— Только попробуй сказать, что тебе неудобно, — сказала она, снимая платок и кидая на спинку стула. — Я тебя тридцать лет терпела, теперь твоя очередь.
В прихожей пахло сыростью и мокрыми сапогами. Коридор узкий, чемоданы вдоль стены, пакеты с банками, сумки, сумки, ещё сумки. Муж стоял у окна, делал вид, что ищет зарядку. Сын уткнулся в телефон. Я держала ложку, суп уже остыл.
— Мам, ты не предупреждала, — выдохнула я.
— А надо? — она стянула пальто. — Мой сын живёт здесь, значит, и я могу. Или уже не могу?
Муж молчал. Глаза — в пол.
Я поставила кастрюлю на плиту и добавила воды, вроде бы случайно. Хотелось что-то делать руками. Кран подтекал, опять капал, раздражал до звона.
Первые дни она просто присутствовала. Не мешала — вроде. Только всё замечала: соль не та, чайник старый, окна не мыты, сын похудел. Потом пошло по нарастающей.
— Ты суп пересолила, — сказала на третий день. — Я теперь сама буду готовить, не обижайся.
Не обижайся. Она вообще любила это слово.
Я смеялась. Глупо, нервно.
— Да ради бога, готовь.
Она готовила. А я выливала остатки её супа в раковину, когда никто не видел. Был он какой-то чужой — густой, вязкий, как разговоры за ужином.
Вечером включила стиралку, послышался гул. Половицы скрипели под её шагами. В гостиной стоял телевизор — она смотрела сериалы, громко, как будто боялась тишины.
На кухне стало тесно. Она любила варить компоты и вечно ругала крышки.
— У вас всё через раз работает, — ворчала она. — Как вы живёте вообще?
Я избегала отвечать. Сын только морщился. Муж уходил на работу раньше, чем обычно.
Через неделю мне пришлось уступить ей спальню. Она сказала, что у неё спина больная. Я переехала на диван в зале. Там пахло пылью и старым кофе.
Утром нашла на кухне записку от неё:
«Полку не трогай, я всё расставила как удобно».
Теперь даже сахар стоял не там. Каждый день — мелочь, мелочь, и всё в минус.
Соседка Галя зашла как-то вечером.
— Лар, у тебя вид будто война дома.
— Так и есть, — ответила я. — Только без оружия.
За стеной она смеялась — громко, уверенно.
Я подумала, сколько ещё она прожила там, на своей кухне, с мужем, с привычками, с властью над всеми. И теперь пришла сюда — доживать или побеждать?
Однажды, в субботу, муж вернулся с работы, поставил пакет с продуктами. Она кинулась проверять.
— Ты зачем колбасу взял? Это ж вредно. Лариса же может приготовить.
— Я сама попросила, — сказала я.
— Вот и готовь, — отрезала она. — Сыну полезнее домашнее.
Он посмотрел на меня. Такое у него лицо было — без звука. Всё знал, но молчал.
Мне бы хлопнуть дверью, уйти, но куда? Куда уйдёшь, если всё твоё — под одной крышей с ней.
Вечером спор вспыхнул из-за тарелок. Она переставила мой сервис "чтобы удобнее". Я сказала спокойно:
— Мама, не трогай, это мой порядок.
— А что, мой не подходит?
И тишина такая, будто что-то сорвалось внутри дома.
Сын зашёл с улицы, шапку не снял, прошёл мимо.
Разделение случилось само — половина кухни моя, половина её. В холодильнике полка с наклейками: "мои" и "её".
Однажды ночью я услышала, как она шепчет мужу:
— Не представляю, как ты жил с ней. Она всё делает неправильно.
Я лежала на диване, делала вид, что сплю.
За окном слякоть, гул машин, где-то хлопала форточка. Хотелось встать и крикнуть, но я только накрылась пледом.
Наутро она спросила:
— Чего ты злая?
Я промолчала.
Прошло ещё несколько дней. Капал кран, на окнах запотевало, в углах собиралась влага. Я мыла пол и вдруг поняла — вся квартира уже пахнет ею. Её кремом, её едой, её голосом. Моего здесь почти не осталось.
Вечером она достала старую фотографию — свадьба, муж рядом, я в белом платье. Долго смотрела.
— Видишь, сколько лет прошло? Тридцать! — сказала она.Теперь моя очередь отдохнуть.
— Отдохнуть? — спросила я.
— Ну да. Я ж теперь с вами. Мы семья.
Я повернулась к ней.
— И долго ты с нами жить собираешься?
— А куда мне идти? Дом свой продала. Деньги внуку на ипотеку отдала. Вот теперь — ваша очередь.
Воздух стал густой, как пар над борщом. Я просто стояла, смотрела на неё и думала, что назад дороги нет.
Вечером муж пришёл хмурый, что-то щёлкнул в телефоне, потом сказал:
— Мамина квартира продана, я не знал.
— Да ты что, — ответила я.
— Сюрприз, — усмехнулась она. — Теперь я здесь насовсем.
Он ушёл курить на лестницу.
Сын уткнулся в наушники.
А я включила воду — кран снова закапал.
Ночь была длинная. Я не спала, слушала, как она ходит по коридору. Скрип половиц казался шагами солдата на посту.
К утру я уже знала: надо что-то делать. Только не знала — что.
И вдруг, ближе к восьми, она вошла ко мне в зал в халате, с чашкой кофе.
— Тебе не тяжело на диване? — спросила.
— Тяжело.
— Ну потерпи. Я терпела тридцать лет. Теперь твоя очередь.
Она улыбнулась, как победитель.
Я смотрела ей вслед. А потом открыла телефон, набрала сообщение, стерла, снова набрала: "Приедь сегодня, нужно поговорить". И нажала "отправить".
Через десять минут пришёл ответ:
"Хорошо. Только ты уверена?"
Я посмотрела на кран, на стук капель, на фото в рамке. И вдруг поняла — да, уверена.
Но кто ответил на сообщение — муж, сын или тот, о ком она знать не должна, — это уже другой вопрос.
Он вернулся вечером. С запозданием, как будто специально выжидал. Снег уже лежал плотный, серыми комьями у подъезда.
— Говори, — сказал он, едва переступил порог. Куртку повесил, не разуваясь.
Я стояла у окна. Капает кран, на подоконнике чашка с остывшим кофе.
— Надо что-то решать, — ответила я. — Так дальше нельзя.
— А что ты хочешь? — он хмыкнул. — Мамы не выгонишь.
— Она и не уйдёт, — сказала я спокойно. — Она продала квартиру.
Он опустился на табурет, облокотился на колени.
— Я не просил.
— Я знаю.
Тишина растянулась. В комнате пахло капустой и чем-то лекарственным — она опять мазала колени своей мазью.
Из спальни донеслось:
— Что вы там шепчетесь? Если обо мне — давайте прямо при мне!
Она вышла, громко шаркая тапками. Халат клетчатый, взгляд — стальной.
— Я тут жила тридцать лет с покойным мужем, всё выносила, и теперь заслужила покой. А тебя, Лариса, прошу без сцен.
— Я и не устраиваю сцен. Просто я тоже жить хочу, — сказала я, не повышая голоса.
— А я тебе мешаю, да? Сын, ты слышишь?!
Он слышал, но молчал. Так он молчал все эти годы, когда между нами стояли её тени и слова.
Я пошла на кухню, включила чайник. Руки дрожали чуть-чуть. Не от злости — от усталости.
Она победила. Ей больше нечего доказывать. А я просто выгорела.
Позже, ближе к ночи, она снова включила телевизор. Громко. Я подошла к двери спальни.
— Можно потише? — сказала.
— А что, ты опять не спишь? Это нервы, Ларочка. Можешь валерьянку взять, у меня есть.
Я уже знала: она делает нарочно. Медленно, методично, чтобы проверить, когда сорвусь.
Муж на диване в зале храпел, как будто ничего не происходит.
Я вышла на лестницу, достала телефон.
"Ты можешь помочь найти комнату? На первое время..." — написала я.
Ответ пришёл почти сразу:
"Могу. Но не думал, что дойдёт до этого."
Я не думала тоже.
***
Утром она сидела на кухне, пила чай и перебирала бумаги.
— Это что? — спросила я.
— Список дел. Вас надо вписать в мой полис, а то я теперь с вами.
Голос ровный, деловой. Словно бухгалтерию ведёт, а не жизнь рушит.
— А ты не спросила, можно ли "с вами", — сказала я.
— Да что спрашивать, если я мать твоего мужа. Ты как ни крути — родня.
Слово "родня" прозвучало тяжело. Я поставила чашку, немного пролила на стол.
— Лар, ты чего? — муж встал в дверях. — Мам, хватит ты уже...
— Нет, пусть скажет! — перебила она. — Пусть скажет мне всё!
Я посмотрела на неё.
— Хорошо. Хочу жить отдельно.
— Серьёзно? — она засмеялась. — И куда ты пойдёшь, умница?
— Не знаю. Найду.
— А сын?
— Пусть сам решает.
Она всерьёз не поверила. Поднялась, взяла тряпку, начала протирать стол.
— Конечно, найди. Потом приползёшь обратно. Все такие.
Я не ответила. Просто ушла в комнату, начала собирать вещи.
Муж зашёл минут через двадцать. Стоял у двери, тёр затылок.
— Ты куда собралась-то?
— На пару дней. Мне нужно побыть без неё.
— А потом?
— Потом решу.
— Лар, не глупи. Она старая. Ты же понимаешь...
— Я понимаю, что если останусь, не переживу.
Он ничего не сказал. Только выдохнул. В его молчании всегда было больше обиды, чем поддержки.
***
На улице моросил снег с дождём. Мокрые листья липли к сапогам. Я шла до конца квартала, потом свернула к остановке. Телефон запищал:
«Комнату нашёл. Можешь въезжать завтра. Там тепло, спокойно. Хочешь, подвезу вечером?»
Я не ответила сразу. Просто села на лавку, слушала, как гудит ветром по крышам, как капли сползают по стеклу.
Дом остался позади — чужой, как гостиница, где прожила слишком долго.
***
К вечеру позвонил сын.
— Мам, ты серьёзно ушла?
— Да.
— А папа злится.
— Пусть злится. Я устала.
— Бабушка сказала, что это всё из-за неё.
— Ну, хоть в чём-то права.
Он молчал, потом тихо добавил:
— А можно я к тебе завтра приеду?
Я улыбнулась, но ответить не успела — в трубке писк, связь оборвалась.
В комнату, куда я зашла переночевать, пахло хлоркой и свежим бельём. Маленькое окно, кровать узкая, но тихо. Очень тихо. Не было телевизора, шагов, ни скрипа половиц.
Я проснулась ночью от звонка. На экране — муж.
— Что случилось?
— Мамы нет, — сказал он.
— В смысле?
— Ушла. Без вещей. Только паспорт взяла.
— Куда?
— Не знаю.
Он говорил коротко, сдержанно, как человек, который наконец понял, что границы есть и у него тоже.
***
Утром она позвонила сама.
— Не думай, что я куда-то сбежала. Просто решила, что поживу отдельно. Не ради вас — ради себя.
— Хорошо, — сказала я.
— И не благодари. Это временно.
Потом повисла пауза.
— Знаешь, Ларис, — тихо добавила она. — Ты, оказывается, сильнее, чем я думала.
Она повесила трубку.
Я сидела на подоконнике, смотрела на двор, где двое дворников бросали снег лопатами, и думала: может, впервые за долгое время мне не нужно никому уступать.
Телефон снова зазвонил — на этот раз сообщение:
"Комнату оставлю тебе на месяц без оплаты. Просто оставайся."
Я улыбнулась. Прочитала ещё раз. Убрала телефон.
И вдруг поняла, что даже промозглый холод за окном стал терпимее, чем жизнь в тепле без воздуха.
***
Вечером, уже когда стемнело, я заварила чай. Окно запотело. Где-то внизу загудел мусоровоз.
И в тот момент пришло новое сообщение.
От неё.
"Лар, ты была права. Но у меня для тебя кое-что есть. Завтра днём заеду. Только будь одна."
Я смотрела на экран, пока буквы не расплылись от света лампочки.
Что у неё может быть для меня — прощение, письмо, деньги, или тот секрет, который она берегла все тридцать лет?
Конец второй части.***