Дождь за окном был таким же монотонным и бесконечным, как и последние семьсот тридцать дней жизни Анны. Она стояла у плиты, помешивая куриный бульон, лёгкий парок от которого запотевал очки. В воздухе витал знакомый коктейль запахов: лекарственная лаванда из аромалампы, сладковатый дух мазей и вот этот, домашний, бульонный — единственное, что напоминало о нормальной жизни.
— Анна! Воды!
Голос из спальни был сухим, требовательным, как щелчок бича. Анна вздрогнула, автоматически поправила хвост и, вытерла руки о фартук, пошла в комнату.
Тамара Петровна сидела в кровати, обложенная подушками, как некая восточная правительница. Её лицо, когда-то красивое и властное, теперь было изрезано морщинами недовольства. Операция на тазобедренном суставе два года назад превратила её из активной, бойкой женщины в узницу этой комнаты и, по её же убеждению, в мученицу, отданную на откуп нерадивой невестке.
— Несешь? Я уже сохну тут! — Тамара Петровна причмокнула губами.
— Несу, несу, мама, — тихо отозвалась Анна, наливая воду из графина в стакан с трубочкой.
Она протянула стакан, стараясь не смотреть в глаза свекрови. Взгляд Тамары Петровны был тяжёлым, оценивающим, всегда ищущим изъян.
— Опять бульон? — свекровь скривилась, сделав глоток. — Уже тошнит от этого бульона. Вика в прошлый раз привозила такой изысканный суп-пюре из тыквы с имбирём… из ресторана. А у тебя вечно курица, курица.
— Врач сказал, что нужно лёгкое, диетическое, — мягко напомнила Анна.
— Что врач понимает! — отмахнулась Тамара Петровна. — Вика говорит, что главное — это настроение и вкусная еда. Она у меня такая заботливая, душевная. Не то что некоторые…
«Некоторые» — это всегда означало Анну. Анна молча взяла пустой стакан. Её руки слегка дрожали от усталости. Ночь была беспокойной, Тамара Петровна звала её три раза: поправить одеяло, принести таблетки (которые, как выяснилось утром, были не нужны), просто потому что стало скучно.
— Кстати, — оживилась свекровь, — Вика звонила. Заедет завтра. У неё дела в этом районе. Так что приготовь что-нибудь… ну, не свой обычный суп. Может, салат какой? И купи торт. Она любит «Прагу».
Анна кивнула, сжав губы. «Дела в районе». Вика, племянница Тамары Петровны, жила в тридцати минутах езды. За два года она «заезжала по делам» раз пятнадцать. Каждый её визит длился час, максимум полтора. Она привозила дорогие, но часто бесполезные подарки: ароматические свечи (у Тамары Петровны аллергия на резкие запахи), книгу в роскошном переплёте (свекровь не читала из-за плохого зрения), тот самый ресторанный суп. Она садилась на краешек кровати, говорила громко, весело, сыпала комплиментами: «Тётя, вы сегодня просто сияете!», «Как хорошо выглядите!», «Какая у вас замечательная невестка, всё у неё так чисто!». Последняя фраза всегда произносилась с лёгкой, едва уловимой иронией, которую ловила только Анна.
А потом Вика уезжала, оставляя после себя шлейф дорогого парфюма и… тяжёлую атмосферу. Потому что следующие несколько дней Тамара Петровна только и делала, что сравнивала.
— Вика такая стильная, а ты вечно в этих своих растянутых штанах.
— Вика с мужем в Италию ездила, а вы с Серёжей даже в Турцию не можете выбраться из-за меня, старухи.
— Вика сразу уловила, какой мне массажёр нужен, а ты всё никак не разберёшься с этими врачами.
Сергей, муж Анны, пытался вставлять слова защиты.
— Мам, Аня день и ночь с тобой. Готовит, убирает, на процедуры возит. Когда она последний раз в кино ходила? Или просто выспалась?
— Никто её не заставляет! — фыркала Тамара Петровна. — Могла бы и сиделку нанять, если ей так тяжело. Наверное, ждёт чего-то за свои труды. Квартирку мою присматривает.
От этих слов у Анны каждый раз сжималось сердце. Она не ждала квартиры. Она искренне хотела помочь, потому что это была мать её мужа, потому что она была одна, потому что так было правильно. Но постоянные упрёки, неблагодарность и это вечное сравнение с идеальной Викой истощали её, высасывали душу по капле.
Она вернулась на кухню, посмотрела на бульон. Руки сами потянулись к телефону. Она открыла переписку с Сергеем. Их последнее сообщение было от него, утром: «Держись, солнышко. Вечером приеду, заберу тебя на часок, прокатимся». Он пытался. Выкраивал минуты, чтобы вывезти её из этого ада, куда их квартира превратилась. Он работал на двух работах, чтобы покрывать расходы на лекарства, процедуры и ещё сохранять возможность снять для них с Аней маленькую однокомнатную квартиру, когда терпение лопалось окончательно. Они жили на два дома: он — между работой, их съёмной «норкой» и матерью, она — практически постоянно здесь, в трёхкомнатной хрущёвке Тамары Петровны, которая пахла болезнью и тоской.
Анна не жаловалась ему в чатах. Она писала: «Всё нормально. Бульон сварила. Мама более-менее». Она боялась давить на него, и так измотанного. Но иногда, как сейчас, ей хотелось крикнуть в бездушный экран: «Я больше не могу! Она снова говорила про квартиру! Она ненавидит меня!»
Она не кричала. Она поставила телефон, взяла нож и начала резать морковь для бульона. Ровные, механические движения успокаивали.
Вечером приехал Сергей. Он выглядел уставшим, но улыбка его, когда он увидел Анну, была по-настоящему тёплой.
— Как дела, главная моя? — обнял он её на кухне, прижав к себе. В его объятиях она на секунду расслабилась, позволив себе почувствовать себя защищённой.
— Нормально, — прошептала она в его грудь.
— Врёшь, — так же тихо сказал он, гладя её по волосам. — Глаза у тебя как у загнанной ланки. Поехали. Мам, мы на полчасика, хорошо? Телефон рядом.
Из спальни донёсся недовольный вздох, но разрешение было дано. Они вышли на улицу. Шёл тот же дождь. Сергей не повёз её в кафе. Он просто медленно ехал по ночному городу, держа её руку в своей.
— Она снова про Вику? — спросил он.
— А когда не про Вику? Завтра она приедет. Нужно купить торт «Прага».
Сергей тяжело вздохнул.
— Знаешь, я сегодня звонил Вике. Спросил, не может ли она в субботу посидеть с мамой, чтобы мы с тобой куда-нибудь выбрались. Она сказала, что у них с мужем корпоратив, и вообще она очень занята.
— Ну конечно, — без эмоций сказала Анна, глядя на бегущие по стеклу капли.
— Аня, — голос Сергея стал серьёзным. — Я всё вижу. Я не слепой. Ты таешь на глазах. Мы должны что-то решать.
— Что мы можем решить, Серёж? Бросить её? Она не ходит. Сама она не сможет.
— Есть сиделки. Пансионаты временного пребывания.
— Ты знаешь, что она ни за что не согласится. И будет потом всем рассказывать, как мы, алчные, сдали её в дом престарелых, чтобы завладеть квартирой.
— Пусть рассказывает! — резко сказал Сергей, ударив рукой по рулю. — Я больше не могу смотреть, как она тебя уничтожает! Ты — самое дорогое, что у меня есть. А она методично, день за днём, убивает в тебе жизнь.
Анна сжала его руку.
— Ничего. Переживём. Она же мама. И она больна. Не совсем в себе, наверное.
Но в глубине души она понимала, что Сергей прав. Тамара Петровна была в здравом уме и твёрдой памяти. Её жестокость была осознанной. И Анна боялась, что однажды её собственное терпение лопнет, и она наговорит такого, после чего пути назад не будет.
Визит Вики прошёл по обычному сценарию. Она влетела, как ураган, в норковой шубке и с огромным букетом гладиолусов (на которые, как знала Анна, у Тамары Петровны тоже была легкая аллергия).
— Тётечка, с днём рождения вас! Ну конечно, я не могла не приехать!
День рождения Тамары Петровны был через неделю, но Вика, видимо, решила отметить его авансом. Она подарила шелковый платок (лежачий больной) и коробку дорогих конфет (при строгой диабетической диете). Пробыла ровно сорок минут. За это время она успела пожаловаться на свою занятость, похвастаться новой машиной мужа и, конечно, восхититься Аней:
— Анечка, ты просто святая! Я не знаю, как ты всё успеваешь! Тётя, вам так повезло с невесткой!
Когда дверь закрылась за ней, Тамара Петровна весь вечер была задумчива и не так резка, как обычно. Анна, наивно, подумала, что, может быть, визит племянницы всё-таки смягчил её.
Наступил день рождения. 70 лет. Тамара Петровна настаивала на небольшом празднике. «Только свои». Под «своими» подразумевались она, Сергей, Анна и, конечно, Вика с мужем.
Анна выбилась из сил, готовя праздничный стол. Не бульон, а настоящее праздничное меню: заливное, салаты «Оливье» и «Селедка под шубой» (любимые свекрови), даже фаршированную щуку сделала, как учила её покойная мама. Сергей принёс торт и шампанское.
Вика приехала с мужем, дорогим и молчаливым Игорем. Она была в роскошном платье, словно собиралась не на домашний ужин, а в ресторан. Ещё одним подарком была огромная корзина экзотических фруктов.
Сели за стол. Тамара Петровна, которую пересадили в кресло-каталку и подкатили к столу, казалась необычно оживлённой. Она даже накрасила губы. Выпила бокал шампанского (хотя это было нельзя). Тосты были стандартными: за здоровье, за родных. Вика говорила гладко и красиво, как по написанному.
Потом, когда ели торт, Тамара Петровна откашлялась и звонко стукнула ложкой о бокал.
— Дорогие мои! Я хочу сказать важное слово. В такой день, когда оглядываешься на прожитую жизнь, понимаешь, кто чего стоит.
Анна замерла с вилкой в руке. Сергей насторожился. Вика сияла.
— Два года я, как беспомощное дитя, завишу от помощи других, — начала Тамара Петровна пафосно. — И в эти трудные дни я особенно ясно увидела, кто мне настоящая родня, а кто… так, по обязанности.
В комнате повисла тягостная пауза. Анна почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Аня, — свекровь повернула к ней своё пронзительный взгляд. — Ты, конечно, старалась. Убирала, готовила. За это спасибо. Но чувствовалось всегда, что делаешь ты это без души. По принуждению. Как будто ждёшь за это награды.
«Нет, — мысленно закричала Анна. — Я ждала просто человеческого спасибо! Простой доброты!»
— А вот Вика… — голос Тамары Петровны стал сладким. — Она приезжала не так часто, но каждое её посещение было для меня глотком свежего воздуха. Она дарила мне не уход, а радость! Заботу не о теле, а о душе! Она никогда не считала, сколько времени потратила, не смотрела на меня, как на обузу.
Вика скромно опустила глаза, играя салфеткой.
— И поэтому, — Тамара Петровна выдержала драматическую паузу, — я приняла решение. Чтобы моя благодарность была не на словах, а на деле. Я переоформила свою квартиру. Дарственная уже оформлена.
Анна услышала, как где-то внутри у неё что-то с грохотом обрушилось. Мир сузился до лица свекрови, которое сейчас казалось ей чужим и злобным. Она не удивилась. В глубине души она всегда знала, что это может случиться. Но знать и услышать — разные вещи. Горечь подступила к горлу таким едким комом, что она боялась пошевелиться, чтобы не зарыдать или не закричать.
— Я подарила квартиру Вике, — торжественно закончила Тамара Петровна. — Моей настоящей, душевной дочери. Она это заслужила.
В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже Игорь, муж Вики, перестал жевать. Вика подняла глаза. В них не было удивления. Было спокойное, даже немного надменное удовлетворение. Она знала.
Анна медленно опустила вилку. Она посмотрела на Сергея. Её муж сидел неподвижно, его лицо было каменным. В его глазах не было ни шока, ни гнева. Была… усталость? И что-то ещё, чего Анна не могла понять.
Она ждала, что он вскочит, начнёт кричать, спорить. Но он не двигался. «И он… он тоже ничего не скажет? — пронеслось в голове у Анны. — После всего? После двух лет ада?»
Ей стало физически плохо. Она встала, пошатнувшись.
— Извините, — прошептала она не своим голосом и пошла в сторону выхода, в прихожую. Ей нужно было воздуха. Сейчас. Иначе она задохнётся.
За её спиной раздался голос Сергея. Спокойный, ровный, без единой дрожи.
— Поздравляю, Вика. Мама, ты, как всегда, блестяще всё устроила.
Анна замерла в дверном проёме, схватившись за косяк. Предательство. Вот что она почувствовала. Острое, леденящее. Он их поздравляет.
— Но раз уж речь зашла о документах и благодарности, — продолжил Сергей, и в его голосе появились стальные нотки, — то, пожалуй, и мне стоит кое-что прояснить.
Анна обернулась. Сергей не смотрел на неё. Он медленно встал из-за стола, отодвинул стул и направился не к выходу, а к старому серванту, горке, где хранился хрусталь и семейные альбомы. Все смотрели на него, не понимая.
Он открыл нижнюю дверцу, заставленную старыми сервизами, и залез рукой глубоко внутрь, к задней стенке. Через мгновение он вытащил оттуда плотный синий конверт из картона, который, судя по всему, пролежал там очень давно.
— Два года назад, — сказал Сергей, возвращаясь к столу и не глядя на мать, — когда маме только сделали операцию и стало ясно, что реабилитация будет долгой, я кое-что понял. Я понял, как всё будет развиваться. Я знаю свою мать.
Он вытащил из конверта несколько листов, сложенных пополам.
— И я знал, что Аня, с её добрым сердцем, будет делать всё, что от неё зависит. И я знал, что мама этого не оценит. Более того, будет использовать её доброту как оружие. И что в конце концов, в награду за всё, Аню ждёт плевок в душу. Обычно в форме обвинений в корысти. А в худшем… в худшем — вот так.
Он положил листы на стол перед ошеломлённой Тамарой Петровной.
— Поэтому, два года назад, я уговорил маму оформить дарственную на эту квартиру. Настоящую дарственную.
Тамара Петровна побледнела. Она уставилась на бумаги, как кролик на удава.
— Что… что ты несёшь? Я же только что…
— Ты оформила какую-то бумажку с Викой неделю назад, да, — кивнул Сергей. — Но нотариус, к которому ты ходила, мама, — мой старый друг. Он сразу мне позвонил. А настоящая дарственная, заверенная у нотариуса Галины Сергеевны, которую ты подписала два года назад, когда была на эмоциях после операции и благодарила «милую Анечку»… она лежит здесь.
Он ткнул пальцем в верхний лист.
— В ней чётко указано, что трёхкомнатная квартира по адресу улица Ленина, дом 10, кв. 45 передаётся в дар Анне Викторовне Беловой, моей жене. Твоей невестке. Подписана тобой, заверена нотариусом. И, что важно, зарегистрирована в Росреестре. Давно. Проверить можешь.
Гробовая тишина стала абсолютной. Вика перестала сиять. Её лицо исказила гримаса, в которой смешались ярость и неверие.
— Это… это подделка! — выдохнула она.
— Нет, — спокойно сказал Сергей. — Это оригинал. А то, что у тебя, Виктория, — бесполезная бумажка. Мама не могла подарить тебе квартиру, потому что она уже была ей не принадлежала. Она принадлежала Ане. И, кстати, все счета за коммуналку последние два года я платил я, как законный представитель собственника — своей жены. Так что никаких претензий.
Анна стояла, прислонившись к косяку, и не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на синие листы, на знакомую размашистую подпись свекрови, на печать. Это было не спасение. Это было землетрясение, переворачивающее всю реальность. Сергей… он всё это предусмотрел? Два года назад? Молча, ни слова не сказав ей?
— Ты… ты обманул меня! — прошипела Тамара Петровна, и в её глазах вспыхнула настоящая ненависть. Не к Анне, а к собственному сыну.
— Я защитил свою жену от твоего обмана, мама, — холодно парировал Сергей. — Ты собиралась поступить с ней подло. Я просто опередил тебя. И знаешь, самое смешное? Если бы ты за эти два года проявила к Ане хотя бы каплю настоящей благодарности, человеческого тепла, я бы сам уничтожил эту дарственную. Просто разорвал. Потому что мне не нужна твоя квартира. Мне нужна была справедливость для той, которую я люблю. Но ты выбрала другой путь. Ты решила, что можно пользоваться человеком, а потом выбросить, как использованную салфетку. И вот результат.
Он повернулся к Анне. Его лицо смягчилось.
— Прости, что не сказал. Не хотел, чтобы ты жила с мыслью, что тебе «причитается» что-то. Ты делала всё от чистого сердца. И я хотел, чтобы так и оставалось. А это… это был просто мой страховой полис. На случай, если моя мать окажется именно тем человеком, которым я её боялся увидеть.
Анна кивнула. Слёзы, наконец, хлынули из её глаз. Но это были не слёзы обиды или горя. Это были слёзы колоссального облегчения и… благодарности. Он видел. Он понимал. Он защищал её, даже когда она думала, что он ничего не замечает.
— Выходит… выходит, квартира моя? — тихо спросила Вика, и в её голосе прозвучала жалкая, детская обида.
— Нет, — сказал Сергей. — Квартира Анина. Легально и окончательно. И сейчас, раз уж все карты раскрыты, мы с Аней будем решать, что с ней делать. А вы, мама и Вика, можете решать, что делать вам. Но жить здесь, в Аниной квартире, вы больше не будете.
Он подошёл к Анне, взял её за руку. Его ладонь была тёплой и твёрдой.
— Пойдём, солнышко. Поедем домой.
Они вышли из квартиры, оставив за спиной немую сцену: бледную, трясущуюся от ярости Тамару Петровну и Вику с её мужем, которые смотрели то на синие листы дарственной, то друг на друга с полным недоумением и злобой.
Дверь закрылась. В лифте Анна разрыдалась. Сергей просто держал её, прижимая к себе.
— Всё кончилось, — шептал он. — Всё. Теперь только вперёд.
Последующие дни были похожи на странный, вывернутый наизнанку сон. Анна и Сергей вернулись в свою съёмную однокомнатную квартиру. Впервые за два года Анна позволила себе просто… ничего не делать. Она спала по двенадцать часов, смотрела бессмысленные сериалы, ходила в парк. Она отключала телефон. Мир без постоянных требований, упрёков и запаха лекарств казался ей непривычно тихим и пустым, но эта пустота была целительной.
Тем временем в квартире на улице Ленина бушевала буря. Тамара Петровна, оставшись одна (Вика, узнав, что квартира не её, моментально испарилась, сославшись на срочные дела), сначала звонила Сергею с криками и угрозами: «Я оспорю!», «Я заявлю, что меня ввели в заблуждение!», «Ты не сын мне!». Потом, когда он оставался невозмутим, тон сменился на жалобный: «Серёженька, как же я одна? Я же не могу тут! Аня ведь всё знала, как ухаживать!». Потом пошли звонки родственникам, подругам — длинные, полные яда истории о том, как алчная невестка и бессердечный сын выгнали больную старуху из её же квартиры.
Некоторые родственники звонили Сергею, пытались взывать к совести. Он спокойно, без эмоций, объяснял ситуацию. Рассказывал про два года рабства Анны, про психическое насилие, про «подарок» Вике. Большинство, выслушав, понимающе цокали языком и отступали. Находились и такие, кто обвинял его в жестокости. С ними Сергей просто рвал контакты.
Через неделю раздался звонок на телефон Анны. С незнакомого номера. Она ответила.
— Анна? — это был голос Тамары Петровны, но какой-то другой: сломленный, старый, без прежней металлической нотки. — Это я.
Анна молчала.
— Анечка, послушай меня, пожалуйста. Я… я всё поняла. Я была неправа. Ужасно неправа. Вика… она ко мне даже не подъехала. Ни разу не позвонила. Говорит, что очень занята. Я здесь одна. Совсем одна.
В её голосе послышались слёзы. Искренние или наигранные — Анна не могла понять.
— Мне страшно. Я не могу сама. Падала уже два раза. Сиделка, которую Сергей нанял… она чужая. Она делает всё без души. Она даже бульон не так варит, как ты.
Анна закрыла глаза. Старая песня. «Не так варит». Но теперь эти слова не резали. Они вызывали лишь горькую усмешку.
— Тамара Петровна, что вы хотите?
— Хочу, чтобы ты вернулась. Прости меня, глупую старуху. Вернись, будем жить, как раньше. Ты же добрая. Ты не можешь оставить меня так.
— Как раньше? — тихо переспросила Анна. — Чтобы вы снова меня упрекали, сравнивали с Викой и ждали момента, чтобы сделать ещё больнее? Нет. Этого не будет.
— Но я же извиняюсь! Я всё осознала! Квартира твоя, я не претендую! Живите тут с Серёжей! Я в маленькую комнату… я буду тихая…
— Нет, — твёрдо сказала Анна. И в этот момент она почувствовала неожиданную силу. Силу человека, который наконец-то перестал быть жертвой. — Вы не будете тихой. Вы не умеете быть тихой. Вы будете страдать и заставлять страдать всех вокруг. Я два года отдала вам свою жизнь. Больше ни дня.
На том конце провода раздались рыдания.
— Так что же мне делать? Умирать одной?
— Вам нужно профессиональное лечение и уход. Не сиделка на пару часов, а хороший пансионат для реабилитации или постоянная квалифицированная сиделка с проживанием. У Сергея есть контакты. Он вам всё организует. Деньги от сдачи вашей… моей квартиры будут идти на оплату этого ухода. Вы будете в безопасности, за вами будут ухаживать профессионалы. Это лучшее, что мы можем для вас сделать.
— Ты… ты меня в дом престарелых сдаёшь? — в голосе Тамары Петровны вновь зазвучали знакомые нотки обиды и шантажа.
— Нет. Я предлагаю вам достойный вариант, потому что лично ухаживать за вами больше не могу и не буду. Мой дом теперь с Сергеем. Выбор за вами: принять помощь или остаться в одиночестве. Но в эту квартиру я не вернусь. Никогда.
Она положила трубку. Руки дрожали, но на душе было странно спокойно. Она провела черту.
Сергей, узнав о разговоре, поддержал её.
— Ты всё правильно сказала. Абсолютно. Я уже присмотрел один хороший частный пансионат недалеко от города. Небольшой, домашний. Мама будет там в безопасности. А квартиру… мы сдадим. Деньги — на её содержание. Остальное… отложим. Может, когда-нибудь на свою мастерскую, — он улыбнулся, вспомнив старую мечту Анны открыть маленькую студию дизайна.
Переезд Тамары Петровны в пансионат был скандальным, но неизбежным. Она кричала, плакала, обвиняла, но когда поняла, что вариантов действительно нет (Вика на звонки не отвечала, другие родственники помогать круглосуточно не могли), сдалась. Профессиональный уход, регулярные занятия с реабилитологом, общение с другими постояльцами пошли ей на пользу. Физически она стала чувствовать себя даже лучше, чем дома. Но её характер не изменился. Она просто направила свою критику на персонал пансионата и соседей. Анна и Сергей навещали её раз в две недели. Визиты были короткими, формальными. Они привозили фрукты, интересовались здоровьем, но душу не открывали. Тамара Петровна косилась на Анну, пыталась иногда бросить колкость, но, видя её абсолютное, непробиваемое спокойствие, отступала.
Квартиру они сдали молодой семье. Деньги и правда уходили на пансионат, а небольшая разница откладывалась.
Прошёл год. Анна стояла в центре светлой, просторной комнаты с пахнущими свежей краской стенами и огромным окном, выходящим в зелёный двор. Это была не съёмная квартира. Это была их собственная двушка, купленная на деньги от продажи той самой трёхкомнатной квартиры Тамары Петровны. Они решили не сдавать её бесконечно, а продать, закрыв вопрос раз и навсегда. Часть денег обеспечила Тамаре Петровне пожизненный уход в хорошем заведении. Часть ушла на первоначальный взнос здесь.
Но эта комната… это было нечто отдельное. Не гостиная, не спальня. Сергей настоял.
— Это будет твоё пространство. Твоя комната. Для чего захочешь.
Анна хотела для творчества. Она купила большой стол, мольберт, полки для книг и материалов. Она не стала дизайнером. Она нашла себя в другом — стала вести онлайн-курсы по арт-терапии и креативному письму для женщин, оказавшихся в сложных жизненных ситуациях. Её история, которую она иногда деликатно рассказывала, не называя имён, становилась для многих откровением и поддержкой.
