— Ты опять всё свалил в одну кучу, — голос жены звучал из комнаты, где елка уже лежала на боку, как поверженный боец. — Витя, я же говорила: гирлянды надо аккуратно свернуть! В следующем году опять всё в узлы.
Виктор вздохнул. Стоял посреди комнаты с коробкой из-под пылесоса, в которой лежали мишура, шары, пара сосновых веток и те самые гирлянды — перепутанные, как судьбы соседей снизу. Он молчал. Только провод медленно стекал сквозь пальцы, блестя лампочками.
— Ну я что, по-твоему, виноват, что они живут своей жизнью? — буркнул наконец. — Я ж не специально.
— Конечно, не специально, — Ирина с сердцем подняла елочные шары и аккуратно вытерла их тряпкой. — Ты никогда не специально, Витя. Оно само.
Она говорила спокойно, но глаза подсказывали: сейчас сорвётся. Виктор понял это по опущенным плечам — в этом доме именно так начинались громы.
— Ладно, — сказал он. — В следующем году купим новые.
— Вот! — она резко поставила коробку. — Зачем всё покупать новое, когда можно просто аккуратно убрать старое! Ты всё хочешь деньгами решить, а порядок в доме — он не в покупках!
Виктор прикусил язык. В голове вспыхнула банальная мысль — как часто они спорят о чепухе, а потом неделями ходят тихо, будто соседи сверху. Он снова уткнулся в гирлянду, тихо матерясь, выуживал из узлов провод и слушал, как за спиной вздыхает жена.
На кухне шипел чайник. В воздухе витал запах хлорки — Ирина перед этим протёрла полы, пока он по телевизору смотрел старое новогоднее шоу. Половицы поскрипывали под ногами — тихий аккомпанемент к их вечному дуэту.
После обеда за окном потемнело. Было всего четыре часа, но небо уже давило серым потолком. Ирина достала из холодильника вчерашний борщ, сняла крышку, понюхала — остыл и пропах всем подряд.
— Есть будем? — спросила она так буднично, будто спрашивала о погоде.
— Ага, — ответил он. — Только разогрей.
Они ели молча. Виктор ел медленно, отодвигая тарелку чуть дальше с каждым глотком, а она всё порывалась что-то сказать и каждый раз глотала слова вместе со стуком ложки о фарфор.
Наконец не выдержала:
— Ты знаешь, я каждый год одно и то же. Елка, гирлянды, уборка, холодильник. А ты — телевизор, диван и «не специально».
— А кто тебе мешает не делать? — спокойно, даже устало сказал Виктор. — Хочешь — оставь всё как есть. Пусть стоит до лета.
Она посмотрела на него, и на секунду в её взгляде мелькнула растерянность. Потом криво усмехнулась.
— Если я не сделаю — никто не сделает. И ты это знаешь.
— Ну и живи с этим знанием, — отрезал он.
Тишина упала, как крышка на кастрюлю. За окном послышался лай собак, где-то наверху грохнул мусоропровод. Витя встал, налил себе остывший чай, попытался улыбнуться, но не вышло.
Позже, убирая игрушки в старый шкаф, Ирина заметила, как одна коробка не закрывается. Там лежали старые письма — ещё с тех времён, когда Виктор работал на заводе. Она достала первое попавшееся, развернула. Почерк — его, уверенный, крупный. А начиналось письмо словами: *«Леночка, я весь день думаю о тебе...»*
Она замерла. В горле пересохло, а ладони стали влажными. Села на табурет и перечитала строку. Может, это какая-то шутка?Но дальше шёл текст, и сомнений не оставалось.
На кухне хлопнула дверца холодильника — Виктор наливал себе воды. Она сунула письмо обратно, но руки дрожали, и лист шуршал громче, чем хотелось.
— Ира, где чистые полотенца? — крикнул он.
— В шкафу, рядом с утюгом, — голос предательски дрогнул. — Не трогай нижнюю полку, там старое барахло. Выброшу потом.
Он не заметил ничего. Захлопнул шкаф, вернулся в зал. Телевизор снова ожил, зазвучали смех и хлопушки — в эфире крутили повтор прошлогоднего концерта.
Ночь пришла тихо. С улицы тянуло промозглым холодом. Виктор уснул на диване, свернувшись калачиком, накрывшись пледом. Ирина сидела у окна с чашкой остывшего кофе. Сквозь стекло просматривались редкие снежинки — то ли первый снег, то ли просто иллюзия света. Она смотрела на гирлянду, на этой ёлке последнюю оставшуюся — светилась в полутьме неровным цветом.
*Леночка, я весь день думаю о тебе…*
строка вертелась в голове, как заевшая пластинка.
Она медленно подошла к коробке, вынула письмо снова, потом ещё одно. Вторая открытка была датирована июлем. Значит, давно. Тогда она уже ухаживала за больной матерью и всё лето проводила на даче. Витя приезжал на выходные. Видимо, не всегда.
Ирина посмотрела на спящего мужа. Седина, длиннее обычного волосы, на лице ничего не читалось. Ни стыда, ни сожаления, ни какой-то тайной улыбки. Просто спал человек, усталый, свой. От этого становилось еще тяжелее.
Утром Виктор проснулся раньше. Нашёл Ирину на кухне — она терла плиту, в раковине лежала гора посуды, хотя ещё вчера вечером всё было чисто.
— Что-то случилось?
— Нет, — не поднимая глаз, сказала она. — Просто грязно.
— С вечера не было грязно.
— А ночью стало.
Он хотел спросить, что она имеет в виду, но передумал. Вместо этого налил себе кофе. Сел за стол. Тишина, только скрип половиц и шипение чайника.
Через минуту Ирина заговорила первая:
— Слушай, а если я к Зине съезжу на пару дней? Она звала. Посидим, поболтаем. Надо выдохнуть.
— Езжай, конечно. Что я, против? — он пожал плечами.
— Я сказала — «если». Это ещё не точно.
— Ну как хочешь.
Он включил радио. Голоса ведущих спорили о погоде, обсуждали морозы и короткий день. Она молча вытерла руки полотенцем и вдруг сказала:
— Знаешь, иногда то, что мы думаем запутанным, просто никто не пытался распутать.
Он поднял голову, ничего не понял.
— Это ты о чем?
— Да так… о гирляндах. — Она улыбнулась.
Ирина пошла в спальню, откуда через минуту донёсся шорох пакета. Он подошёл, заглянул в комнату — жена стояла над раскрытым шкафом, держа в руках старую коробку. Листы, похожие на письма, лежали рядом, аккуратно сложенные.
— Что это? — тихо спросил он.
— Ты скажи. Ты же писал.
У Виктора пересохло во рту. Он потянулся к коробке, но она отдёрнула руку.
— Не трогай. Я всё прочитала.
Между ними повисла тишина. Из кухни донёсся стук упавшей ложки. Ирина стояла неподвижно, только губы дрожали.
— Это давно, — выдавил он. — Очень давно.
— А я, выходит, просто распутывала гирлянды всё это время, — сказала она спокойно. — А провод-то другой запутан был.
Он хотел подойти, но она отстранилась.
— Не надо.
Виктор сделал шаг назад. Комната будто сжалась, потолок стал ниже, воздух — плотнее. Он видел, как дрожат её руки, и знал: любое слово будет лишним.
Она посмотрела на часы.
— Время почти одиннадцать, — сказала она. — Успею на автобус.
— Ты куда собралась?
— К Зине.
Ирина закрыла коробку, обмотала её старым платком, поставила у двери. Потом повернулась к нему.
— Только, Витя… — она чуть улыбнулась. — Гирлянды не трогай. Пусть как есть лежат.
Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог. Лампочки на ёлке мигнули — резко, будто споткнулись. В комнате стало темно.
Ирина стояла у порога, пальто накинуто, шарф не завязан. Сквозь окно пробивался слабый дневной свет — серый, как декабрьское небо. Она шагнула к двери, когда где-то в квартире раздался короткий, чужой звук, будто упала металлическая крышка.
Она обернулась. Виктор стоял бледный, держа в руке тот самый лист. Но смотрел он не на него, а в сторону окна, как будто что-то увидел там.
— Подожди, — сказал он тихо. — Я, кажется, понял…
— Что именно?
Он открыл рот, но не сказал. Только шагнул ближе, опустил голову и сел прямо на край кровати, побледнев. Ирина хотела подойти, но в этот миг лампочки снова вспыхнули — ярко, ослепительно.
Она замерла, глядя на него.
— Витя, ты чего?..
Он поднял взгляд.
— Это не мои письма, — шепнул он. — Но я знаю, чьи.
Ирина застыла с рукой на шарфе.
— Как это — не твои? — голос Ирины звучал глухо, будто изнутри хлопнувшего шкафа. — А чьи тогда?
Виктор не сразу ответил. Он всё ещё держал лист. Бумага дрожала в его руках, будто была живая. В голове шумело. Фразы из письма крутились, но теперь он видел — не его слова, не его манера. Только подпись — В.
— Это Витька Корнеев, — сказал наконец. — Мы вместе на заводе тогда работали. Он как-то просил меня привезти кое-что домой. Я ему помогал перевозить вещи после развода. Видимо, в ту же коробку и кинул. Я и забыл.
— После развода? — Ирина нахмурилась. — Так он… кому писал-то?
— Не знаю, — тихо ответил он. — Наверное, той… Леночке этой.
Ирина не верила. Слишком просто, слишком привычно звучало. Слова, как с бугорка скатываются — ровно, без зацепок. Но глаза у Вити были серьезные, даже растерянные. Та растерянность, когда человек внезапно осознал, что правда может выглядеть хуже, чем ложь.
— А почему ты сказал — «знаю, чьи»? — холодно уточнила она.
— Потому что потом он… к нам приходил. С ней. Они вместе уже были. Я вспомнил, — он провёл рукой по лбу. — Мы же тогда новый шкаф собирали, и она сидела на диване, смеялась. Леночка… я и не понял тогда, почему знакомая показалась.
Воздух на кухне стал вязким. Ирина села, чтобы не упасть, голова закружилась. В запахе кофе и хлорки проступила какая-то горечь, будто старый нагар сковородки.
— То есть, — медленно произнесла она, будто проверяя каждое слово, — двадцать лет я жила с письмами какой-то любовницы твоего друга и только сейчас об этом узнаю?
Он не ответил. Только кивнул, будто подтверждая ей право быть злой.
— А почему не сказал тогда, если знал?
— Зачем? — просто спросил он. — Что бы это поменяло?
Эта фраза добила её больше, чем сам факт писем. Ирина встала, подошла к окну. На улице шёл мелкий снег, крадучий, как кот, которому всё до лампочки. Внизу дворник соскребал лёд с тротуара, металлический звук отдавался в сердце. Витя сидел за спиной тихо, почти без дыхания.
— Знаешь, — произнесла она, глядя в стекло. — Вот так же и мы. Всё в одну коробку сложили — письма, годы, обиды. А потом думаем: чего не закрывается.
Он хотел встать, подойти, но застыл. Она не повернулась. Вдруг его шаги прозвучали слишком громко, как будто всё решилось без слов.
***
На следующий день Ирина всё-таки уехала к Зине. Дорога заняла полтора часа — короткий день, серое небо, редкие остановки автобуса с облупленной краской и запахом бензина. В сумке — термос, вязаная шаль, баночка с маринованными грибами.
Телефон молчал.
Зина встретила тепло, как обычно: чайник кипит, в воздухе запах свежего хлеба и кошачьей шерсти.
— Ну рассказывай, чего опять ваш Витя натворил?
— Да ничего. Просто коробку не туда поставил, — устало усмехнулась Ирина. — А все подумала, что больше.
Они долго сидели на кухне. Зина рассказывала новости — кто развёлся, кто внучку родил, кто в дачный сарай провалился. Ирина слушала, но мыслями всё время была дома. Там, в комнате с елкой, в коробке под кроватью, где лежали те письма.
Ближе к вечеру она достала телефон. Сообщений не было. Ни от дочери, ни от Вити.
Сердце кольнуло.
*Всё равно ведь скучаю,* — подумала сама про себя.
***
Тем временем Виктор сидел у окна. Снег шёл настырно, мелкой пылью. На столе — кружка с остывшим чаем и два письма. Он снова читал их, стараясь понять, что именно в них так встревожило Ирину. Бумага пахла затхлостью, чернила выцвели, но между строк он видел не чужую, а свою жизнь. Тоже запутанную. Тоже неаккуратно сложенную.
Он достал телефон, написал короткое: *«Зина далеко от тебя живёт?»* — и стёр. Потом другое: *«Извини»* — тоже стёр.
Сидел, пока не стемнело, потом выключил свет и лег, не раздеваясь.
***
Утром разбудил звонок. У двери стояла дочь — Таня, с детскими глазами и взрослым тоном.
— Мама у Зины?
— Угу.
— Ну хоть не разошлись ещё, — сказала она вполголоса.
— С чего бы нам расходиться? — Виктор нахмурился.
— Да ты не начинай. Я ж вижу. С Нового года хмурые оба. Что у вас опять?
— Пустяки, — отмахнулся.
Таня прошла в комнату, заметила коробку.
— О, те самые гирлянды? Мамина гордость.
— Или головная боль, — буркнул он.
Она достала гирлянду, распутывала с улыбкой — легко, словно все эти узлы ей были по силам.
— Видишь, — сказала весело. — Главное — аккуратно и без нервов.
Виктор смотрел на дочь и вдруг поймал себя на мысли, что все эти годы Ирина делала именно это — аккуратно и без нервов. Только теперь нервы кончились.
— Повидать бы её, — сказал он.
— Так езжай. Чего ждёшь?
Он поднялся. В душе промелькнуло странное: если поедет, не ради объяснений — просто чтобы не оставить последнее слово за тишиной.
***
Ирина открыла дверь, когда за окном уже сгущались сумерки. На пороге стоял Виктор, с изморозью на шапке, мокрыми перчатками и тем взглядом, где вперемешку и растерянность, и просьба, и какая-то грусть.
— Я не права была, — сказал он сразу, будто репетировал всю дорогу. — В том, что молчал. Хотел просто, чтоб не вспоминалось старое.
— А оно всё равно всплыло, — ответила она.
Они сели за стол. Чай был горячий, но руки у обоих холодные.
— Понимаешь, — сказала Ирина тихо, — дело не в этом письме. Я просто поняла: мы давно уже не разговариваем. Только «передай соль» и «выключи свет».
Он кивнул.
— Наверное, так и есть.
— А ещё я поняла… — она вдруг замолчала, прислушавшись. — Слышишь?
Он насторожился. Тишина. Только где-то на улице зазвенели стеклянные колокольчики ветра.
— Что?
— Скрип половиц, — сказала Ирина. — Как дома.
Оба неожиданно улыбнулись. На секунду стало так, словно ничего не случилось.
Но потом она добавила:
— Я не вернусь сегодня. И, может быть, завтра тоже. Мне нужно подумать. Без тебя, без писем, без всего.
Он хотел возразить, но не смог. Было в её голосе то спокойствие, которое сильнее любого крика.
Он встал. На пороге оглянулся:
— Подарок хотел тебе оставить.
Из кармана вынул аккуратно свернутую гирлянду. Каждая лампочка перевязана ниткой, провод ровный, как струна.
— На следующий год пусть будет проще запутать заново, — попытался пошутить, но в голосе звенело что-то другое.
Она взяла, чуть кивнула.
— Спасибо, — сказала просто. — Может, и правда проще.
Дверь закрылась тихо. А когда замок щёлкнул, Ирина поняла: это не конец. Это начало. Только без гарантий, без планов, без старых писем.
Она развернула гирлянду, воткнула вилку в розетку. Свет зажёгся неровно — несколько ламп не горело, как и прежде. Но остальные мерцали. Тихо, будто дышали.
Ирина смотрела долго. Потом выключила.
На столе лежала та самая коробка. Она взяла верхний слой писем и заметила ещё один — приклеен с обратной стороны. Почерк незнакомый.
«Ирина, не выбрасывай. Это тебе, от В.»
Она замерла.
Письмо — не Леночке, не кому-то, а ей. С датой — январь, двадцатилетней давности.
Открыла. Первые строки были короткие:
*Ты всегда всё распутываешь, Ира. Даже то, чего не видно.*
Руки задрожали. Она опустилась на стул, чувствуя, как тихо растёт внутри что-то — то ли боль, то ли нежность. Может, и то, и другое.
Из окна снова пахнуло холодом. Снег падал крупнее, но свет из гирлянды отбивал его в стекле, и казалось, будто возвращаются те годы, когда они только строили дом, спорили о каждом гвозде, пили чай по вечерам и смеялись.
Телефон загудел. Сообщение от Виктора:
*«Если всё когда-нибудь распутается — я рядом.»*
Она выключила экран, посмотрела на бумагу, на свет гирлянды и тихо произнесла:
— Посмотрим, Витя. Посмотрим…
На улице ветер ударил в окно, и лампочки дрогнули, будто от легкого дуновения.
Ирина закрыла глаза.
За стеклом падал снег, а внутри — тишина, тёплая, домашняя, та самая, что рождается перед решением, меняющим всё.
Конец.***