На кухне пахло остывшим кофе. Телевизор бубнил в гостиной — кто‑то там опять спорил про пенсии. Нина стояла у окна, смотрела на мокрые листья во дворе. Возвращалась дочь. Уже по шагам в подъезде можно было понять — раздражена.
— Мам, ты же обещала, — с порога, даже не сняв сапоги. — Что за беспорядок? Игрушки на полу, чайник грязный, в раковине посуда. Я же просила — не оставляй им конфетки, у Маши потом живот.
Нина не повернулась. Только ладонью нащупала чашку, допила холодный кофе.
— Они сами нашли. Я же не заставляла.
— А ты могла бы и убрать! Ты целый день дома, не на заводе. Хотя бы пылесос включи.
— Я варила суп, стирала твою постель… — голос вышел тихим, будто оправдание.
— Мам, я тебя не прошу о невозможном. Просто — будь здорова, ладно? Кто с внуками сядет, если ты свалишься? — Анна вздохнула, открыла холодильник. — И купи нормальное молоко, это кислое.
Она говорила быстро, как будто в спешке. Нина слушала, кивала. Потом просто пошла в комнату. Голоса оставались в кухне — короткие, звенящие ножи.
Из комнаты доносился скрип половиц. Внуки спали на диване, тесно обнявшись. Младший перевернулся, простонал. Нина поправила одеяло и присела. Сидела молча.
Ей шестьдесят два. Она не жалуется. Просто иногда кажется, что её дом стал чем‑то вроде перевалочного пункта. Утром — садик, школа, кружки. Вечером — звонок: «Мам, не успеваю, забери».
Так день за днём.
Иногда хочется просто тишины. Не в смысле без детей, нет. Без этого вечного, требовательного голоса — «ты же должна».
На следующий день Анна принесла список дел.
— У Маши температура, забери из сада, потом к врачу. И не забудь оплатить электроэнергию, я опять не успею.
— Я не пойду в поликлинику, — спокойно сказала Нина. — Мне к врачу самой. Давление скачет, вчера носом кровь пошла.
— Ну вот началось… Мам, пожалуйста, не начинай эти свои болячки. Всё нормально. Просто от погоды. Отдохни.
«Отдохни» звучало как «замолчи».
Когда Анна ушла, Нина долго стояла в коридоре, прислушиваясь к пустому дому. Потом достала из ящика старую фотографию — она с соседками на даче, лет тридцать назад. Молодые, нарядные, смеются.
Теперь половина на том свете, а она вот тут — вечная няня.
К вечеру пришёл старший внук — Костя, с красными глазами.
— Баб, нас опять дразнят, говорят, что мама на работе ночует, а ты вечно с нами сидишь.
Нина обняла, ничего не сказала. Потом долго гладила по волосам. Волосы пахли сыростью и чем‑то детским, немного аптекой.
В аптеке была очередь. Женщины обсуждали цены, куртки не снимали — холод внутри.
— Давление? — спросила провизорша, когда Нина достала знакомую упаковку таблеток.
— Да, снова.
— А вы, бабушка, поберегите себя. Зима длинная, а вы всё носитесь.
Нина кивнула. Хотела сказать — «у меня нет выбора», но не сказала.
На обратном пути поскользнулась, чуть не упала. Колено хрустнуло, но устояла. Дома приложила лёд, потом присела на диван. Тело ныло, как будто старый дом после дождя.
— Мам, — позвонила Анна, — задержусь. Переодень детей, положи им тетради, и погладь рубашку Кости. Завтра у них открытый урок.
— У меня... колено.
— Мам, не начинай, пожалуйста. Не до этого.
Связь оборвалась.
Нина сидела, держа телефон в руке.
Из кухни пахло подгоревшими пельменями.
Позже вечером, когда дети уснули, она достала старую тетрадь. Когда‑то записывала туда рецепты, теперь — лекарства, телефоны врачей, даты приёмов. Листала и вдруг остановилась. На одной странице записка — её почерк, давно забытый:
«Я хочу поехать на море. Без оглядки». Дата — пятнадцатилетней давности.
Нина улыбнулась. Смешно — мечтала и забыла.
Телефон пискнул. Сообщение от Анны:
«Мам, завтра в школу. В 8 утра. Не проспи».
Она положила трубку рядом на стол. Долго смотрела в окно. Свет фонаря дрожал на мокром асфальте.
Утром нога почти не сгибалась. Нина всё равно пошла — Косте важный день, нельзя опоздать. Под машину пролетела грязная вода, намочила пальто. Возле школы очередь родителей. Она стояла и думала — странно, как легко люди разговаривают, смеются. А у неё в голове гул.
Когда закончился урок, Анна подбежала:
— Мам, спасибо, что пришла. Я отвезу детей сама, ты иди домой, отдыхай. Только не простудись, ладно? Ты должна быть здоровой. Кто будет с внуками, если ты заболеешь? — сказала, как привычную фразу, и уже отвернулась к другим.
Нина смотрела ей вслед. Потом просто пошла, медленно, кое‑как хромая. У подъезда встретила соседку Валю.
— Опять с детьми? — Валя тихо усмехнулась. — А ты чего сама‑то не отдыхаешь никогда?
— Да некогда.
— Тебе сколько сейчас? Шестьдесят?
— Шестьдесят два.
— Ну вот. Может, самое время.
Нина ничего не ответила. Вечером достала чемодан — старый, серый, с облезлыми уголками. Повертела, поставила у дивана.
Поздно ночью раздался звонок. Дочь кричала в трубку — дети проснулись, ищут бабушку, а её нет. Нина слушала спокойно. Чемодан уже стоял в прихожей.
Она обулась, надела пальто, взяла кошелёк.
В ванной капала вода. Скрипнула дверь.
На кухне всё ещё стояла остывшая чашка с кофе. Она глотнула — горько, холодно.
Выпрямилась, выключила свет.
В глазах — тишина.
Она взяла чемодан, потянула за ручку. Колено ноет, но идёт.
Ключ провернулся в замке с лёгким треском — как будто дом тоже удивился.
За окном лился мелкий дождь.
Нина шагнула в подъезд. Навстречу пахнуло сыростью. Где‑то наверху хлопнула форточка.
Телефон в кармане ожил снова, но она не достала.
И только у лестницы остановилась, вдруг поняв — она ведь не знает, куда поедет.
Но впервые за долгое время это не имело значения.
Поезд тронулся рано, ещё темно было. В вагоне пахло сырым железом и дешёвым кофе. Нина сидела у окна, смотрела, как за стеклом медленно растворяется город. Чемодан под ногами, в кармане — паспорт и немного денег. Всё остальное осталось там — посуда в раковине, детские носки на батарее, недопитый кофе.
Она не знала, куда едет. Просто взяла билет на ближайший поезд, какой был. Хотелось уехать от звонков, от постоянного «должна».
Рядом женщина рассказывала кому-то по телефону:
— Да, приеду к внукам, куда ж я денусь, все мы бабушки одинаковые...
Нина усмехнулась. Не все. Уже нет.
***
Вышла на станции, где названия даже не запомнила. Моросил дождь, под ногами слякоть. Маленький посёлок — пара лавок, запах свежего хлеба из булочной. Она зашла, попросила чай и булку. Продавщица посмотрела сочувственно — видно, решила, что Нина из тех, кто сбежал от кого-то. И не ошиблась.
В дешёвой гостинице дали ключ — комната с тусклой лампочкой, старой кроватью и занавеской, пахнущей плесенью. Но тишина. Настоящая. Даже часы тикали отдельно, без ожиданий.
Она легла, закрыла глаза. Уснула сразу, впервые без тревоги.
***
Телефон верещал без остановки. «Дочь» мигала на экране, потом «Анна (дом)». Потом «Соседка Валя». Всё по кругу. Нина выключила. Положила на комод, сверху накрыла полотенцем.
К вечеру вышла на улицу. Воздух чистый, непривычный. Куры громко возились у соседнего дома, где-то стукнула калитка. Чужие звуки, но не раздражают.
На крыльце гостиницы сидела женщина лет семидесяти в старом пальто. Курила, смотрела на дорогу.
— Вы у нас надолго? — спросила.
— Не знаю. Пока не решу.
— Правильно. Решать надо спокойно, не в шуме. Меня Рая зовут. А вас?
— Нина.
— Ну вот, познакомились. Тут завтра рынок будет, сходите. Людей посмотрите, ещё жизнь есть, не только внуки и давление.
Нина улыбнулась. Простая фраза, а будто забыла, что можно так говорить — легко.
***
На рынке действительно было людно. Сыр, яблоки, вёдра, сапоги. Продавцы перекликались, спорили, смеялись.
— Гражданочка, берите носки — шерсть настоящая!
— А у вас, мама, вид как у москвички. Заблудились?
Она купила три яблока и термос. Вернулась в гостиницу пешком. В голове звенело что-то похожее на лёгкость.
Ближе к вечеру всё же включила телефон. Тридцать пропущенных. И короткое сообщение от Анны:
«Мам, ты где? Я в больнице с Машей».
Сердце толкнулось, неожиданно больно. Хотела перезвонить, но замерла. «Больница» — слово тяжёлое, но знала дочь: простуда, испуг, паника. Не первый раз.
Поверх ещё одно сообщение:
«Если тебе всё равно — можешь не возвращаться».
Она долго смотрела на экран, потом стёрла уведомление.
***
День прошёл в полудрёме. К вечеру пошла дождь. Из окна — мокрый асфальт, капли стекали медленно. Нина поставила чайник на плитку, заварила чёрный, без сахара.
Тело начало отпускать. Всё то, что годами держала внутри, выдыхалось.
Но ночью снились дети. Костя махал рукой, Маша тянулась, говорила что-то неслышное. Нина проснулась с чувством вины, но без паники. Постояла у окна. Над крышами — редкие огни.
На подоконнике сидела кошка. Серая, мокрая. Она тихо мяукнула. Нина приоткрыла форточку, впустила. Та сразу улеглась на кровать, свернулась комком. Так и уснули обе.
***
Утром она вышла на улицу. Возле магазина стояла та же Рая.
— Проснулась, новенькая? А я ж говорила, у нас тут воздух лечит.
— Может и так.
— А чё сбежала, если не секрет?
— От себя, кажется.
— Ха, от себя не убежишь. Надо сесть, чай налить — и поговорить. Если повезёт, станет легче.
Они пошли к ней домой — старая избушка, но уютная. Внутри пахло щами и сушёными травами.
— Сын в городе, внучка там же. Я вот не езжу. Пусть сами живут как хотят. Хотят — приедут. Не хотят — не приезжайте. Силы свои надо считать.
Нина молчала. Поняла, что впервые за много лет никто от неё ничего не ждёт.
***
К вечеру опять включила телефон. Новое сообщение:
«Мам, извини. Я была не права. Просто тяжело. Возвращайся, пожалуйста».
Она перечитала несколько раз. Потом положила телефон, подошла к окну. На подоконнике снова сидела кошка. Молча смотрела прямо в глаза.
Нина вдруг поняла — не хочет возвращаться. Не потому что обида. Потому что там она перестала быть собой, превратилась в обязанность.
Внизу под окном поскальзывался мальчишка на мокром асфальте, хохотал. С его шапки текла вода. Он беззаботный, как все дети.
Нина достала сумку, вытащила старую тетрадь. Открыла ту самую страницу:
«Я хочу поехать на море. Без оглядки».
Записала ниже: «Весна. Начну с этого».
Закрыла, поставила точку.
***
Вечером Рая принесла рыбу.
— Будем жарить. Поможешь?
— Конечно.
Они чистили рыбу на кухне. Радио трещало где-то на подоконнике, за окном снова моросило.
— Слушай, Нинка, — вдруг сказала Рая. — Ты, видно, недавно впервые себе позволила не чувствовать вины. Я по глазам вижу.
Нина улыбнулась.
— Может, и так.
Она вытерла руки полотенцем, подошла к окну. Телефон зазвенел снова, но она не взяла. Номер тот же. Звонок затих, потом смс:
«Мам, пожалуйста, завтра приезжай. Мне нужно поговорить. Очень».
Нина стояла молча, глядя в темноту. Лампа мигала. Сквозь трещину в окне тянуло холодом.
Кошка снова пришла, потерлась о ногу и фыркнула, будто спросила — «что дальше?»
— Не знаю, — сказала Нина тихо. — Посмотрим завтра.
Поздно ночью она легла. Долго не могла уснуть, слушала дождь. На сердце — тихо, но тяжело.
Под утро ей приснилась дочь.В руках — чемодан, как у Нины.
Проснувшись, она поняла, что этот сон не про встречу. Про другое.
Нина взяла паспорт, деньги и билет до ближайшего города у моря. Время отправления — 9:45.
Она поставила термос, погладила кошку и собралась.
Внизу, у выхода, стояла Рая.
— Уезжаешь?
— Да.
— Куда?
— Пока не знаю точно.
— Ну, тогда удачи тебе, Нинка. И не вздумай жалеть.
Поезд уходил под мелкий дождь. В окне мелькали серые дома, мокрая дорога, чужие крыши. В груди — странное спокойствие.
Нина не знала, вернётся ли когда-нибудь. Но впервые за долгое время чувствовала — теперь всё по-честному.
Теперь — её жизнь.
Конец рассказа.***