— Отпуск, говоришь? — Нина поставила чашку на стол с таким звуком, будто тем самым хотела поставить точку. — Ага. Только не мне. У меня отпуск — дома, с кастрюлями.
— Не начинай, — Олег, как всегда, занял оборонительную позицию, даже не поднимая глаз от телефона. — В этом году поедем к маме. Я уже сказал.
— А я? — тихо, но с нажимом сказала она. — Я, значит, не человек?
Олег вздохнул.
— Не кочевряжься, Нин. Устала, понимаю. Отдохнёшь и у мамы. На свежем воздухе, с огородом поможешь.
Она усмехнулась, но без смеха.
— Да, конечно. Отдых. С тяпкой. С двух сторон — забота и грядки.
Он, не уловив сарказма, кивнул и пошёл к окну. За окном моросил дождь, серый асфальт блестел, как промасленный. Нина смотрела на его спину, на эту квадратную спину, которая вот уже тридцать лет ничего не слышала, кроме самой себя.
— Я не поеду, — сказала она вдруг.
Олег обернулся.
— Что ты сказала?
— Я сказала, не поеду. У меня, может, свои планы.
Он усмехнулся, нахмурился.
— Какие у тебя могут быть планы? Кому ты там нужна, кроме нас?
В её груди что-то дрогнуло. Нужна. Или не нужна? Последние годы всё чаще казалось, что она просто часть интерьера — как коврик у двери, который никто не видит, но все обязательно на него наступают.
— Может, моей маме я нужна, — тихо сказала она и пошла к раковине. Капающий кран неестественно громко бил по чашке.
— Твоей? — переспросил Олег, — К ней мы не ездим. Ты же сама знаешь, как она ко мне...
— Интересно. Ты это «мы» как обычно употребляешь — от твоего лица или от моего тоже?
Он промолчал. Вместо ответа открыл холодильник. Слишком резким движением, слишком уверенным — будто там, внутри, могла лежать нужная ему правда.
В квартире пахло остывшим кофе и чем-то влажным — может, слякоть тянула с балкона. На подоконнике догорала свечка, которую Нина недавно поставила просто так — не романтики ради, а чтобы хоть немного согреть воздух. Батареи еле гудели, словно сами не верили, что должны что-то делать.
Она стояла у окна и смотрела на двор, где мокрые листья прилипали к качелям. Звонки внучке всё откладывала. Не хотелось слышать это весёлое «бабулечка, а мы с мамой поехали на море!» — она ведь сама с детства мечтала увидеть море, но каждый раз «не время, не деньги, некуда».
— Может, все же поедешь? — тихо спросила соседка Тамара, зайдя без стука, как обычно. — Я б на твоём месте хоть раз топнула ногой.
Нина вздохнула.
— Да поздно уже, Тамар.
— Поздно — это когда на кладбище тишина, — отрезала та. — Пока говоришь — не поздно.
Но внутри у Нины опять зашевелилось то самое чувство — не уверенность, а тёплое предвкушение. Что если всё-таки?
Вечером Олег сидел перед телевизором, ел подгоревшие котлеты, ворчал про соль.
— Опять пересолила, — сказал, не отрывая глаз от новостей.
— А я уже не стараюсь, — ответила она спокойно.
— Это заметно, — буркнул он, и больше они не говорили.
Она собрала со стола, пошла в комнату, открыла старый шкаф. Пальто, куртки, от которых пахло нафталином. Вдруг заметила — чемодан. Маленький, треснувший сбоку. Когда-то с ним ездила к маме, ещё до свадьбы. Пальцы дрогнули, металл застёжки щёлкнул — звук был неожиданно громким, почти решительным.
Взяла чистую скатёрку, сложила. Потом — тёплую кофту. Потом фото внучки.
Сердце билось так, будто за спиной стоял кто-то и наблюдал.
— Что ты делаешь? — голос Олега прорезал тишину.
Она обернулась.
— Не знаю. Пока просто складываю.
— Опять дурь в голову пришла? — сказал он, делая шаг ближе. — Завтра поедем к маме. И точка.
— А если я не поеду? — тихо, но упрямо.
Он замер.
— Тогда... тогда и живи у своей мамы.
Нина посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за много лет ей не было страшно.
— Может, и поживу.
Ночью она не спала. В окно лезла зелёно-серая темнота, текли отблески от фонаря. Капала вода в раковине. Из соседней комнаты доносился гул телевизора — он заснул с включённым экраном. Голос диктора монотонно тянул новости, а у неё внутри всё гудело.
Она поднялась, накинула халат. Прошла по коридору, где скрипнула половица, как будто жалуясь. Села на кухне, включила чайник. Долго смотрела на его спину в свете голубоватого экрана — ровную, спокойную, чужую. Когда-то она знала её наизусть. Сейчас — нет.
Когда чайник вскипел, она налила себе чашку, достала тетрадь. Писала мелко, стараясь не шуметь:
«Мама, я, кажется, приеду к тебе. Не надолго, просто побыть. Мне нужно подышать. И поговорить. Если ты не против...»
Ручка дрогнула. Бумага напиталась чернилами, буквы расплылись. Но написанное — уже решённое.
Утро встретило серым небом, мокрым асфальтом и гулким молчанием. Олег уже ушёл на работу, оставив записку: «Не глупи».
Она улыбнулась. Пакет с вещами был готов. Но внутри дрожал, как крошечная птица, комок сомнения.
Вышла из квартиры, дверь хлопнула тихо. В подъезде пахло сыростью и мусоропроводом. Лифт не работал, пришлось идти пешком. На третьем этаже встретила Тамару. Та оценивающе посмотрела на чемодан.
— Вот оно как, — сказала с усмешкой. — Всё же решилась.
— Пора, — кивнула Нина.
Снаружи моросил дождь. Слякоть липла к сапогам, а в голове звучали слова: «К моей маме мы не ездили ни разу». В груди что-то болезненно разворачивалось — не гнев, а освобождение.
На остановке она стояла одна. Автобус шумно подъехал, двери открылись с тяжёлым вздохом. Она шагнула внутрь, прижимая сумку к груди. Запах мокрой одежды, чужие лица. Всё как всегда и всё иначе.
На вокзале было сумрачно, пахло булочками и хлоркой. Она купила билет, сидела в зале ожидания. Кругом — люди с баулами, с детьми, с зонтами. У всех были свои причины уехать.
Телефон завибрировал. Сообщение от Олега:
«Не смей. Вернись. Потом поговорим».
Она закрыла экран. Потом — второе сообщение:
«Если уйдёшь — не возвращайся».
Пальцы дрогнули, но она не ответила.
По громкой связи объявили посадку. Она поднялась, чемодан звякнул колесиком.
И вдруг — над ухом голос:
— Нина? Ты куда это собралась?
Она обернулась. Перед ней стоял Олег. Мокрый, взъерошенный, с лицом, в котором было что-то новое. Не злость… что-то другое.
— Вот так значит, — тихо сказал он. — Тихо собралась и — сбежать?
Она не могла сказать ни слова. Вокруг шумели люди, гудела станция, а внутри — тишина.
— Ответь, — он сделал шаг. — Ты серьёзно?
Её ладонь сжала ручку чемодана.
Поезд уже подавал сигнал.
— Нина… — в его голосе прозвучало почти мольба.
Она вдохнула, глаза защипало. И вдруг, сама не веря словам, тихо сказала:
— Да.
Поезд тронулся медленно, будто давая ей последний шанс передумать. Металлический скрип, вздохи людей, гул под ногами. Она стояла у окна, держась за ручку чемодана, всё ещё чувствуя на себе взгляд Олега, который остался где-то там, на перроне, под серым небом.
Нина не плакала. Просто смотрела в окно, как медленно уползают назад мокрые рельсы. Сердце било гулко, ровно, будто отбивая новый ритм. Она ехала. После тридцати лет привычки спрашивать разрешения — ехала сама.
В вагоне было душно. Кто-то ел бутерброды, кто-то дремал, кто-то говорил по телефону. Нина сидела, глядя поверх своего отражения в стекле, и думала, как мало вещей ей понадобилось. Сумка, пуховик, письмо матери. Да и всё.
***
Деревня встретила туманом и запахом сырых дров. На автобусной остановке ветер кидал в лицо ледяные капли. Дом матери стоял за огородом — тот самый, где она когда-то бегала босиком.
На крыльце она застыла. Постучала. Дверь открылась не сразу.
— Нинка?.. — тихий голос, чуть охрипший. — Ты что, дочка, случилось чего?
Она улыбнулась. — Просто соскучилась, мама.
Дом пах молоком и сушёной травой. Огонь потрескивал в печке. На кухне стояла старая табуретка, облупленная, но родная до боли. Мама налила чай, посадила за стол.
— Ну-ка, рассказывай, — сказала она, сев напротив. — Вы что, поссорились?
Нина хотела сказать «нет», но слова застряли. Вместо этого выдохнула:
— Я устала. От всего. От него, от себя.
— Всё терпела, — кивнула мать. — А потом вдруг щёлкнуло?
— Щёлкнуло, — усмехнулась Нина. — Даже громко.
***
Первые дни она просто жила. Пекла хлеб, ходила в магазин за молоком, помогала маме по хозяйству. Телефон звонил — она не отвечала. Сообщений стало меньше, потом тишина.
Однажды вечером, когда с темнотой пришёл мороз, она разложила на столе фотографии — свои, старые. Где они с Олегом на даче, где дочь маленькая играет в песке, где она сама смеётся. Смотрела и не узнавала себя.
— Чего грустишь, Нин? — спросила мать. — Домой думаешь?
— Не знаю. Может, домой я только сейчас.
Мать помолчала, потом тихо добавила:
— Ты только не спеши никуда. Пусть голова остынет.
***
Через неделю приехала дочь. Открыла дверь без стука, ворвалась — пахнущая городом, с испуганными глазами.
— Мам! Что ты устроила? Папа весь извёлся! Он говорил, ты уехала, ничего не сказала!
— А я и правда ничего не сказала, — спокойно ответила Нина. — Просто уехала.
— Но зачем?
— Чтобы понять, зачем я жила. И для кого.
Дочь села, потерла лоб ладонью.
— Он не плохой человек, мам. Просто… он такой.
— А я — не «просто», — сказала Нина. — Я — человек тоже.
Они долго молчали. В печке потрескивали угли. За окном в темноте скрипел кто-то на снегу —, может, сосед, может, ветер.
— Что теперь? — спросила дочь.
— Не знаю. Но назад не вернусь. Пока не пойму, кто я без него.
***
Время потекло странно — и быстро, и медленно. По утрам она выходила на крыльцо, дыхание клубилось белым паром. Иногда ловила себя на том, что улыбается без причины. Иногда — кусок света из-за туч, а внутри тихое «спасибо».
В начале февраля пришло письмо. Почерк знакомый — угловатый, мужской. Она разорвала конверт, но долго не решалась читать. Потом — всё же прочла.
«Нин. Я, может, и сам не знаю, зачем пишу. Не привык, что дома пусто. Привык, что ты рядом, хоть и молчишь. Я не прав. Но, видимо, поздно понял. Если захочешь — приезжай. Если нет — не осужу».
Она перечитывала несколько раз. Бумага пахла его домом — сигаретами и кофе.
— И что он думает, — тихо сказала мама, — будто слово всё изменит?
— Не знаю. Но всё равно странно — горько и смешно. Он вдруг заметил, что я была.
***
В начале марта приехал сам. Без предупреждения. Она увидела его с окна — стоит у калитки, мнёт шапку в руках. Сердце стукнуло. Но не от страха — от неожиданной жалости.
Он зашёл на крыльцо, посмотрел вокруг.
— Похорошела ты, — выдохнул. — Тут воздух, видать, другой.
— Тут молчание другое, — сказала она.
Он усмехнулся.
— Нин, я не за тем приехал, чтобы… ну, ты поняла. Просто хотел сказать спасибо.
— За что? — удивилась она.
— За то, что уехала. Без этого я бы ничего не понял.
Он стоял неловко, по-мальчишески, мял шапку и не знал, куда деть глаза. Её это почему-то тронуло сильнее любых слов.
— Возвращаться не прошу, — тихо добавил он. — Просто хотел увидеть.
Она подошла ближе, gлядя прямо:
— И что увидел?
— Женщину, которую я потерял, — сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл к воротам.
***
Когда за ним закрылась калитка, она осталась стоять на крыльце. Ветер шевелил её волосы, пахло дымом и снегом.
Странное чувство — будто за спиной закрылась одна дверь и открылась другая.
Мама выглянула из окна:
— Ну что, поговорили?
— Да, — сказала Нина. — Кажется, поставили точку.
— А теперь? Что дальше?
Нина посмотрела вдаль, где подтаявшие сугробы блестели под солнцем.
— Теперь жить буду. Для себя.
Она спустилась по ступенькам, вдохнула полный грудью воздух.
— Только вот куда дальше — не знаю, — вздохнула. — Но узнаю.
Телефон в кармане завибрировал. Она глянула на экран — номер незнакомый.
— Алло? — сказала она осторожно.
— Здравствуйте, это турфирма. Вы оставляли заявку на поездку в Сочи? Уточним даты?
Она моргнула, сбитая с толку.
— Наверное, — выдохнула. — Давайте уточним.
И, едва отключив звонок, рассмеялась тихо — коротко, чисто, по-новому.
В кухне мать гремела чашками, а за окном слепило солнце.
Нина стояла у окна и вдруг ясно поняла: вот теперь начинается её настоящий отпуск.
Конец.***