В 1842 году петербургские балетоманы выложили двести рублей за пару поношенных туфель. За эти деньги можно было купить шестьсот гусей или двести фунтов чая...но господа предпочли сварить туфли с соусом и съесть их в ресторане.
Туфли принадлежали Марии Тальони, а я, признаться, долго не мог понять, что же такого сделала с публикой эта женщина, которую в детстве звали «маленькой горбуньей»?
Маленькая горбунья
Мария родилась в Стокгольме 23 апреля 1804 года, в семье, где танцевали все. Отец Филиппо был премьером Королевского балета и балетмейстером, мать София солисткой труппы. Когда акушерка вынесла младенца, Филиппо спросил:
- А танцует хорошо?
Шутка оказалась невесёлой. Девочка росла нескладной, сутулой, с впалой грудью и покатыми плечами. Руки были слишком длинными, ноги кривились «иксом», а лицо... ну, скажем так, не располагало к комплиментам. Когда Марию отдали в парижскую школу знаменитого педагога Франсуа Кулона, сокурсницы быстро нашли ей прозвище.
«Маленькая горбунья» - так её и звали.
Кулон учил по старой французской системе: грация античных статуй, изящные формы, кокетство. Всё это было не про Марию. Она старалась, но получалось плохо. Отец приезжал на занятия и хмурился. В 1821 году он забрал дочь из школы и увёз в Вену.
- Буду учить сам, - сказал он.
Шесть месяцев тренировок
То, что устроил Филиппо семнадцатилетней дочери, сегодня назвали бы жестоким обращением. Они занимались по шесть часов занятий в день на протяжении шести месяцев подряд. Не было выходных, и отец не делал никаких поблажек.
Девочка плакала. Стёртые в кровь пальцы не успевали зажить, а Филиппо снова ставил её к станку. Долгие часы у палки заканчивались обмороками. Тогда отец плескал в лицо холодной водой и командовал:
- Продолжай!
Современники потом качали головами, зачем такая жестокость? А затем, что Филиппо задумал невозможное. Он хотел научить дочь летать.
Старая школа требовала от балерины земной красоты: пышные формы, тяжёлые наряды, парики, грим, фривольные позы. Филиппо решил, что его дочь будет другой.
Природа не дала ей округлостей? Пусть станет воздушной. Руки длинные? Пусть парят, как крылья. А сутулость превратится в грациозный наклон.
- Я хочу, чтобы на твой танец восхищаясь смотрели и женщины, и девушки, - говорил он.
Он придумал для неё новый костюм: белое платье с удлинённой юбкой, закрывающей колени. Ни париков, ни капельки грима, только цветок в волосах.
А ещё Филиппо заставлял её подниматься на кончики пальцев и держаться так, пока хватит сил.
Нимфа из Вены
1 июня 1822 года Мария вышла на сцену Венского театра в балете «Приём молодой нимфы ко дворцу Терпсихоры». Балет поставил отец, музыку аранжировал Россини.
Восемнадцатилетняя балерина так волновалась, что забыла первое па. И тогда она сделала то, чему её не учили, она начала импровизировать.
Зал ахнул. А потом вызывал на поклоны восемь раз.
Один австрийский принц после спектакля поинтересовался:
- Мадемуазель, почему у вас такая длинная юбка?
- А вы бы позволили вашей супруге или дочери надеть короткое платье?- ответила Мария.
Принц смутился. Целомудрие стало частью её образа. Критики писали, что Тальони «могла бы танцевать и в храме, не оскорбляя святости этого места». Для балета тех времён, где танцовщицы вели себя как содержанки, это было неслыханно.
Филиппо торжествовал, потому что кровавые мозоли окупились.
«Передайте же, что он лжец, - говорил он позже о каком-то критике. - Я, отец, никогда не слышал шума шагов моей дочери».
Двенадцатое марта
Париж Мария покорила в 1827 году, в «Венецианском карнавале». Но настоящая революция случилась пятью годами позже.
12 марта 1832 года в Гранд-Опера давали премьеру «Сильфиды». Балет о шотландском юноше, который влюбился в духа воздуха. Музыку написал Шнейцгоффер, либретто по новелле Шарля Нодье. Хореографию и главную партию Филиппо сочинил для дочери.
На сцену вышла не женщина, а существо из другого мира. Белое платье, прозрачные крылышки за спиной. Она танцевала на кончиках пальцев. Да, на самых кончиках, в специальных туфлях с жёстким носком.
Публика не понимала, как это возможно. Балерина парила над сценой, едва касаясь досок. Прыжки длились так долго, что казалось, она зависает в воздухе.
Архитектор Дюпоншель, сидевший в партере, не выдержал. Он выхватил букет у соседки и швырнул на сцену. Бросать цветы в те времена было неприлично, дамам вообще не полагалось аплодировать. Но после «Сильфиды» правила изменились.
«Тальони как воздух! - написал потом Гоголь. - Воздушнее ещё ничего не бывало на свете».
С этого дня двадцативосьмилетняя Мария стала первой звездой Европы. А пуанты и белая пачка стали символом балета на следующие двести лет.
Тальонимания
Слава обрушилась на неё как лавина. По Европе покатилась эпидемия, которую иначе как «тальониманией» не назовёшь.
В моду вошли шляпки «Тальони» и карамельки «Тальони», кондитеры пекли торт её имени, музыканты сочиняли вальсы в её честь. Имя балерины было везде.
В 1837 году балерина приехала в Петербург. Билеты на её спектакли достать было невозможно, разве что по большому знакомству. Пётр Каратыгин написал водевиль «Ложа первого яруса на последний дебют Тальони» - о том, как петербуржцы с ума сходят по билетам. Водевиль имел бешеный успех, публика узнавала себя.
За пять сезонов Тальони выступила в 105 спектаклях. Николай I не пропускал ни одного. Гонорары её вдвое превышали парижские.
А потом, читатель, случилась история с туфлями.
После последнего выступления поношенные пуанты Тальони выставили на аукцион. Какой-то балетоман купил их за двести рублей. Потом туфли разыграли в лотерею, и победители... сварили их с соусом и съели в ресторане.
Граф Соллогуб потом высмеял это безумие в водевиле «Букеты, или Петербургское цветобесие». Водевиль показался дерзким наследнику престола, и его сняли со сцены.
Впрочем, в жизни Тальони была некрасива. Авдотья Панаева, учившаяся в Петербургском театральном училище, вспоминала: «Худенькая-прехуденькая, с маленьким жёлтым лицом в мелких морщинках». Воспитанницы подходили к ней после спектаклей и говорили:
- Какая ты страшненькая! Какая сморщенная!
Тальони не знала русского. Она улыбалась, кивала и отвечала:
- Спасибо!
После славы
Личная жизнь у неё не сложилась. В 1832 году она вышла за графа Жильбера де Вуазена, родила двоих детей. Но граф оказался мотом и быстро растратил её состояние. Через три года они расстались.
В 1847 году, в сорок три года, Мария закончила карьеру. Появились новые звёзды, новые имена. Она уехала на виллу в Италию, купила дворец Ка-д'Оро в Венеции и перестроила его по моде, испортив исторический облик.
Но в 1859 году вернулась в Париж. Ей предложили вести класс усовершенствования балерин в Опере. И там она встретила шестнадцатилетнюю Эмму Ливри.
Девочка была худенькой и хрупкой, критики ругали её за это. Но танцевала божественно. Тальони посмотрела на неё и сказала:
- Я хотела бы танцевать, как она.
Для Эммы она поставила свой единственный балет «Бабочку» на музыку Оффенбаха. Премьера 1860 года прошла с триумфом, Наполеон III дважды приезжал на спектакль.
А через два года Эмма Ливри погибла.
На репетиции её пачка загорелась от газовой лампы. Балерины тогда отказывались от огнезащитных накидок, потому что те портили вид костюма. Эмма сама писала директору Оперы:
«Я настаиваю на том, чтобы танцевать в моей обычной балетной юбке, и беру на себя всю ответственность за всё, что может случиться».
Балет «Бабочка» после этого больше никогда не ставили.
Земля, не дави на неё
Мария Тальони угасла в Марселе в апреле 1884 года, не дожив одного дня до восьмидесятилетия. Её похоронили на кладбище Пер-Лашез.
На надгробии высекли: «Земля, не дави на неё слишком сильно, ведь она так легко ступала по тебе».
Молодые танцовщицы иногда приносят на её могилу свои первые пуанты. Правда, часто путают кладбища и оставляют туфли на Монмартре, у могилы её матери. Там уже целая гора пуантов скопилась.
Администрация кладбища почему-то не спешит развеивать заблуждение.