Чайник засвистел. Галина сняла его с плиты, но наливать не стала. Некому.
Два года. Два года как его нет. А она до сих пор по привычке кипятила воду на двоих. Ставила две чашки. Потом одну убирала.
Квартира была чистая, как в музее. И такая же мёртвая. Галина прошла мимо зеркала в прихожей, не взглянув. Знала, что увидит: женщину ближе к пятидесяти, со спиной, согнутой вперёд, с плечами, поданными внутрь. Как будто хочет занимать меньше места. Как будто извиняется за то, что ещё существует.
Кран на кухне потёк три дня назад. Настоящая поломка – первая за год. Галина смотрела на капли, падающие в раковину, и думала: надо вызвать мастера. Думала – и откладывала.
Потому что это значило – впустить кого-то в дом.
А она не впускала никого с похорон.
***
Позвонила в пятницу. Диспетчер продиктовала номер, сказала – мастер будет в субботу после обеда. Галина ждала. Убралась. Переставила тапочки в прихожей – гостевые, мужнины, которые так и не выбросила. Зачем-то накрыла стол: чашка, блюдце, варенье клубничное, прошлогоднее, ещё с ним варила.
Звонок в дверь.
Галина открыла.
На пороге стояла женщина. За пятьдесят. В рабочем комбинезоне. С брезентовой сумкой, выцветшей и тяжёлой. Голос низкий, с хрипотцой:
– Сантехник. Вызывали?
Галина молчала секунду. Потом ещё одну.
– Удивлены? – женщина чуть усмехнулась. – Я – сантехник. Зинаида. Можно Зина. Где тут у вас течёт?
Она прошла мимо, не дожидаясь приглашения. Ступала твёрдо, широко, будто земля ей что-то должна. Поставила сумку у стены – не выпуская из виду – и уже через минуту лежала под раковиной.
Галина стояла в дверях кухни, теребя край рукава.
– Двадцать пять лет в профессии, – голос Зинаиды доносился из-под мойки, глуховатый, деловитый. – Начинала в конце девяностых. Тогда было не до гендерных вопросов – работать надо было. А руки у меня хорошие. Вот и прижилось.
– А муж? – вырвалось у Галины. И тут же пожалела.
– Был. Давно. Пятнадцать лет как разошлись. Он говорил – выбирай: или я, или твои трубы. Я выбрала трубы.
Она вылезла из-под раковины, отряхнула колени.
– Готово. Прокладка была – дрянь. Поменяла.
Галина смотрела на чашку, на блюдце, на варенье.
– Может, чаю?
Зинаида глянула на стол. На накрытое. На одну чашку – вторая так и осталась в шкафу.
– Не, спасибо. Вызовов много.
Подхватила сумку – тяжёлую, с инструментами внутри – и ушла.
Галина закрыла дверь. Постояла. Потом убрала варенье в холодильник.
Тишина навалилась обратно.
***
Через неделю Галина полезла под раковину. Нашла какую-то гайку. Открутила. Не до конца – чтобы капало.
На следующий день позвонила в ту же службу.
– Засорилась раковина. Вода не уходит.
Зинаида пришла в воскресенье. Та же сумка. Тот же комбинезон. Тот же взгляд – быстрый, оценивающий.
– Давно засорилась?
– Вчера.
Зинаида легла под мойку. Через двадцать минут вылезла.
– Странно. Ничего там не было. Может, само прошло.
Галина кивнула. Пальцы теребили пуговицу на кофте.
– Чаю?
– Не, побегу.
Ушла.
Галина сидела на кухне и смотрела на раковину. Исправную раковину. Соврала. И её поймали. Но Зинаида ничего не сказала. Просто ушла.
Стыдно.
Но не так стыдно, как одиноко.
***
Третий раз Галина позвонила через три недели. «Бачок течёт». Она даже не пыталась ничего откручивать – просто позвонила.
Зинаида пришла вечером. Уставшая. Сумка казалась ещё тяжелее.
– Бачок, говоришь?
– Ага.
Зинаида пошла в туалет. Галина слышала, как она открывает крышку, смотрит, трогает что-то. Долго. Слишком долго для простой проверки.
Вышла.
– Хороший бачок. Новый почти.
– Так течёт же.
Зинаида посмотрела на неё. Молча. Потом перевела взгляд на кухню. На стол. На две чашки – Галина в этот раз достала обе.
– Ладно. Давай чай.
Сели. Галина разлила. Пододвинула варенье.
– Сама варила?
– С мужем. Он любил клубничное. Я – вишнёвое. Но вишню в тот год побило морозом.
– А муж?
Галина помолчала.
– Два года. Инфаркт. Прямо на кухне. Я на работе была. Пришла – а он уже.
Зинаида не сказала «соболезную». Не сказала ничего из того, что говорят в таких случаях. Просто кивнула. И это было правильно.
– Дети есть? – спросила она потом.
– Не получилось.
– У меня сын. В Новосибирске. Звонит раз в месяц. Иногда реже.
Они пили чай. Говорили о погоде. О ценах. О том, что раньше хлеб был вкуснее. О том, что снег в этом году поздний.
Не о главном.
Но Галина чувствовала – впервые за два года – что в квартире кроме неё кто-то есть. Кто-то живой. Кто-то, кто дышит, двигается, говорит.
Зинаида допила чай. Встала.
– Бачок я посмотрела. Там всё в порядке.
– Ты же сказала – течёт.
– Это ты сказала.
Галина замерла. Пальцы сжали край скатерти.
Зинаида смотрела на неё – без осуждения, без насмешки. Просто смотрела.
– Сколько я тебе должна? – голос Галины дрогнул.
– За что? За чай?
– За вызов. За работу.
– Какую работу? Бачок исправный. Раковина была исправная. Кран – да, там прокладка реально села. Но остальное?
Галина молчала.
– Я с третьего раза поняла, – сказала Зинаида. – Может, со второго. Двадцать пять лет в профессии. Я вижу, когда техника сломана. И когда – нет.
– Тогда почему приходила?
Зинаида не ответила сразу. Подняла сумку. Тяжёлую, с инструментами внутри. Посмотрела на неё, как на старого врага.
– Тебе не нужен сантехник, – сказала она. – Тебе нужен человек, с которым поговорить.
Галина почувствовала, как горло сжимается. Глупо. По-детски. Ей сорок восемь, а она сейчас расплачется перед чужой женщиной.
– Прости, – выдавила она. – Я не хотела обманывать. Просто...
– Просто никто не приходит. Я знаю. У меня так же.
Галина подняла глаза.
Зинаида стояла у двери. Сумка на плече. Комбинезон мятый. И что-то в её лице – не жалость, нет. Понимание.
– Думаешь, у меня кто-то есть? Сын раз в месяц. Бывший муж – хорошо если раз в год на день рождения вспомнит. А так – вызовы. Трубы. Краны. Бачки. Еду от одной квартиры к другой, чиню чужие поломки и думаю: хоть кто-то ждёт. Хоть где-то я нужна.
Она помолчала.
– Так что не извиняйся. Я тоже приходила не только из-за денег.
Галина всё-таки расплакалась. Тихо. Без звука. Просто слёзы потекли сами.
Зинаида постояла ещё секунду.
– Ладно. Побегу.
И ушла.
***
Три недели Галина не звонила. Не потому что не хотела. Потому что стыдно. Потому что теперь – после того разговора – уже нельзя было притворяться.
Она ходила на работу. Сидела за компьютером. Сводила цифры. Возвращалась домой. Кипятила чайник. Не наливала.
Думала о Зинаиде. О её сумке. О голосе с хрипотцой. О том, как она сказала: «Хоть кто-то ждёт».
Обе. Обе ждали. Обе искали повод.
Одна – выдумывала поломки.
Другая – бралась за любой вызов, лишь бы не сидеть в пустой квартире.
Дуры. Обе дуры.
Галина достала телефон. Номер Зинаиды остался в истории вызовов – личный, не диспетчерский. Она записала его после второго визита. На всякий случай.
Пальцы зависли над экраном.
Что сказать? «Приходи, у меня опять что-то сломалось»? Нет. Уже нельзя. Карты на столе.
Она убрала телефон.
***
Декабрь навалился снегом и ранними сумерками. Галина возвращалась с работы в четыре, а на улице уже темнело. Фонари горели жёлтым. Снег скрипел под ногами. Хорошо было бы – вот так идти, и чтобы дома кто-то ждал. Чтобы свет в окне. Чтобы чайник на плите.
Но дома никто не ждал.
Она поднялась на свой этаж. Достала ключи.
И тут увидела.
У её двери стояла Зинаида.
Без сумки.
Галина остановилась. Сердце стукнуло – громко, невпопад.
Зинаида была в обычной куртке. Не в комбинезоне. В руках – пакет из продуктового.
– Привет, – сказала она.
– Привет.
Молчание.
– Я это... – Зинаида переступила с ноги на ногу. – Подумала. Может, чаю?
Галина смотрела на неё. На куртку. На пакет. На руки без инструментов.
– Ты без сумки.
– А зачем? У тебя же ничего не сломано.
Галина почувствовала, как что-то отпускает внутри. Что-то, что два года сжимало грудь.
– Заходи.
Она открыла дверь. Зинаида вошла первой – и сразу на кухню, как будто так и надо, как будто она тут бывала сто раз.
– Я тут печенье принесла. И сыр. У тебя хлеб есть?
– Есть.
– Отлично.
Галина поставила чайник. Старый, эмалированный, белый с синими цветами. Мужнин. Достала чашки – две, сразу, не думая.
– Хороший чайник, – сказала Зинаида. – Муж подарил?
– На годовщину. Десять лет назад.
– Крепкий. Служит.
– Служит.
Чайник засвистел.
Галина разлила. Пододвинула сахар. Зинаида сидела напротив – расслабленная, обычная, без этой своей рабочей брони.
– Я тут подумала, – сказала она, размешивая сахар. – Глупо это. Одной сидеть. У тебя. У меня. Мы же рядом живём – три остановки.
– Четыре.
– Ну, четыре. Какая разница. Суть в чём: можно же просто так. Без поломок. Без вызовов. Просто – на чай.
Галина кивнула.
– Можно.
– Вот и я о чём.
Они пили чай. Ели печенье. Зинаида рассказывала про вызов, где мужик три часа объяснял ей, как правильно чинить унитаз. Галина смеялась – впервые за два года, по-настоящему, до слёз.
Потом говорили о сериалах. О том, что по второму каналу сплошная реклама. О том, что внуки у соседки с пятого этажа – погодки, и орут так, что стены трясутся.
Обычные вещи. Ничего важного.
И всё важное.
– Слушай, – сказала Зинаида, когда за окном совсем стемнело, – а давай в субботу? Я выходная. Можем в парк сходить, там ёлку ставят. Или просто так посидеть.
– Давай.
– Договорились.
Зинаида встала. Надела куртку.
– Спасибо за чай.
– Тебе спасибо. Что пришла.
– Ну а куда деваться.
Она улыбнулась – первый раз за весь вечер. Нормально, по-человечески.
Галина закрыла за ней дверь. Постояла в тишине. Но тишина была другой. Не давящей. Не пустой.
На столе – две чашки. Обе использованные.
Чайник ещё тёплый.
Галина улыбнулась.
Два года она ждала, что кто-то починит её жизнь. Вызывала мастера – потому что не могла попросить о другом. Потому что стыдно. Потому что одиночество – это что-то постыдное, правда? Что-то, в чём не признаются.
А потом оказалось – не только она.
Зинаида тоже. Тоже ждала. Тоже искала повод. Тоже не могла просто прийти и сказать: мне одиноко. Можно к тебе?
Обе – дуры.
Обе – нашли друг друга.
Через поломку.
Галина убрала чашки в раковину. Погасила свет. Легла.
И впервые за два года – уснула спокойно.
В субботу они пойдут смотреть ёлку.
А потом – чай.
И так – дальше. По субботам. По воскресеньям. Просто так.
Потому что иногда, чтобы починить жизнь, не нужен сантехник.
Нужен человек, который постучит в дверь.