На календаре красовалось пятнадцатое января. Ёлка, уже начавшая осыпаться сухими иголками на ламинат, грустно мигала гирляндой, словно подавала сигнал бедствия. Елена смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает глухая, бессильная злоба. Праздники закончились. Официальные выходные прошли. Даже Старый Новый год уже отметили.
А гости всё не уезжали.
— Ленка! А чего чай пустой? — донеслось из гостиной, перекрывая гул телевизора. — Там в холодильнике колбаса оставалась, порежь, а? У Пашки растущий организм, ему белок нужен!
Тётка Зина, двоюродная сестра матери, приехала из деревни тридцатого декабря. «На три денёчка, город посмотреть, да внука повидать», — пела она по телефону. С ней приехал и сам «внук» — тридцатидвухлетний Павел, обладатель пивного живота и феноменальной лени.
Сегодня шёл семнадцатый день их «трёхдневного» визита.
Елена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она работала главным бухгалтером, управляла отделом из десяти человек, но перед этой деревенской простотой теряла волю.
— Сейчас, тётя Зина, — крикнула она, ненавидя свой мягкий голос.
В гостиной царил хаос. Диван, разложенный ещё две недели назад, превратился в лежбище тюленей. На журнальном столике громоздились грязные тарелки с засохшим кетчупом, фантики и пустые кружки. Посреди этого великолепия возлежал Пашка, ковыряя в зубах зубочисткой. Тётка Зина сидела в кресле мужа Елены, закинув ноги на пуфик.
— Лен, ну ты копуша, — проворчала родственница, принимая тарелку. — Кстати, мы тут подумали. Чего нам завтра ехать? Автобус неудобный, трясёт. Поживем до крещения? А там, глядишь, и февраль скоро. У нас в деревне тоска, дрова сырые, печь дымит. А у вас тепло, интернет летает. Мы ж родня, не чужие.
Елена замерла. Муж, Сергей, задерживался на работе — он уже неделю брал сверхурочные, лишь бы приходить домой, когда «родня» спит.
— Тётя Зина, — начала Лена, чувствуя, как дрожат колени. — Мы не можем. У нас работа, режим. Квартира двухкомнатная, нам тесно. Вы обещали уехать третьего числа.
Зинаида отложила бутерброд. Её лицо, минуту назад благодушное, мгновенно приобрело выражение оскорблённой добродетели. Она картинно схватилась за сердце.
— Пашка, ты слышишь? — взвизгнула она. — Гонят! Родную тётку, которая её в пятом классе парным молоком поила, на мороз гонят! Вот она, городская благодарность! Мы к ним со всей душой, банку огурцов привезли, а они нам куском хлеба попрекают!
— Мам, да забей, — лениво протянул Пашка, не отрываясь от экрана смартфона. — Никуда мы не поедем. У меня тут уровень в "Танках" не пройден. Лен, пароль от вайфая не меняй, а то вчера глючило.
— У меня денег на ваше содержание больше нет! — выкрикнула Елена, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.
— А мы много не едим! — парировала Зина. — И вообще, Ленка, ты богатая, у тебя шуба норковая. Могла бы и потерпеть ради родной крови. Бессовестная ты. Мать твоя, покойница, святая женщина была, а ты... эгоистка.
Это был удар ниже пояса. Елена выскочила из комнаты, забежала в ванную и включила воду, чтобы не слышать, как Зина громко обсуждает с сыном её «черствость». Она сидела на краю ванны и плакала от бессилия. Они не уедут. Они прощупали почву, поняли, что она не вызовет полицию, и решили превратить её квартиру в свой санаторий.
Вдруг в дверь позвонили. Настойчиво, длинно, требовательно.
Елена умылась холодной водой и поплелась открывать. Может, соседи пришли жаловаться на шум телевизора? Это было бы спасением.
На пороге стоял Михаил. Её старший брат, которого она не видела года три. Огромный, в потёртой кожаной куртке, с рюкзаком за плечами и запахом морозной свежести и дорогого табака. Он работал вахтовиком на Севере, был человеком резким, шумным, но справедливым до скрежета зубов.
— Ну, здорово, сестрёнка! — пробасил он, сгребая Елену в охапку. — Мимо проезжал, дай, думаю, заскочу. Чаем напоишь?
Елена уткнулась носом в его колючий свитер и всхлипнула. Миша отстранил её, заглянул в заплаканные глаза, и его улыбка мгновенно исчезла, превратившись в хищный оскал.
— Кто? — коротко спросил он.
Елена молча кивнула в сторону гостиной, откуда доносился ржач Пашки.
— Тётка Зина с Пашей? — догадался Михаил. — Те самые, что у бабушки дом оттяпали хитростью?
— Они... они живут тут уже две недели. И не уезжают, Миш. Говорят, я им должна.
Михаил медленно снял куртку, повесил её на крючок. Похрустел шеей. В его глазах заплясали бесенята — те самые, которых Елена помнила с детства, когда брат придумывал особо изощренные шалости.
— Вытри слёзы, Ленуся, — подмигнул он. — Сейчас будет цирк с конями. Я как раз из тайги, одичал немного. Соскучился по человеческому общению.
Михаил с грохотом распахнул дверь в гостиную.
— Ба! Какие люди! — его бас, казалось, заставил вибрировать стёкла. — Зинаида Петровна! Паша! Вот так сюрприз!
Зина поперхнулась чаем. Пашка даже привстал. Михаила в родне боялись. Он никогда не лез за словом в карман и обладал специфическим чувством юмора.
— Миша? — пролепетала тётка. — А ты откуда?
— С вахты, тётушка, с вахты! — Михаил прошёл в комнату и, не церемонясь, плюхнулся на диван прямо рядом с Пашкой, так что того подкинуло. — Уволился я. Решил к сестре переехать. Насовсем. Жить негде, денег нет, зато есть идеи!
Он схватил со стола кусок колбасы, закинул в рот и громко чавкнул.
— Ну что, родственнички, тесновато нам тут будет вчетвером, да ничего! В тесноте, да не в обиде! Пашка, ты чего разлёгся? А ну подвинься, дядя Миша ноги вытянет. У меня грибок, правда, лютый, северный, но ты ж свой, не побрезгуешь?
Пашка брезгливо отшатнулся, вжимаясь в спинку дивана.
— Миша, ты как себя ведёшь? — возмутилась Зина, пытаясь вернуть контроль. — Мы тут гости...
— Гости — это три дня! — перебил её Михаил, глядя в упор тяжёлым, немигающим взглядом. — А две недели — это уже жильцы. А раз жильцы — значит, ведем общее хозяйство. Лена! Тащи мою сумку с инструментами!
— Зачем? — пискнула Зина.
— Как зачем? Ремонт будем делать! — радостно объявил Миша. — Прямо сейчас. Я решил снести стену между кухней и этой комнатой. Пашка, вставай! Бери перфоратор. Будешь долбить, пока я проводку коротить буду.
— Какой ремонт? Ночь на дворе! — взвизгнул Пашка.
— А мне плевать, у меня часовые пояса сбиты! — гаркнул Михаил так, что люстра качнулась. — Я, Паша, человек простой. Кто не работает — тот не ест. А кто живет на халяву — тот работает вдвойне. Вставай, кому сказал! Или мне тебе помочь?
Михаил встал. Его фигура перекрыла свет от люстры. Пашка, бледный как полотно, сполз с дивана.
— И вот еще что, — Миша обернулся к Зине. — Тётка, я там в рюкзаке носки грязные привез, за месяц накопилось. Замочи в ванной, будь добра. Ручками, ручками. Машинка-то электричество жрет, а у нас теперь экономия. Мы ж одна семья, помогать надо!
— Ты с ума сошел? — задохнулась от возмущения Зинаида. — Я пожилая женщина!
— Ты женщина крепкая, на тебе пахать можно! — отрезал Михаил. — Ленка на вас две недели пахала, теперь ваша очередь. А не нравится — дверь там.
Михаил достал из кармана огромный охотничий нож и начал задумчиво ковырять им под ногтями, напевая какую-то заунывную тюремную песню.
— Кстати, — как бы невзначай бросил он. — Я тут слышал, в вашей деревне дом кто-то поджёг. Не ваш ли?
Зина побелела.
— Что? Какой дом?
— Да шучу я! — захохотал Михаил, да так страшно, что у Елены мурашки по коже побежали. — Просто подумал: вот сидите вы тут, штаны протираете, а там, может, трубы прорвало. Или воры залезли. Я ж, когда к Ленке ехал, видел, как у вашего забора какие-то типы терлись. Цыгане, вроде.
Это была гениальная импровизация. Зинаида Петровна панически боялась за своё имущество, которое любила куда больше, чем родственников.
— Пашка! — взвизгнула она, вскакивая. — Собирайся!
— Мам, ночь же... — заныл сын.
— Собирайся, идиот! Дом обнесут!
— Да куда вы на ночь глядя? — притворно расстроился Михаил, вставая в проходе. — Я ж только перфоратор достал! Паш, я тебе хотел показать приём боевого самбо, "захват медведя". Иди сюда, родной!
Михаил сделал шаг к племяннику, раскинув руки для объятий. Пашка, видя эту "медвежью" улыбку и безумный блеск в глазах дяди, схватил свой рюкзак, в который уже были наспех запиханы вещи.
— Мы на такси! — крикнула Зина, натягивая сапоги. — Ленка, ты змея! Брата-уголовника на нас натравила! Ноги моей здесь больше не будет!
— Бог в помощь! — рявкнул Михаил. — Чтоб через минуту духу вашего не было, а то я передумаю и оставлю Пашку в заложниках, мне плитку в туалете класть надо!
Входная дверь хлопнула так, что посыпалась штукатурка.
В квартире воцарилась звенящая тишина.
Елена стояла в коридоре, прижимая руки к груди. Сердце колотилось как бешеное. Она посмотрела на брата. Михаил стоял посреди разгромленной гостиной, подбрасывая на ладони тот самый охотничий нож. Потом он хитро подмигнул, спрятал нож и совершенно спокойным, нормальным голосом сказал:
— Ну вот. А ты боялась. Проветрить надо, а то душно от их жадности стало.
Он подошёл к окну и распахнул форточку. Морозный воздух ворвался в комнату, выгоняя запах дешевых сигарет и перегара.
— Миш... А ты правда уволился? — тихо спросила Лена.
Михаил рассмеялся, доставая из рюкзака банку красной икры и бутылку хорошего коньяка.
— Скажешь тоже. Отпуск у меня. Премию дали. Приехал сестру побаловать, а тут такое нашествие саранчи. Пришлось импровизировать. Про цыган я, конечно, приврал, но сработало же!
Они сидели на кухне до трех утра. Пили чай с бутербродами, и Лена впервые за две недели чувствовала себя хозяйкой в собственном доме. Сергей, вернувшийся с работы и узнавший новости, жал Мише руку и смеялся до слез, слушая, как Пашка убегал, забыв в прихожей один тапок.
— Знаешь, Лен, — сказал Михаил, когда они уже расходились спать. — Есть такая поговорка: кто везёт, на том и едут. Родня — это святое, но только до тех пор, пока они людьми остаются. А паразитов надо травить. Иногда — дихлофосом, а иногда — наглым мужиком с перфоратором.
Лена посмотрела на забытый Пашкой стоптанный тапок в коридоре. Она взяла его двумя пальцами и с наслаждением выкинула в мусорное ведро.
Бумеранг, запущенный жадностью тётки Зины, вернулся к ней в виде "безумного" дяди Миши. И судя по всему, удар был точным.
Елена улыбнулась и выключила свет. Завтра будет новый день. И он будет принадлежать только им.