— Ты опять под диван заглядывал? — её голос прозвучал ровно, но в нём было что-то холодное, как сквозняк. — Конфетти до сих пор находишь? Это ты плохо пылесосил. Переделывай.
Он стоял у стены, с пылесосом в руках, провод мотался у ног, как сердитая змея.
— Лена, я уже всё сделал, — выдохнул он. — Что ты ко мне прицепилась с этим диваном?
— Потому что делай нормально, если взялся, — она закрыла ноутбук, встала, подошла ближе. — Там всё блестит до сих пор, посмотри сам. Я тебе не дворецкий, чтобы потом за тобой…
Он повернулся, хотел отшутиться, но по взгляду понял — не тот день. Её глаза были усталыми, с красноватой полоской по краю, и взглядом она будто держала его на расстоянии.
— Ну, давай, я сейчас доубираю, — примирительно сказал он.
— Не надо «доубираю», делай сразу как человек. — Она вздохнула, достала тряпку из тумбочки и положила рядом на стол. — Я же не с потолка это беру. Вечно одно и то же.
Он промолчал, включил пылесос снова. Гул заполнил комнату, перебивая её дыхание, капающий кран и звук телевизора из соседней — кто-то там громко спорил про погоду в студии. В воздухе пахло остывшим кофе.
###
Она стояла на кухне, чуть облокотившись на столешницу, и смотрела в окно. Четыре часа дня — а уже темнота, серая, вязкая. За окном мокрый асфальт поблёскивал от фонарей, ветер гнал редкий снег.
Пылесос заглох. Тишина повисла.
— Проверяй, — сказал он, входя на кухню с лёгким вызовом. — Всё чисто.
— Проверю, — она сдвинула чашку, взяла салфетку, машинально вытерла стол. — Если хоть одно… вот хоть одно найду — сам будешь ужин готовить.
Он усмехнулся:
— А я, может, и не против.
— Это нужно говорить тогда, когда ты действительно не против, — отрезала она. — А не так, с ухмылкой.
— Да ты всё воспринимаешь в штыки. Шутку тоже нельзя?
— Шутки у тебя одни и те же.
Он вздохнул, сел. Плечи опустились, взгляд уткнулся в стол. Ему вдруг стало обидно за этот диван, за конфетти, за весь этот бесконечный круг.
###
Когда-то это всё было по-другому. Она смеялась, легко сбрасывала пыль с подоконника и говорила «ладно, потом», а он приносил домой цветы и рассказывал, как забавно в автобусе старичок спорил с девицей про место. Сейчас всё сдулось, как шарик после праздника. Только блёстки остались под диваном — память о радости.
Лена зашла в комнату. Наклонилась, заглянула.
— Вот, — сказала тихо, но с уколом. — Видишь?
Он подошёл ближе. На ковре, возле ножки дивана, действительно лежало парочку блестящих бумажек. Красная, синяя. Казалось, они светятся, несмотря на сумрак.
— Может, от старого Нового года остались, — попытался он спокойно.
— Ага. От двадцать третьего февраля, наверное, — сказала она, выпрямляясь. — Сколько можно одно и то же повторять?
— Знаешь, — он наконец не выдержал, — может, дело уже не в пыли и не в конфетти, а в тебе?
— В смысле — во мне? — она замерла.
— В прямом. Ты как будто специально ищешь, где докопаться. Раньше… — он запнулся, видя её лицо.
— Раньше я просто молчала. А теперь говорить начала. Нравится?
Он подошёл ближе, хотел что-то ответить, но слова застряли. Слышно стало, как стиральная машина загудела в ванной. Монотонно, настойчиво. Как будто подхватывала их разговор и крутила, пока не вымоет остатки терпения.
###
Позже, за ужином, они ели молча. Он — макароны с подгоревшей котлетой. Она — только чай, без сахара.
Телевизор бубнил где-то в углу.
Он зло вилкой толкал еду, а потом вдруг сказал:
— Мы больше ни о чём не можем спокойно поговорить.
— Потому что ты не слышишь, — устало ответила она. — Ты всегда слышишь только себя.
— Да я, между прочим, всё делаю. И по дому, и вообще. Ты просто... не видишь.
— А что я вижу, Саша? Что всё у нас наполовину. Всё. Даже уборка — наполовину. Даже разговоры — лишь до первой искры.
Он хотел сказать «перегибаешь», но промолчал. Вилка скользнула из пальцев и с грохотом упала на пол.
Лена не шевельнулась. Только посмотрела.
— Подними, — тихо сказала она.
Он нагнулся. И вдруг — что‑то в нём сжалось, будто нитка порвалась. Поднял вилку, положил на стол. Потом медленно сел и, не глядя на неё, выдохнул:
— Я устал.
— От чего? От меня? — её голос стал ровным, почти спокойным.
— От молчания. От этого всего. Как будто мы не живём, а пересчитываем кружки да пятна на скатерти.
— Ну, не знаю, — она пожала плечами. — Я вот живу. Стараюсь, чтобы дом был в порядке. А ты даже этого не замечаешь.
Он снова хотел сказать что-то, но в коридоре вдруг зазвенел звонок.
Резко, громко, будто ножом по стеклу.
Они переглянулись.
— Кого там принесло в такую тьму… — пробормотала она.
Он встал, пошёл к двери. Свет в прихожей вспыхнул жёлтым пятном, падая на его плечи. С того места, где сидела Лена, видны были только его шаги — тень по стене и звук защёлки.
— Кто там? — спросил он.
Ответа не было. Только тихий шорох.
Он открыл дверь, выглянул в полумрак подъезда. Воздух был влажный, тянуло сыростью. Запах мокрой шерсти от валявшегося коврика ударил в нос. Никого. Только лестничная площадка, пятно света и серый конверт на коврике у двери.
— Лена, глянь… — сказал он, нагибаясь.
— Что там? — она уже стояла в коридоре, прижимая халат.
Он поднял конверт. Без марки, без имени, только одна строчка красной ручкой: *Под диваном не всё ты вычистил.*
Молча переглянулись.
В глазах Лены дрогнуло что-то между страхом и раздражением.
— Это твоя шутка? — резко спросила она.
— Да я-то тут при чём?! — он вскинул конверт. — Я вообще понятия не имею…
— Может, соседи, опять что-то придумали… — начала она, но голос дрогнул.
Он открыл конверт. Внутри было фото. Маленькое, старое, чуть выцветшее. Она — лет на двадцать моложе, в голубом платье. Рядом — мужчина, не он. Сидят за столом, смеются.
Комната наполнилась гулом, будто с потолка посыпались голоса.
Лена выдохнула:
— Откуда это?..
— Я хотел бы это у тебя спросить, — сказал он тихо, но в голосе была сталь.
Она не отводила взгляда. Только губы чуть дрогнули, как от холода.
Гул стиральной машины вдруг стих — как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Тишина стала звенеть.
Он положил фото на обувницу, глянул на неё.
— Мы слишком хорошо чистим прошлое, Лена, — сказал он. — А оно всё равно возвращается. Даже под диваном.
Она сделала шаг назад. Потом второй.
— Я тебе всё объясню…
Он молча повернулся.
Его тень метнулась мимо стены и замерла у двери в комнату.
Телевизор внезапно вспыхнул — тот самый канал, где спорили про погоду, но теперь ведущая говорила тихо, почти шёпотом:
— Иногда то, что мы прячем, само находит дорогу домой.
Лена стояла, не дыша, глядя на конверт у него в руке.
Он не спал почти всю ночь. Телевизор выключен, свет погашен, только тикают часы и что-то щёлкает в кухне — капает кран. Фотография лежит на столе, как гвоздь в доске. Маленькая, старая, но совсем не стерлась. Главное — она смеётся. Не с ним.
Лена уснула на диване, укрывшись пледом, будто хотела спрятаться. Утром он встал раньше. Налил себе чай, горький, без сахара. В окне серело, промозглый январь с мокрым снегом. У подъезда машина жужжала, хозяин чистил стёкла скребком — звук резкий, раздражающий, как сама ситуация.
— Где ты его взял? — её голос прозвучал за спиной тихо, но твёрдо.
Он не обернулся.
— Там, где его кто-то оставил.
— Это не то, что ты думаешь.
— А ты откуда знаешь, что я думаю?
— Потому что ты сидишь с этой физиономией, как будто я тебя предала. А ничего такого не было.
Он положил ложку на блюдце.
— Тогда объясни. Кто он?
— Старый знакомый. Мы вместе работали. — Она прошла к окну, словно хотела сменить тему. — Фотография старая. Наверное, кто-то из коллег вытащил из архива.
— Зачем — под дверь? — он поднял глаза. — И почему ты сразу поняла, какая это фотография, если ты её не видела десятки лет?
Пауза. Она стояла у окна, глядя, как по стеклу стекают серые капли.
— Я просто узнала себя. И платье. Я тогда сама его шила.
— Лена... — он устало провёл рукой по лицу. — Сколько можно ходить вокруг да около?
Она повернулась. Взгляд стал быстрым, острым.
— Ты хочешь конфликт? Получишь. Да, это был Андрей. У нас тогда... — Она замялась. — Тогда я поняла, что живу рядом с человеком, который всё делает «наполовину». И просто хотела почувствовать, что меня видят.
Молчание стало тяжёлым, как простыня после дождя.
— И почувствовала? — спросил он медленно.
— Да. А потом пожалела. — Она присела на стул. — Это было больше двадцати лет назад, Саша.
Он смотрел на неё, будто впервые видел.
— А я всё это время… — он усмехнулся. — Всё пылесосил, да?
— Не надо, — тихо сказала она. — Не смей превращать всё в сарказм.
Он молчал. Внутри глухо стучало одно и то же слово: *всё*.
Всё, чем они жили. Всё — мимо, вполсилы, на полуслове.
###
К полудню дом замолчал. Она пошла в магазин, он будто выдохнул. Достал конверт, ещё раз пересмотрел снимок. На обороте, под светом лампы, заметил тёмные линии. Едва различимые, как будто когда-то стёрли карандаш и остался след. Провёл пальцем. Видны буквы: *«Скоро всё вернётся. Не прячься.»*
Он хмыкнул. Кто-то явно играл. Но кто? Соседи? Бред. Дочь? Нет, та в другом городе и в чужие тайны не лезет.
Телефон завибрировал. Сообщение: *«Вы нашли письмо?»*
Номер неизвестный.
Он застыл. Потом машинально написал: *Кто это?*
Ответ пришёл почти сразу: *Вы плохо ищете.*
Он бросил телефон на стол. Несколько секунд просто слушал, как бьётся сердце в ушах.
###
Когда Лена вернулась, он встретил её тоном, каким говорит человек, стоящий на краю.
— Кто ещё знает про это фото?
— Что?
— Не притворяйся. Мне кто-то пишет.
— Пишет? — она ахнула, но быстро собралась. — Может, спам.
Он сунул ей телефон. Она глянула на экран, побледнела.
— Это... невозможно.
— Очень даже возможно, — он усмехнулся. — Кто-то хорошо тебя знает. Или вас обоих.
— «Нас обоих» — это слишком громко, — резко ответила она. — Но если ты хочешь устроить скандал — продолжай.
— Я не скандал ищу, я хочу понять, в какой жизни я жил двадцать лет.
Она отступила к стене.
— Если тебе легче — думай, что я виновата.
— А ты разве не виновата?
— А ты — святой? — вспыхнула она. — Ты сам ни разу не смеялся с другими женщинами, не флиртовал на работе, не исчезал по вечерам? Просто это было удобней не замечать.
Он сжал кулаки.
В этот момент телефон снова завибрировал. *«Открой коробку с игрушками».*
Они оба взглянули на экран.
— Какая ещё коробка? — прошептала она.
Он пошёл в комнату. В углу стояла картонная коробка, старая, потёртая. Её никто не трогал годами. Вместе достали крышку. Внутри — детские рисунки, старый плюшевый медведь, парочка ёлочных игрушек и… маленькая записка.
То же почерк, что и на конверте: *«Вы оба всё время занимались не пылью. Вы — собой. Посмотрите внимательнее.»*
Под запиской — второе фото. Лена и Саша. Молодые, улыбающиеся. За тем же столом. И рядом — тот самый Андрей.
Лена схватила снимок, поднесла к глазам.
— Этого не может быть, — прошептала. — Это глупец монтаж.
Он молчал. В груди полыхало нехорошее чувство. Как будто земля уходит из-под ног.
— Кто-то из родственников? — наконец сказал он. — Или твой Андрей решил поиграть памятью?
— Он умер десять лет назад, — сказала она.
Пауза.
Свет в комнате моргнул. Телефон снова зазвенел. У него, у неё — одновременно.
*«Под диваном теперь больше, чем конфетти.»*
Они переглянулись.
Он встал, подошёл к дивану, медленно опустился на колени. Поднял покрывало. Тень густела, пахло пылью и старой тканью. Рука нащупала пакет. Маленький, плотный. Вытащил. Внутри — связка писем, пожелтевших, с датами конца девяностых. На каждом — женский почерк.
Он посмотрел на неё.
Лена стояла неподвижно, губы побелели.
— Ты знала об этом?
— Нет. Я думала, я всё выбросила…
— «Всё» — у тебя странное слово, — сказал он глухо. — Всегда что-то остаётся.
Он взял верхнее письмо, развернул. Слова размыты, но различимы: *«Если прочитаешь это — значит, я так и не улетела. Мне страшно, Лена. Он сюда придёт.»*
Лена схватилась за стул.
— Это… это не мне…
— Достаточно, — перебил он. — Знаешь, я теперь даже не уверен, чей это дом. И кто мы такие вообще.
Он сел прямо на пол, письма рассыпались вокруг. Она подошла ближе, тихо, будто боялась шороха из-за стен.
— Саша, давай не сейчас. Пожалуйста.
Он поднял на неё глаза.
— Поздно, Лен. Всё уже началось.
Где-то за стеной вдруг раздался лёгкий стук. Один. Второй. Как будто кто-то проверял, слушают ли.
Они замерли. Телефон на столе мигнул новым сообщением:
*«Скоро вы поймёте, кто всё это чистил.»*
Конец 2 части.***