В ванной пахло порошком и чуть влажной резиной. Машинка гудела, как старый троллейбус на подъёме, потом вдруг хрипнула, дернулась — и встала. Вода внутри побелела от мыльной пены.
— Ну вот, — сказала она из кухни. — Опять.
— Сама стирала, вот и смотри, — буркнул он, не отрываясь от телевизора.
Ольга вытерла руки о старое полотенце, зашла в комнату.
— Я, между прочим, тебя просила не пихать туда по три простыни за раз.
— Я? Это ты вчера постельное кинула, я вообще не трогал.
— Конечно. Кто же ещё. Машинка сама с ума сошла, да?
Он молчал. На экране — концерт, ведущая орала что-то про юбилей. Из кухни тянуло остывшим борщом.
— Виктор, — тихо сказала она. — Надо мастера вызвать.
— И что он скажет? Скажет, перегрузили. Я говорил. — Он повернулся, медленно, с видом человека, которому всё доказали. — Это ж техника, она не вечная.
Ольга вздохнула, вышла в коридор. Холод от окна пробирал до костей, батарея под подоконником еле тёплая. Соседский кот за дверью царапал коврик — видно, мышь притаилась. Мелочь, но раздражало. Всё раздражало последнее время.
Из ванной слышно, как вода медленно уходит в слив.
Она открыла крышку машинки — барабан застыл наполовину внизу, вода мутная, как кисель. Вычерпывала кружкой, ругалась под нос.
— Ты чего там? — крикнул он.
— Тебе-то что? — огрызнулась она. — Я ж сама виновата, помню.
Ответа не было. Только звук телевизора и редкое покашливание.
Она достала бельё, повесила на верёвку в ванной — вода капала на пол. Усталая, стояла, смотрела, как капли бегут по кафелю к стоку.
Дальше всё пошло привычно: она снова на кухне, ужин без слов, тарелки, крошки на скатерти, старый чайник сипит на плите. Он сидит напротив, будто между ними стекло.
— А ты с сыном созванивалась? — спросил вдруг.
— Созванивалась.
— Он говорил, что опять кредиты взял?
— Не твоё дело.
Он пожал плечами, переключил канал.
Молчание вытянулось, как резина. За окном слякоть, серый день, короткий. Свет заблёкший, люстра мерцает, лампочка моргает. Всё словно подгуляло, село.
Позже она пошла на кухню, достала тетрадь с записями расходов — всё там, продукты, коммуналка. Листала, считала. Цифры не сходились. Опять не хватало.
— Виктор, — сказала негромко. — Ты пенсию получил?
— Получил.
— А где деньги?
— Отдал сыну.
Тишина упала, как крышка.
— Без меня?
— А что, он же сказал, ему срочно. Ты же не дашь.
Она держалась за столешницу, чтобы не сказать лишнего. В горле першило.
— Значит, ты решил за нас обоих.
— Не начинай, Оль. У него семья.
— А у нас? У нас мусоропровод воняет, холодильник трещит, машинка встала. Может, и я кому помогу — соседке, например.
Он криво усмехнулся.
— Помогай. Только не ной потом, что денег нет.
С кухни донеслось: *кап-кап-кап* — вода из белья стекала на пол. Ольга наклонилась, выжала тряпку.
Она заметила, что руки почему-то дрожат. Не от злости, от усталости. Слишком много лет одно и то же. Эти разговоры ни о чём, бытовая вязкость.
Потом достала старый фен, пошла сушить то самое бельё, чтобы можно было хоть спать на чистом. Фен загудел. Возле него пахло палёной пылью.
Сосед за стеной включил телевизор погромче. Музыка, смех, потом очередной спор. Всё одинаково. Она даже подумала — может, у всех так, просто никто не признаётся.
К вечеру он лег в кресле, укрылся старым пледом и включил новости.
— Я завтра в сервис позвоню, — сказала она.
— Не звони. Мастер загнётся в три цены. Давай я гляну.
— Ты?
— Ну а что. Сколько там у неё ума. Железка, да и всё.
Он встал, поплёлся в ванну. Сиплый гул отвертки, потом тихий мат. Через пять минут из ванной послышалось:
— Всё, хана.
Она подошла к двери.
— Что ты сделал?
— Ничего. Так и было.
— Покажи.
— Да тут нечего смотреть, двигателю конец. Я так и сказал. Перегрузила.
Он говорил спокойно, даже с некоторым удовольствием. Как будто доказал правоту.
Ольга прислонилась к косяку.
— Я тебя предупреждала, — сказала почти шёпотом.
— Ну вот и нашла виноватого, — усмехнулся он. — Как всегда.
Она смотрела на него и вдруг поняла — дело даже не в машинке. Никогда не было в ней. Всё крутится по кругу, как барабан: один на один с чужой правотой, без конца.
Он ушёл спать, а она осталась на кухне. Лампочка слабая, чайник остывший. На столе кусок чёрствого хлеба, кружка с холодным кофе.
Села, уронила голову на руки. Потом вдруг засмеялась — тихо, без радости.
Через полчаса она достала из шкафчика пластиковую папку. Внутри — документы, чеки, какие-то бумаги. Последний лист — реклама: "Стиральные машины. Скупка, ремонт, приём старой техники". Телефон крупно, красной ручкой обведён.
Она посмотрела на него, на часы. Полночь. Потом набрала номер.
— Алло? Это по поводу вашей рекламы. Да, машинка. Нет, не ремонт, заберите.
— Завтра с утра можем.
— Подойдёт.
Она положила трубку, смяла бумажку и швырнула в мусорное ведро.
Потом пошла в спальню. Он храпел, лежал на боку, плед сбился в ком. На тумбочке — телефон, кошелёк, ключи.
Она постояла, потом взяла ключи в руку. Гладкие, холодные. Повертела.
Из коридора донёсся тихий скрип половиц, будто кто-то ступил.
Ольга спрятала ключи в карман халата. Вернулась на кухню, вынула из тумбы маленький конверт — тот, где хранила свои деньги “на отпуск”, который не случился уже третий год.
Долго стояла у окна, смотрела на мокрый асфальт. Свет от фонаря расплывался пятном, дождь мелкий, почти прозрачный. В подъезде гулко хлопнула дверь — кто-то с третьего вышел на улицу выгулять собаку.
Она села. Скребла ногтем по кромке стола, будто вычерчивала что-то.
Утром приедет машина, увезёт старую стиралку. Потом — неизвестно. Может, и её тоже.
Она знала: завтра что-то поменяется. Обратно уже не будет, не получится.
Вдруг из спальни донёсся тяжёлый звук — словно что-то упало. Она вздрогнула, резко повернулась, чуть не уронила кружку.
— Виктор?
Тишина. Только гул трубы где-то в стояке и капли из ванной: *кап... кап...*
Она медленно пошла по коридору. Свет у двери спальни дрожит, лампочка мигает.
На пороге остановилась.
И застыла.
Он сидел на краю кровати. Голова опущена, руки на коленях. Вокруг — тишина, только часы на стене тикают, будто громче обычного.
— Ты чего? — спросила она.
Он молчал. Потом поднял взгляд, глаза мутные от сна или от чего-то другого.
— Машина утром звонила. Заберут, да?
— Заберут. Давно пора.
— Я думал, ты передумаешь.
Она ничего не ответила, пошла на кухню. За окном всё то же серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие в капюшонах. Дождь не прекращался — изморось тянулась вторые сутки.
Чайник загудел. Она насыпала заварку, залила кипятком, запах крепкого чая смешался с хлоркой — вчера мыла пол.
Он появился в дверях, небритый, в футболке с пятном на груди.
— Я же хотел починить.
— Да хватит, Вить. Не из-за машинки всё.
— А из-за чего? — сказал резко. — Из-за чего, а?
Она повернулась, опёрлась о стол. Говорить не хотелось, но и молчать больше не могла.
— Из-за нас. Мы с тобой как та машинка. Гремим, но стираем по инерции.
Он усмехнулся.
— У тебя всё просто. Нашла метафору — и счастлива.
— Да я устала, понимаешь? От тишины этой, от твоего "и так сойдёт".
Он хотел что-то ответить, но в прихожей раздался звонок. Пришли рано.
Молодой парень в куртке с логотипом "СервисТех" аккуратно снял машинку с места, поставил на тележку. Пахло влажным железом и резиной.
— Старая, конечно, — сказал он. — Эти уже не делают.
— Да уж, — ответила Ольга.
Виктор стоял сбоку, руки в карманах.
— Может, не отдавать?
— Поздно, — сказала она тихо. — Уже всё.
Когда дверь за парнем закрылась, коридор стал слишком пустым. На кафеле остался след — грязный овал от ножек машинки.
— Что теперь? — спросил он.
— Жить, наверное. Без стирки. Без споров.
Он горько усмехнулся и пошёл к окну закурить. Дым повис облаком.
Ольга мыла пол, словно вычищала не плитку, а годы усталости. Потом достала из шкафа чемодан — старый, ещё с замками. Поставила на кровать.
Он обернулся.
— Это что?
— Поеду к Тане на пару дней.
— К сестре?
— Да. Отдохну.
Он вздохнул, растерянно.
— Из-за машинки, да?
— Из-за нас, — повторила она.
Он сел на стул, долго ничего не говорил. Часы тикали громко.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я когда сам стираю носки, всегда по две штуки теряю. Может, потому и держусь за тебя.
Она хмыкнула.
— Поздно, Вить. Всё уже потерялось.
Собирала вещи долго — как будто не решалась поставить последнюю точку. Куртку, носки, таблетки. Смотрела на всё это и думала: как мало нужно женщине, чтобы почувствовать себя свободной — просто не оправдываться.
Когда чемодан стоял у двери, он подошёл ближе.
— А может, я с тобой?
— Нельзя вдвоём отдыхать друг от друга.
Он кивнул. Сел обратно. Руки скользнули по коленям, будто искал опору.
— Я, может, и правда всё поломал, — сказал глухо. — Но ведь хотел как лучше.
— Я тоже, — ответила она.
Она вышла в подъезд. Сырость, запах валенок, мусоропровод грохочет. Лифт не работал, пришлось идти пешком. На третьем этаже кто-то включил телевизор на всю громкость, знакомая реклама: "Машинки любые, любой ремонт".
Снизу тянуло холодом.
На улице промозгло. Под ногами талая каша из снега и песка. Она шла к остановке, держа чемодан в одной руке, а в другой — пакет с нескладным сиреневым шарфом.
На автобусном сиденье рядом две женщины жаловались на мужей. Про "вечно недовольных, которые только ворчат, но ничего не делают". Она слушала и вдруг засмеялась про себя — тихо.
Когда автобус отъехал, в окне промелькнул её дом, серый, немного перекошенный, с облупленным балконом.
В тот момент она почувствовала странное спокойствие. Будто вся жизнь сжалась в одно длинное "пора".
Но на следующей остановке кто-то окликнул:
— Оль! Подожди!
Она обернулась. На мокрый асфальт выбежал Виктор. Без куртки, в той самой футболке, с телефоном в руке. Машина починки, видно, ещё стояла у подъезда.
Он запыхался, махал рукой.
— Ключи! — крикнул. — Машине твоей ключи нужны, я в кармане оставил!
Ольга на секунду застыла.
— Поздно, я не вернусь!
— Да не домой, — он подбежал ближе, глаза блестят, — там, в ключнице, рядом с ними... письмо. Старое. Ты его не видела.
Дверь автобуса закрылась. Он стоял, мокрый, нелепый, что-то говорил, но слова не слышно за стеклом.
Ольга прижала лоб к окну. Вспомнила: в ключнице, действительно, сложено что-то — желтый конверт, давно не тронутый. Она думала, пустой.
Автобус тронулся.
Она не знала, что в том письме, но внутри что-то качнулось — не из жалости, не из любви, а из любопытства.
Машина набрала ход, дождь усилился, капли стучали по стеклу.
Снаружи Виктор всё ещё стоял, пока его фигура не растворилась в тумане.
Ольга сжала ручку чемодана крепче. В голове крутилась одна мысль: *надо вернуться*.
Конец.***