладонях.
— Ты думаешь, я про цифры? — спросила тихо. — Я, между прочим, про совсем другое.
— А я думаю, ты раздуваешь пустяки.
Она встала. Движение резкое, чай в чашке плеснул на скатерть.
— Тебя всё устраивает, да? Что я словно мебель?
— Перестань драматизировать.
— Откуда тебе знать, что у меня внутри, если ты со мной даже не разговариваешь! — в голосе дрогнул металл.
Он открыл рот, но замолчал. Потом встал, взял со стола пальто и ушёл, хлопнув дверью.
После этого стихло всё. Даже часы перестали тикать. Только скрип половиц, когда она подошла к весам и снова встала босиком.
— Девяносто два, — прошептала. — Бред какой…
Потом посмотрела в зеркало. Лицо уставшее, халат сбился, волосы в беспорядке. Всё та же женщина, которая когда-то смеялась над ерундой. Где она теперь?
Звонок телефона заставил вздрогнуть.
— Алло, Тань, — голос Вари. — Ну что, ты его всё‑таки убила?
— Почти, — горько усмехнулась она. — Словами.
— О, это хуже. Ты держись, ладно? Приди ко мне вечером, посидим.
— Не могу, — сказала Татьяна. — Надо… разобраться.
Она выключила телефон, присела к окну. На подоконнике стоял кактус, который он когда-то подарил. Цветок засох, но всё ещё торчал, будто напоминание.
Вечером он вернулся молча. Снял куртку, подошёл к холодильнику.
— Поесть есть?
— Там котлеты.
— Холодные?
— Разогрей.
Он закрыл дверцу слишком резко, так что банки загремели.
— Может, хватит обижаться, а?
Она положила книгу на стол.
— А может, хватит делать вид, что всё нормально.
Он подошёл ближе, посмотрел в упор.
— Ты чего хочешь, Тань? Сцен?
— Я хочу, чтобы ты хотя бы заметил, что мы живём как соседи.
В ответ — смешок. Тот самый, ленивый, когда не верит ни слову.
— Соседи тоже вместе живут. И ничего.
— Да, — тихо сказала она. — Только у них жизнь не мимо проходит.
Она повернулась к окну, и вдруг ощутила укол — не злости, а решимости. Впервые за долгое время.
Он ушёл спать, а Татьяна осталась на кухне. Достала из кладовки старую коробку. Пальцы дрожали, пока вытаскивала что-то из глубины.
Письмо. Пожелтевшее. Пахло пылью и чем-то забытым — как старый шкаф в библиотеке.
На конверте его почерк. Двадцать два года назад.
«Тане. Если вдруг когда-то мы перестанем понимать друг друга…»
Она не стала читать дальше. Просто сидела, обхватив конверт руками. Где тот мужчина, что писал это? Где та женщина, что верила каждому слову?
Из спальни донёсся его храп. Ровный, уверенный. Всё под контролем, всё как всегда.
Она встала, накинула пальто. В прихожей заклинил замок, как назло. Покрутила ключ несколько раз, дверь не поддалась.
— Чёрт, — прошептала.
Скрипнула ручка спальни.
— Ты куда? — спросил он, заспанный.
— Выйду. Надо проветриться.
— Ночь уже, — пробурчал. — Сядь, поспи. Утром само пройдёт.
Она посмотрела на него — в пижаме, с равнодушным лицом — и вдруг поняла, что это «утром пройдёт» и есть суть всех их лет. Всего брака. Всех слов без смысла.
Он ушёл обратно в спальню. А она всё стояла в прихожей, прижимая письмо к груди, и никак не могла решить — остаться или всё-таки повернуть ключ сильнее.
Утро началось с запаха сырости и глухого звука дождя по подоконнику. Серое, вялое, как будто само не хотело вставать. На кухне — та же чашка, тот же халат, те же весы у стены. Только Татьяна — другая.
Она уже решила.
Он ещё спал. Лицо спокойное, как будто ничего вчера не случилось. А внутри у неё гудело, как непогашенный чайник: усталая злость перемешалась со страхом и облегчением.
Татьяна тихо поставила чайник. Скрипнула дверца шкафа, ложка звякнула. Всё было так буднично, что даже смешно — будто новое начинается через овсянку.
— Ты рано, — голос за спиной. Он стоял в дверях, растрёпанный, сонный.
— Не спится, — ответила она. — Весы проверить решила.
Он ухмыльнулся.
— Не надоело глупец? Вчера же разобрались.
— Нет, — сказала она спокойно, — вчера мы как раз ничего не разобрали. Ты просто хлопнул дверью.
Пауза. Он почесал затылок, сел за стол.
— Ну извини. Я был не в духе. У всех бывает.
— Двадцать лет быть не в духе? — её голос звучал тихо, но от этого только острее. — Ты вообще замечал, как мы живём?
— Ты опять туда же, — вздохнул он. — Давай без философии, ладно?
Она поставила перед ним кружку. На поверхности чая блестели пузырьки, как мишень.
— Без философии, говоришь… — Татьяна усмехнулась. — Тогда, может, просто цифры. Девяносто два.
Он удивлённо поднял брови.
— Чего девяносто два?
— Килограмма. Помнишь, как ты вчера сказал про халат? А знаешь, что самое интересное? Я ночью взвесилась без него. Та же цифра.
— Ну и что? — пожав плечами, сказал он. — Возраст, обмен веществ. Чего ты хочешь от меня?
— Не от тебя, — ответила она. — От себя.
С этими словами она достала из сумки папку. На стол легли документы и ключи — от квартиры, от дачи, даже от машины, которую он когда-то ей подарил «на день весёлого настроения».
Он сначала не понял. Потом замер.
— Это шутка?
— Нет. Я сегодня иду к Варьке. Потом к сестре. Найду, где пожить.
— Подожди, — он поднялся. — С чего вдруг такие глупости?
— Не вдруг, — сказала она. — Просто ты всё время думаешь, что я никуда не денусь. А я устала быть мебелью.
Он подошёл ближе, остановился в шаге.
— Из-за вчерашних слов? Да брось! Я же так, по привычке...
— Вот именно — по привычке, — перебила она. — Ты давно живёшь не со мной, а с привычкой. Тебя устраивает тишина, холодильник и то, что я не спорю.
Он смотрел, как она застёгивает пальто.
— И что дальше? Уйдёшь — и что? Новая жизнь? Любовь? Вечера с чаем и кошкой? — ирония в его голосе звенела, как ложка о край стакана.
— Пусть хоть тишина, но настоящая, — спокойно сказала Татьяна. — А не как у нас: живём рядом и будто стены между нами.
Он сел, потер виски, медленно, будто время тянул.
— Ты с ума сошла. Люди не уходят из‑за весов.
— Люди уходят, когда всё внутри перевешивает, — ответила она.
Тишина снова наполнила кухню. Часы тикали громко, будто отсчитывали секунды до чего-то важного.
Она подошла к полке, взяла конверт — то старое письмо. Положила перед ним.
— Прочитай.
Он медленно развернул. Немного помолчал, пробежал глазами и осёкся.
— Это... когда я тебе писал... в тот год, когда ты в роддоме лежала?
— Угу. Когда ты писал: «Если мы перестанем понимать друг друга — я первым попытаюсь всё исправить». Помнишь?
Он сглотнул.
— Не помню, — сказал тихо. — Я был другим тогда.
— А я — той, — ответила она. — До вчерашнего утра.
Она накинула шарф, схватила сумку. Замок снова заедал, как нарочно. Он подошёл, помог, и дверь щёлкнула.
В этот момент она почти сдалась — всё внутри замерло, сердце билось, будто спрашивало: «Правда ли?»
Но взгляд его был усталый, жалкий, не тёплый. И ответ сам собой сложился. Да, правда.
На лестнице пахло мокрой шерстью и плесенью. Лампочка моргала. Татьяна спускалась медленно, чувствуя, как каждый шаг будто счищает слой старой жизни.
Во дворе ветер мотал голые ветки. Она подняла воротник. Телефон завибрировал — «Варя». Не взяла. Хотелось тишины.
На остановке грязный снег, очередь к автобусу. Все куда-то спешат, разговаривают, толкаются. Живут. А она будто заново училась дышать.
В автобусе села у окна. За стеклом — мокрый город, витрины, троллейбусы со вспышками фар.
Рядом пожилая женщина вздыхала тяжело, держа пакет с хлебом.
— Эх, всё одно и то же... — тихо сказала та.
Татьяна глянула на неё и вдруг улыбнулась. — Уже нет, — сказала она.
К полудню добралась до приятельницы. Варя встретила в халате, как всегда, но обняла крепко.
— Ну наконец-то, — сказала она. — Я уж знала, что этот день придёт.
— Какой ещё день?
— Когда ты перестанешь взвешивать не килограммы, а чужие ожидания.
Татьяна усмехнулась. Варя умела сказать в точку.
Они говорили долго, пили чай, смотрели в окно. Потом Татьяна дала телефон и сказала:
— Позвони, если вдруг я сорвусь обратно.
— Не сорвёшься, — уверенно ответила Варя. — Ты уже ушла.
Поздним вечером, вернувшись в съёмную квартиру, Татьяна включила настольную лампу. Свет мягко падал на стену.
Она достала из сумки старые весы. Поставила на пол. Наступила — стрелка дрожала, потом остановилась.
Тот же вес.
Татьяна хмыкнула, но на этот раз без обиды. Вдохнула глубоко, потом засмеялась тихо, впервые за много лет.
Телефон мигнул сообщением:
«Если хочешь поговорить — я рядом».
От него.
Она долго смотрела на экран. Потом медленно стерла сообщение.
Пусть рядом, но теперь — вне её жизни.
На улице пошёл первый снег. Белый, чистый, как лист без чернил.
Татьяна вышла на балкон, вдохнула холод. Мир был тот же, но внутри что-то поменялось решительно и необратимо.
Наверное, это и есть настоящая лёгкость — та, что не измеришь килограммами.
Она стояла, пока пальцы не замёрзли, и шепнула:
— Всё.
За стеной тихо тикали часы — но теперь этот звук не раздражал, а успокаивал.
И где-то там вдали, на кухне их старой квартиры, он, возможно, впервые задумался, почему весы показывают одинаково, даже когда человек уходит.
Конец.***