Последние несколько лет Карина отмечала не дни рождения, а концы учебных четвертей. Ее личный календарь был испещрен родительскими собраниями, походами к педиатру и днями, когда Артем задерживался на работе. Что, впрочем, случалось все чаще. Сегодняшний вечер был редким исключением в этом графике — дети остались с ее мамой, а у Артема был «корпоратив с иногородними партнерами».
Она долго смотрела в зеркало, примеряя и снова снимая платья. Остановилась на простом черном — оно сидело безупречно, напоминая о временах, когда вечер без планов считался потерянным. Накрасилась тщательно, почти вызовом. Этот вечер был ей нужен. Не для кого-то, а для себя. Чтобы вспомнить, каково это — быть просто Кариной, а не мамой Алисы и Миши, не женой успешного Артема, не ответственной дочерью и образцовой невесткой.
Ресторан она выбрала новый, модный, в центре. Тот, на который он как-то махнул рукой: «За такие цены? Да я тебе лучше на юга сгоняю». Она заказала столик на одного. Гордая этой маленькой победой, она потратила двадцать минут на поиск парковки в переулках, пока не нашла место у старого кирпичного забора.
Ветер крутил под ногами прошлогоднюю листву. Застегивая пальто, она машинально окинула взглядом ряд припаркованных машин. И взгляд зацепился. Серебристый внедорожник. Такая же модель, как у Артема. Такие же тонированные стекла. И такой же маленький скол на правом зеркале, который он все собирался заделать.
Сердце странно екнуло — не от подозрений, а от нелепой игры случая. «У половины города такие машины», — мысленно отмахнулась она. Но, проходя мимо, все же заглянула в салон. На заднем сиденье валялся знакомый синий плюшевый заяц. Тот самый, с оторванным ухом, которого Миша искал всю прошлую неделю. Артем тогда клялся, что не видел.
Карина замерла. Логика отчаянно пыталась выстроить объяснение. Может, корпоратив был отменен? Может, он хотел ее surprise? Но тогда почему он не дома, почему здесь, в этом переулке? Рука сама потянулась к ручке двери. Она была не заперта.
В салоне пахло его одеколоном и чужими духами — сладковатыми, цветочными. Не ее аромат. Она села на водительское место, чувствуя себя вором. В бардачке всегда был беспорядок: пачки салфеток, какие-то чеки, CD-диски с музыкой, которую он слушал один в машине. Она механически начала разбирать завал, как делала это дома на его столе, ища хоть какое-то рациональное зерно в этой ситуации.
И вот ее пальцы наткнулись на бархат. Маленькая, изящная коробочка темно-синего цвета, с едва заметным логотиром ювелирного бутика в центре. Сердце забилось чаще, уже по другому поводу. Неловкая радость, стыдная надежда зашевелились внутри. Может, он все помнил? Завтра — день их свадьбы. Десять лет. Он же не мог забыть.
Дрожащими руками она открыла коробку. На белом шелке лежало колье. Исключительной красоты. Нежная платина, а в центре — крупный жемчуг идеальной формы, обрамленный крошечными бриллиантами. Оно выглядело старинным, семейным, безумно дорогим. Таким, какое дарят не на рядовые даты, а на юбилеи, в честь чего-то truly особенного.
Слезы навернулись на глаза. Вот он, ее сюрприз. Вот почему он был так странно рассеян последние дни. Вот почему уверил, что вечером его не будет. Она ощутила прилив нежности и стыда за свои мгновенные подозрения. Он приготовил для нее это. Для нее.
Не раздумывая, почти рефлекторно, она застегнула колье на шее. Металл был холодным, но быстро согрелся от кожи. Она поймала свое отражение в темном стекле бокового окна. Жемчуг сиял тусклым, благородным светом. Он был ей к лицу. Совершенно.
Достав телефон, она сделала селфи. Улыбка на фото получилась немного неуверенной, но глаза светились. Она смотрела на снимок, и понемногу ледяная тяжесть стала вытеснять первую теплую волну радости. Она перевела взгляд на коробку. Ни карточки, ни записки. Он никогда не дарил подарки просто так, всегда сопровождал их какой-нибудь шутливой открыткой.
И главное — их юбилей был завтра. Артем был педантичен. Он вручал подарки строго в положенный час, любил церемонии. Оставить драгоценность в бардачке машины за день до события? Это было не в его правилах.
Она сунула пустую коробку обратно в бардачок и быстро вышла из машины, прихлопнув дверь. Жемчуг на шее вдруг показался невероятно тяжелым. Она почти побежала к ресторану, будто могла убежать от навязчивой мысли, которая уже заползала в сознание, шипя и холодя душу: а если это не ошибка? А если это просто не ее подарок?
Официант провел ее к столику у окна. Карина машинально благодарила, садилась, брала меню, но все вокруг плыло как в густом тумане. Кончики пальцев похолодели. Каждый нерв на шее будто оголен и остро чувствовал прикосновение жемчуга. Он давил.
Она попыталась сосредоточиться на списке вин, но буквы расплывались. В голове стучала одна мысль: «Позвони ему. Спроси прямо сейчас». Но что она скажет? «Ты где? Я в твоей машине, я нашла подарок, я его надела»? Это звучало как признание в слежке. Нет, нужно было дышать глубже. Объяснение обязательно найдется. Всегда же находилось.
Она заказала бокал белого вина и салат, который не хотела. Просто чтобы чем-то занять себя. Вино оказалось кислым, но она делала маленькие глотки, глядя в окно на темнеющий переулок. Напротив ее машины и той, серебристой, теперь стоял грузовик с рекламой кофе. Эта деталь почему-то успокоила ее. Мир продолжал жить своей обычной жизнью.
И тут дверь ресторана открылась, впустив порцию вечернего холода и громких голосов. Карина вздрогнула и обернулась. У входа стояла группа людей в деловых костюмах, смеясь и сбрасывая пальто. В центре группы, положив руку на плечо седого мужчины, жестикулируя, стоял Артем. Его лицо было оживленным, раскрасневшимся от хорошего вина и удачных переговоров. Он что-то говорил, и все вокруг одобрительно кивали.
Карину будто ударило током. Она инстинктивно отпрянула назад, в тень, надеясь, что колонна скроет ее. Мысли понеслись вихрем: «Корпоратив. Значит, не врал. Но почему здесь? Почему машина там?» Она видела, как метрдотель подошел к ним, улыбаясь, и начал провожать к большому столу в глубине зала. Их путь лежал прямо мимо нее.
Она застыла, как кролик перед удавом, не в силах пошевелиться. Просто смотрела, как он приближается. Его взгляд скользнул по интерьеру, по лицам гостей, и на долю секунды остановился на одинокой женщине у окна. Прошел мимо. И тут же, будто получив от глаза сигнал бедствия, резко вернулся назад. Узнал.
Его улыбка замерла, затем сползла с лица, словно ее стерли ластиком. Все оживление, вся уверенность в один миг испарились. Он остановился так резко, что человек позади него едва не наткнулся.
— Карина? — его голос прозвучал неестественно громко и хрипло. — Что ты… что ты здесь делаешь?
Все его коллеги, человек шесть или семь, тоже остановились, прервав разговор. Наступила неловкая пауза. Карина чувствовала на себе десятки любопытных глаз. Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
— Я… просто ужинаю. Ты же сказал, что будешь на корпоративе.
— Да, я… мы как раз… — он бормотал, не в силах оторвать взгляд от ее шеи. Его лицо стало абсолютно белым, восковым. Глаза широко распахнулись, в них читался чистый, животный ужас. Он смотрел не на нее, а на жемчуг. — Это… что на тебе надето?
Карина автоматически дотронулась до холодных камней. Голос изменился, стал тонким и беззащитным.
— Это… я думала, это твой подарок. На юбилей. Я нашла в машине.
Тишина вокруг стала абсолютной. Артем замер, словно парализованный. Казалось, он перестал дышать. Потом с его губ сорвался странный, сдавленный звук, не то стон, не то хриплый выдох. Он сделал резкий шаг вперед, и в его движении было столько неконтролируемой паники, что Карина инстинктивно отпрянула, прижавшись к спинке стула.
— Снимай! — его крик разрезал тишину зала, заставив вздрогнуть даже официантов у стойки. — Немедленно сними это! Ты слышишь? Это ошибка!
Он был уже рядом, его рука взметнулась, пальцы сжались в попытке схватить колье, просто сорвать его с ее шеи. Карина вскрикнула от неожиданности и боли — его ноготь царапнул кожу.
— Артем, что ты делаешь?! — она прикрыла горло ладонью, чувствуя, как жар стыда и унижения заливает щеки.
Но он уже не видел ее. Он видел только катастрофу, которую нужно было остановить любой ценой. Его глаза бешено метались по лицам коллег, которые застыли в немом и шокированном наблюдении.
— Это не… это не то, что вы подумали! — он закричал уже на них, его голос срывался на визг. — Это для клиентки! Важной клиентки из Питера! Я просто… забыл его в машине! Карина, отдай!
Он снова потянулся, но теперь его остановил пожилой седой мужчина, тот самый, которому Артем только что покровительственно клал руку на плечо. Лицо мужчины было строгим и невероятно усталым.
— Артем Геннадьевич, успокойтесь. Вы делаете сцену.
— Виктор Петрович, вы не понимаете… — Артем задохнулся, пытаясь вырвать руку.
— Я понимаю все прекрасно, — холодно отрезал Виктор Петрович. Его взгляд скользнул по испуганному лицу Карины, по жемчугу на ее шее, и в его глазах мелькнуло что-то вроде презрительной жалости. — Ваша личная жизнь нас не касается. Но вы компрометируете компанию. И себя.
Эти слова, произнесенные тихо, но отчетливо, подействовали на Артема как ушат ледяной воды. Он отшатнулся, ослабив хватку. Его плечи сгорбились. Он смотрел на Карину, и теперь в его глазах был уже не ужас, а бездонное, безнадежное отчаяние. И ненависть. Чистая, немедленная ненависть к ней, за то, что она здесь, за то, что надела это, за то, что увидела его в таком унижении.
Карина увидела этот взгляд. И в этот момент все окончательно рухнуло. Клиентка из Питера. Ошибка. Паника. Ненависть. Из всех обрывков правды в воздухе сложилась единственная возможная картина, жестокая и абсолютно ясная.
Слезы, которые она сдерживала, хлынули градом. Она вскочила, с трудом отстегнула застежку колье. Жемчужная нить болезненно дернула за волосы. Она швырнула драгоценность на стол, где она со звонким, неприличным стуком ударилась о хрустальный бокал.
— Вот твой подарок, — прошептала она хрипло, голос был почти не слышен. — Для своей важной клиентки.
Она схватила сумочку и, не глядя ни на кого, побежала к выходу, спотыкаясь о ножки стульев. За спиной она слышала приглушенный гул голосов, чей-то взволнованный шепот и один только, пробивающийся сквозь шум, сдавленный голос Виктора Петровича:
— Всем добрый вечер. Прошу к столу. Артем Геннадьевич, пройдемте, вам нужно прийти в себя.
Дверь захлопнулась за ней, отрезав теплый, пропитанный ложью воздух ресторана. Она бежала по темному переулку, задыхаясь от рыданий и ледяного ветра, который теперь выл на совсем другой лад — насмешливый и беспощадный.
Дом встретил ее гулкой, давящей тишиной. Карина захлопнула входную дверь, прислонилась к ней спиной и скользила вниз, пока не села на холодный паркет в прихожей. Она не включала свет. Только свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовал на полу длинные полосатые тени. Она сидела и тряслась. Мелкая, неконтролируемая дрожь била изнутри, словно в ее теле работал моторчик, set на ледяную вибрацию. Сквозь шум в ушах еще звенел его крик: «Снимай! Это ошибка!»
Она провела рукой по шее. Там, где его ноготь царапнул кожу, выступала тонкая, чуть влажная полоска. Небольшая ссадина. Физическое свидетельство его паники. ПанИки из-за того, что она надела тот самый подарок.
В голове прокручивалась пленка позора: его побелевшие губы, глаза-блюдца, хриплый вопль на весь зал. И лица коллег. Эти смеси из шока, любопытства и брезгливости. Особенно взгляд того седого, Виктора Петровича. Взгляд, который видел насквозь и уже выносил приговор.
Карина зажмурилась. Она должна была думать. Но мысли были как ошпаренные, метались и не складывались в логичную цепь. «Клиентка из Питера». Дорогое антикварное колье. Паника, несоразмерная ситуации. Если бы это была правда, он бы просто смутился, объяснил бы ей шепотом. Но не орал бы как резаный. Не бросался бы с диким взглядом.
Она поднялась, ноги не слушались. На автомате пошла на кухню, налила в стакан воды. Рука дрожала, вода расплескивалась. Она сделала глоток, но комок в горле не проходил.
В тишине резко, как выстрел, прозвучал звук сообщения в ее телефоне. Она вздрогнула, облившись водой. Сердце бешено заколотилось. Сунула руку в сумку, с трудом нащупала аппарат. На экране горело его имя. Артем.
Сообщение было коротким: «Домой через час. Надо поговорить. Не делай глупостей».
«Не делай глупостей». Эти слова ударили с новой силой. Какая глупость? Разбить ему лицу? Выгнать его? Разнести всю квартиру? Он боялся ее реакции. Боялся, что она что-то сделает. А сам он уже все сделал.
Ярость, острая и жгучая, на секунду пронзила апатию. Она швырнула телефон на диван. Он отскочил и упал на пол. Ей было все равно.
Этот час тянулся вечно. Она не включала телевизор, не могла смотреть на экран. Она ходила по квартире, будто впервые видя свое жилье. Вот их общая фотография на свадьбе в серебряной рамке. Он смотрит на нее влюбленно. Ложь. Вот он с детьми в аквапарке, все смеются. Ложь. Все, что строилось десять лет, в один миг превратилось в карточный домик, и она увидела пустое пространство за ним.
Ключ повернулся в замке ровно через час. Он вошел осторожно, как вор. Его лицо было серым, осунувшимся. От дорогого одеколона теперь пахло перегаром и чем-то чужим — тем же сладким цветочным ароматом из машины. Он увидел ее, сидящую в темноте в гостиной, и замер.
— Катя… — его голос был сиплым.
— Не подходи, — тихо сказала она. Ее собственный голос звучал чужо, плоским и безжизненным. — И не называй меня так.
Он вздохнул, снял пальто, бросил его на стул. Действовал нарочито медленно, выигрывая время.
— Послушай, ты все неправильно поняла. Дико неправильно.
— Я ничего не поняла, Артем. Я просто увидела. Увидела твой ужас. Это была не досада, не смущение. Это был животный страх, что я все испортила. Что испортила что-то важное.
— Это был шок! — он повысил голос, в нем зазвучали знакомые нотки раздражения. — Ты влезла в мою машину, нацепила бог знает что! У меня важные переговоры, а ты устраиваешь истерику на людях! Ты подвела меня перед Виктором Петровичем!
Он перекладывал вину. Классический прием. Ее даже не удивило.
— Кто такая Лена? — спросила она ровно.
Он замер. Воцарилась тишина, густая и липкая.
— Какая Лена? — в его голосе прозвучала фальшивая недоуменная нота.
— Не делай вид. Я слышала, как ты говорил с ней по телефону неделю назад. Ты думал, я сплю. Ты сказал: «Не волнуйся, Ленок, все будет, как ты хочешь». А потом вчера, когда ты был в душе, на твоем телефоне пришло сообщение. От «Л.». Текст был: «Жду завтра. Не подведи». Я тогда не придала значения. Подумала — работа. А это работа, да?
Он молчал. Шел к буфету, наливал себе коньяку. Рука заметно дрожала, стучала горлышком бутылки о край стакана.
— Лена — сотрудница, — наконец выдавил он, отпивая большИй глоток. — Молодая специалистка. Ей нужна была моя протекция для сделки. Колье — это задаток для ее партнера, понимаешь? Старинная вещь, человек такой, ценит. Я просто должен был передать. А ты все испортила.
История лилась, слишком гладкая, слишком проработанная. Как будто он сочинял ее в машине по пути домой.
— И ты хотел передать его, надев на свою жену? Ты специально оставил его в бардачке? В незапертой машине? В двух шагах от ресторана, где ты ужинал? Ты считаешь меня полной идиоткой?
— Я забыл! Черт, у меня миллион дел! — он кричал уже по-настоящему, ударив кулаком по столу. Стакан подпрыгнул. — А ты вместо того, чтобы быть опорой, ты только подозреваешь и шпионишь! Проверяешь мой телефон? Это больно, Карина!
Она вдруг засмеялась. Коротким, сухим, совершенно невеселым смехом.
— Мне больно, Артем. Мне сегодня было так больно и так стыдно, что я хотела провалиться сквозь землю. А тебе больно, что я посмотрела в твой телефон. Какая разная у нас боль.
В ее тоне было что-то, что заставило его смолкнуть. Он смотрел на нее, и она видела, как в его глазах идет расчет: крик не работает, обида не работает. Нужна другая тактика.
В этот момент зазвонил его телефон. Он взглянул на экран, и его лицо на миг исказилось гримасой облегчения. Он показал ей экран: «Мама».
— Не смей, — прошептала Карина.
Но он уже принял вызов и нажал на громкую связь.
— Мам, ты как раз вовремя. У нас тут… небольшой конфликт.
Голос свекрови, Тамары Петровны, полился из динамика, сочный, уверенный, полный собственнической заботы.
— Артемчик, я все знаю. Мне только что звонила Ира, ей сообщила жена того… как его… Колесникова из вашего отдела. Ну что ж ты, сынок, устроил такой цирк на людях? Теперь всем офисом будут языками чесать.
Карина закрыла глаза. Колесников. Значит, кто-то из коллег уже разнес сплетню. И сестра мужа, Ирина, уже в курсе. Мир сузился до размеров склепа.
— Мама, да не цирк, просто недоразумение…
— Молчи, — властно перебила Тамара Петровна. — Дай поговорить с Кариной. Карина, ты меня слышишь?
Карина молчала.
— Я знаю, ты там на нервах. Но надо быть умнее. Артем — кормилец, он обеспечивает тебе и детям такую жизнь. У него стресс, ответственность. Мало ли что показалось в его телефоне? Мужчине иногда нужно расслабиться, пофлиртовать для дела. Это не измена, это бизнес. А ты вместо поддержки — сразу сцены. И это колье… Ну нашла и нашла. Могла же просто тактично спросить, а не надевать, как ворона блестяшки.
Карина чувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Каждый удар сердца отдавался в висках глухой болью.
— Он кричал на меня, мама. Он чуть не сорвал его с меня, царапая шею. Перед всеми.
— Ну и что? — голос Тамары Петровны стал жестким. — Довел мужчину! Он из-за тебя мог сорвать многомиллионную сделку! Ты думала об этом? Нет, ты думала о своих обидах. Слушай меня хорошо: успокойся, приведи себя в порядок. И никому ни слова. Чтобы ни одной слезинки, ни одной жалобы подругам. Позор мужа — твой позор. Мы сами разберемся с этой… Ленкой. А ты будь мудрой женой. И отдай ему это колье. Оно, я так понимаю, очень дорогое. Ему еще по работе нужнО.
В трубке повисло молчание. Артем смотрел на Карину с каким-то странным выражением — в нем была и надежда, что материнский авторитет подействует, и остатки стыда.
Карина медленно поднялась с кресла. Подошла к телефону, который он все еще держал в руке. Глядя прямо в его глаза, она четко и ясно произнесла в микрофон:
— Тамара Петровна, это мой дом. И мой разбитый брак. Разбираться буду я.
И она положила трубку. Звонкий щелчок прозвучал как точка.
Артем смотрел на нее, пораженный.
— Ты что, совсем обнаглела? Маме хамить?
— Выйди, — сказала она. Ее не трясло больше. Внутри была пустота и тишина после бури. — Выйди из гостиной. Я не могу на тебя смотреть.
— Да как ты смеешь…
— ВЫЙДИ! — это был не крик, а ледяной, режущий как сталь приказ. В ее голосе было что-то, чего он никогда не слышал.
Он отступил на шаг, пробормотал что-то невнятное и, развернувшись, вышел, громко хлопнув дверью в спальню.
Карина снова осталась одна в тишине. Но теперь это была другая тишина. Тишина после битвы, где она, истекая кровью, все же устояла на ногах. Она подошла к окну, раздвинула жалюзи. На улице было темно. Где-то там, в этой темноте, была женщина по имени Лена, которая ждала завтра. И ждала подарка.
Она поняла, что завтра не наступит. Во всяком случае, не то завтра, которое они все планировали. Все было кончено.
Утро не принесло облегчения. Оно пришло серым, бесцветным, с набрякшими от слез веками и тяжестью в каждой кости. Карина провела ночь в детской, на раскладном кресле у кровати Миши. Слушала ровное дыхание детей — единственный звук, который успокаивал. Артем не приходил, не пытался говорить. Глухая стена отчуждения выросла между ними за несколько часов, и теперь она казалась вековой.
Она сварила кофе, механически сделала детям завтрак, отвела их в школу и сад. Мир вращался по инерции. Возвращаясь в пустую квартиру, она почувствовала, как тишина снова наваливается, густая и тягучая. Она села на кухне, уставившись в черный экран телефона. Что делать дальше? Куда идти? Кому звонить? Подругам, которые, узнав, сначала ахнут, а потом начнут судачить? Маме, которая будет плакать и винить себя? Нет. Она была одна.
И тут в тишине прозвучал резкий, настойчивый звонок в дверь. Не один, а три коротких, требовательных сигнала. Сердце екнуло. Она не ждала никого. Медленно подошла к двери, посмотрела в глазок.
На площадке стояли две фигуры, как видение из самого дурного сна. Тамара Петровна, в своем неизменном кашемировом пальто и с сумочкой-кирпичом, и Ирина, сестра Артема, в модной куртке и с выражением лица следователя, прибывшего на место преступления.
Карина отшатнулась от двери. Она не была готова. Не сейчас. Но звонок повторился, еще более настойчивый, и следом раздался голос свекрови, проникающий сквозь дерево:
— Карина, открывай! Мы знаем, что ты дома! Детей видела, как в сад вела!
Бежать было некуда. Рука сама потянулась к замку. Щелчок защелки прозвучал как приговор.
Дверь открылась, и они вошли без приглашения, как в завоеванную территорию. Тамара Петровна окинула прихожую оценивающим, хозяйским взглядом, будто проверяла, не растащила ли Карина фамильное серебро за ночь. Ирина прошла дальше, в гостиную, сбрасывая на ходу куртку и бросая ее на спинку дивана, который Карина только что застелила.
— Ну что, — начала Тамара Петровна, не снимая пальто, — дождалась? Доскакалась?
Карина молча закрыла дверь. Она чувствовала себя голой и беззащитной перед этим судом.
— Я вас не звала, — тихо сказала она.
— А нас и звать не надо! — парировала Ирина из гостиной. Ее голос звучал резко, по-деловому. — Когда в семье пожар, родные сами приходят. Или ты уже не считаешь себя семьей?
— Где Артем? — спросила Тамара Петровна, проходя на кухню и ставя свою массивную сумку на стол.
— Не знаю. На работе, наверное.
— На работе? После вчерашнего? — Ирина фыркнула. — Его Виктор Петрович сегодня подозвал к себе, весь отдел видел. Говорили долго. И лицо у Артема после этого разговора было, как говорят, не очень. Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ему теперь по службе может влететь по полной!
Они говорили о нем. Как о пострадавшей стороне. Карина стояла у порога кухни, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.
— Я натворила? Я надела подарок, который он приготовил другой женщине, и он устроил мне публичную порку. Это я натворила?
— О, боже, опять эта пластинка! — закатила глаза Ирина, подходя к ней. — Тебе же все сто раз объяснили! Деловые отношения! Ты хоть представляешь, сколько эта безделушка стоит? Таких денег в нашей семье нет, чтобы просто так любовницам раздаривать!
Слово «любовница» повисло в воздухе, наконец произнесенное вслух. Тамара Петровна бросила на дочь сердитый взгляд, но та сделала вид, что не заметила.
— Ирина права в одном, — переключилась свекровь, открывая холодильник и с явным неодобрением рассматривая его содержимое. — Мужчина на то и мужчина, чтобы обеспечивать. А чтобы обеспечивать, ему нужны связи, нужен авторитет. Иногда приходится и подарки делать, и на обед приглашать. А ты вместо того чтобы мужа поддерживать и головой думать, устраиваешь истерики. У него сейчас кризис! Ему нужна ты, как стена! А ты что?
— Я — эта стена, — тихо сказала Карина, — в которую он десять лет вбивал гвозди. И вчера один из них вышел с другой стороны. Мне больно. Понимаете? Просто МНЕ БОЛЬНО.
Она не кричала. Говорила почти шепотом, и от этого ее слова прозвучали страшнее.
Наступила короткая пауза. Ирина первой оправилась.
— Ну, больно… Всем бывает больно. Но надо быть взрослее. Посмотри на меня: у Славы тоже бывают командировки, знакомства. Я что, по каждому поводу сцены закатываю? Нет. Я держу тылы. Я делаю так, чтобы ему со мной было хорошо и спокойно дома. Вот и ты должна.
— Ты должна собраться, — подхватила Тамара Петровна, наливая себе воду из фильтра в Карину любимую кружку. — Умыться, причесаться, приготовить ему хороший ужин. И поговорить, как умная женщина. Извиниться за вчерашнюю сцену.
— Извиниться? — Карина не поверила своим ушам.
— Ну конечно! Ты же опозорила его перед начальством! Это надо сгладить. А насчет этой… Леночки, мы с Ирой уже подумали.
Ирина оживилась, ее глаза заблестели от сознания своей деловой хватки.
— Да. Мы с мамой обзвонили, кое-что выяснили. Эта Лена — действительно из его отдела, менеджерша. Безродная, карьеристка. Ясно, на что метит. С ней надо по-другому. Ты отдашь колье мне. Я найду подход, поговорю с ней как женщина с женщиной. Объясню, что семья — это святое, что Артем одумается, что скандал никому не нужен. И мы откупимся. Мама готова дать денег на какую-нибудь другую безделушку, попроще. Мы эту проблему просто… устраним.
Они говорили об этом так буднично, как будто планировали убрать пятно с ковра. «Устраним проблему». Карина смотрела на них — на уверенную, властную свекровь и на деловито-жесткую сестру. Они были командой. Слаженной, беспощадной. И они пришли не защищать ее, не спасать ее семью. Они пришли спасать репутацию сына и брата. А ее, ее чувства, ее боль — это были досадные издержки, которые следовало минимизировать.
— Вы с ума сошли, — прошептала она. — Вы предлагаете мне дать вам взятку, чтобы любовница моего мужа отстала? И я же еще должна извиниться перед ним?
— Не делай из этого трагедию! — резко оборвала Тамара Петровна, ставя кружку со стуком. — Мы пытаемся помочь тебе сохранить семью! Чтобы дети не росли без отца! Ты хочешь одна тянуть двоих? На какие шиши? Алису на танцы водить? Мишу в футбол? На одну твою зарплату из бухгалтерии? Да ты с ума сошла!
— Лучше в бухгалтерии, чем в этом… вертепе лжи, — с трудом выдавила Карина.
Ирина вдруг подошла к ней вплотную. От нее пахло дорогим парфюмом, который теперь резал ноздри.
— Ты эгоистка, знаешь? Чистой воды эгоистка. Думаешь только о своих уязвленных чувствах. А о нем подумала? Он строил карьеру, дом, а ты тут в розовых соплях захлебываешься. Знаешь, что я тебе скажу? — она снизила голос до ядовитого шепота. — Если ты его сейчас потеряешь, ты больше никому не будешь нужна. Никому. И дети тебе спасибо не скажут, когда будут жить в хрущобе и считать копейки. Подумай об этом.
Она повернулась и пошла в спальню. Карина, ошеломленная, медленно пошла за ней.
Ирина стояла у ее гардероба, открыла створку. Провела рукой по платьям.
— Кстати, о колье… Оно дорогое. Его нужно вернуть в сохранности. Где оно? — спросила она, не оборачиваясь.
— Не твое дело.
— Ой, все мое дело, — Ирина обернулась, и в ее глазах светился холодный азарт. — А это что за сережки? — она взяла с полочки футляр. — Артем дарил?
— Положи на место.
— Отвечай. Он дарил?
— Да. На пятилетие Алисы.
— Хм… Неплохие. Хоть и не от кутюр, — пренебрежительно бросила Ирина, все же кладя футляр обратно. Ее взгляд продолжал скользить по вещам, оценивая, сортируя. Карина поняла с леденящей ясностью: это не просто визит. Это рекогносцировка. Они проверяли, что из «ихнего» (а все, что куплено на деньги Артема, в их глазах было «ихним») имущества находится здесь, под контролем ненадежной стороны.
Из кухни донесся голос Тамары Петровны:
— Ира, не отвлекайся! Карина, я тут суп разогрею, ты детей чем кормить собралась? Холодильник пустой. Надо будет Артему список составить, пусть завезет продуктов. Нельзя в такой ситуации хозяйство запускать!
Карина закрыла глаза. Они уже распоряжались. Уже составляли списки. Уже делили шкуру неубитого медведя, уверенные, что медведь — их собственность.
Она открыла глаза и посмотрела на Ирину, которая теперь разглядывала фото на комоде.
— Выйдите, — тихо сказала Карина.
— Что?
— Выйдите из моей спальни и из моей квартиры. Сейчас же.
Ирина усмехнулась.
— Твоя квартира? Милая, ипотека-то на Артема оформлена. Так что это пока больше его квартира, чем твоя. И мы здесь, как в его доме, имеем полное право…
— У вас есть право на частную собственность, — вдруг раздался новый, мужской голос из прихожей.
Все замерли. На пороге спальни стоял Артем. Он выглядел усталым и постаревшим. На нем был тот же костюм, что и вчера, только сильнее помятый. Он держал в руке ключи и смотрел на эту сцену: на сестру в спальне жены, на мать, хозяйничающую на кухне, на Карину, стоящую посреди комнаты с лицом, на котором застыла смесь отчаяния и ненависти.
— Артемчик, наконец-то! — обрадовалась Тамара Петровна, появившись за его спиной. — Мы тут пытаемся навести мосты, а она…
— Мама, я прошу. Ира. Выйдите, — сказал он глухо, не глядя на них. — Пожалуйста. Это не ваше дело.
В его голосе не было силы, была только бесконечная усталость и стыд. Но это было сказано.
Ирина и Тамара Петровна обменялись быстрыми, недоуменными взглядами. Они приехали спасать, а их теперь выгоняют?
— Сынок, мы же хотели помочь…
— Я знаю. Спасибо. Но сейчас… мне нужно поговорить с Кариной. Наедине.
Это «наедине» прозвучало как последний рубеж, который он пытался отстоять. Свекровь надула губы, молча взяла свою сумку. Ирина, сжав губы в тонкую ниточку обиды, натянула куртку.
— Ну, как знаешь, — бросила она, проходя мимо брата. — Только потом не жалуйся, что мы не предупреждали.
Они вышли. Дверь закрылась. В квартире снова стало тихо, но теперь эта тишина была иной. Насыщенной, взрывоопасной, после визита двух фурий, которые все же оставили после себя невидимый, но едкий след. След чужого права, наглости и полного обесценивания всего, что чувствовала Карина.
Она стояла, глядя на Артема. Он не смотрел на нее. Он смотрел в пол.
— Прости, — хрипло сказал он. — Я не знал, что они приедут.
— Теперь знаешь, — ответила она. И голос ее снова был пустым и плоским. — Они пришли спасать твою карьеру и твое имущество. А меня… меня они предложили «устранить» как проблему. Вместе с твоей Леной.
Он вздрогнул, но ничего не сказал. Он просто стоял там, на пороге, как чужой, застигнутый врасплох на своей же территории. И Карина поняла, что никакого разговора у них не будет. Не сегодня. Все, что можно было сказать, уже сказали ее «родственники». Они расставили все точки над i, с циничной, откровенной жестокостью.
Она повернулась и вышла из спальни, прошла мимо него, не касаясь, и закрылась в ванной. Повернула кран, чтобы заглушить любой возможный звук извне. И только тогда, под шум воды, она позволила себе беззвучно зарыдать, кусая кулак, чтобы не кричать. Потому что кричать было уже некому. И незачем.
Дни, последовавшие за визитом «родственниц», слились в одну сплошную, тягучую муку. Карина и Артем существовали под одной крышей, как два призрака, старательно избегающие друг друга. Он ночевал в кабинете на раскладном диване. Она — в детской. Они обменивались короткими, необходимыми фразами о быте: «Заплатили за сад», «Звонила учительница Алисы», «Завтра у Миши прививка». Казалось, сама квартира втянулась, съежилась от этого молчаливого напряжения.
Единственным светом, единственным смыслом для Карины были дети. Алиса, в свои восемь лет, чувствовала неладное. Она становилась тише, задумчивее, часто обнимала маму без повода, как будто пытаясь удержать. Миша, в пять лет, пока просто радовался, что папа стал чаще бывать дома, даже если тот сидел, уткнувшись в телефон, и не играл.
Прошло несколько дней. В пятницу Карина, как обычно, забирала Мишу из детского сада. День был непривычно теплым для поздней осени, и она решила пройтись пешком через парк, чтобы подышать воздухом и хоть немного развеять тяжесть в груди. Миша бежал впереди, топая по шуршащему ковру из листьев.
— Мам, смотри, белочка! — закричал он, указывая на дерево.
— Вижу, родной. Только не беги так далеко.
Она шла за ним, с трудом заставляя себя замечать красоту желто-багряного леса. В голове крутился один и тот же вопрос: «Что делать?». Идти к юристу? Собирать вещи? Говорить с детьми? Каждый вариант казался неподъемным.
Миша вдруг остановился около скамейки и нагнулся.
— Ой, мам, смотри, фантик от «Мишки в лесу»! Той самой конфеты!
Он показал ей смятый золотистый фантик.
— Кто-то вкусную ел, а мне не дал, — с комической обидой в голосе заключил он.
Карина слабо улыбнулась.
— Купим по дороге. Одну.
— Ура! — Миша оживился и, словно вспомнив что-то важное, продолжил болтать. — А помнишь, в прошлую субботу, когда я с бабушкой гулял, я тоже видел такую конфету! Ее тетя Лена ела.
Карину будто слегка толкнули в спину. Она замедлила шаг.
— Какую тетю Лену, малыш? Ты что-то путаешь.
— Не путаю! — обиделся Миша. — Красивая тетя, в белой пушистой куртке. У нее были такие длинные-длинные светлые волосы. Она дала мне и Алисе по конфетке, а потом сказала, чтобы мы шли на площадку, а то она с папой делово поговорить хочет.
Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Карина остановилась.
— Миш… Мишенька, подойди ко мне. Когда это было? В прошлую субботу? Ты был с бабушкой в нашем парке?
— Да! Бабушка вязала на скамеечке, а мы с Алисой бегали. И тут пришли папа и та тетя. Папа сначала обрадовался, а потом как-то… нахмурился. Он сказал тете: «Лен, я же просил…» А она засмеялась и говорит: «Не бойся, я просто детей твоих посмотреть хотела». И дала нам конфеты.
Карина медленно, чтобы не спугнуть, опустилась на корточки перед сыном. Сердце стучало где-то в горле.
— И что было потом, солнышко? Что папа сказал?
— Папа ничего не сказал. Он взял тетю за руку и быстро-быстро увел на другую дорожку, в ту сторону, где тир. А мы с Алиской конфеты съели и пошли к бабушке. Бабушка спросила, от кого конфеты. Мы сказали — от папиной тети. Бабушка так странно посмотрела и сказала: «Никому про эту тетю не говорите. Особенно маме. Это секрет». А Алиса — она умная — она спросила: «Почему секрет? Разве папа делает что-то плохое?» А бабушка рассердилась и сказала: «Папа устает на работе, ему нельзя нервы трепать. Молчок!»
Миша сделал серьезное лицо и приложил палец к губам. Потом его лицо снова стало огорченным.
— Но знаешь, мам, они обманули. Они нам мороженое не купили. Обещали, когда уходили. Тетя Лена крикнула: «Молодцы, детки, в следующий раз на мороженое сходим!» И они ушли. И не купили. Нехорошо так.
Карина не дышала. Каждая фраза сына вонзалась в нее, как отточенный нож. «Просто детей твоих посмотреть хотела». «Молчок». «Не бойся». Тетя Лена. В парке. С ее детьми. И свекровь, Тамара Петровна, была там. Видела. И наказала детям молчать. Она была сообщницей. Она покрывала это. Она позволила этой женщине приблизиться к ее детям, дать им конфеты, рассматривать их, как каких-то зверушек в зоопарке. А Артем… Он был там. Он «устал на работе». Он увел свою любовницу подальше, чтобы «делово поговорить». Делово.
Весь ужас последних дней, вся боль от предательства мужа, вся злоба от наглости его родни — все это вдруг померкло перед этим новым, чудовищным откровением. Они затронули детей. Втянули их в эту ложь. Заставили хранить грязный секрет от матери. Это была уже не просто измена. Это было жестокое, расчетливое вторжение в самое святое, в единственное, что у нее оставалось.
— Мам, ты почему плачешь? — испуганный голосок Миши вывел ее из оцепенения.
Она не чувствовала слез, но они текли по ее щекам сами, горячие и бесконечные.
— Я не плачу, солнышко. Это ветер. Просто ветер в глаза попал.
Она обняла его, прижала к себе так сильно, как будто хотела защитить от всего мира, от этой лжи, от этих взрослых со своими грязными играми.
— Миша, слушай меня внимательно. Ты и Алиса — самые честные и хорошие на свете. Вы никому не должны врать. Ни папе, ни бабушке, никому. И если кто-то просит вас хранить секрет от мамы, это плохой человек. Понял? Самый плохой. Маме всегда, всегда можно все рассказать.
Мальчик серьезно кивнул, впечатывая в детское сознание это простое правило.
— А та тетя Лена — она плохая?
Карина закрыла глаза на мгновение.
— Она… она чужая. И она сделала нам с тобой и Алисой очень больно. Мы не будем с ней больше дружить. Никогда.
Они пошли домой, но Карина уже не замечала ни белок, ни золотых листьев. Внутри нее бушевал чистейший, беспримесный гнев. Он сжигал слезы, выжигал страх и нерешительность. Теперь она знала, что делать.
Дома она уложила Мишу спать раньше обычного. Потом зашла к Алисе, которая читала книжку.
— Алис, мне нужно тебя кое о чем спросить. Про ту субботу в парке. Про тетю Лену и про конфеты.
Девочка опустила глаза, ее лицо стало виноватым.
— Бабушка сказала не рассказывать… Я не хотела тебя расстраивать, мам.
— Я знаю, дочка. Я уже все знаю от Миши. Ты не виновата. Ни капли. Виноваты взрослые, которые заставляют детей хранить плохие секреты. Ты можешь рассказать мне теперь все, что помнишь?
Алиса, с облегчением выдохнув, заговорила тихо и подробно. Она запомнила больше: как тетя Лена назвала их «милыми», как потрепала Алису по волосам, как спросила, какую музыку она любит. Как папа все время нервно оглядывался. Как бабушка потом всю дорогу домую была злая и повторяла: «Выбросите эти фантики и забудьте, как страшный сон».
Выслушав дочь, Карина крепко поцеловала ее.
— Спасибо, что сказала. Ты большая молодец и очень смелая. Теперь спи. И знай, что мама все исправит.
Она вышла из детской и остановилась в темном коридоре. В кабинете, из-под двери, струился свет и доносился приглушенный звук телевизора. Артем был дома.
Раньше она боялась этого разговора. Теперь страх исчез. Его место заняла холодная, твердая решимость.
Она подошла к двери и, не стуча, распахнула ее.
Артем лежал на раскладушке, уставившись в потолок. Он вздрогнул и сел, увидев ее.
— Карина? Что-то случилось?
— Да, — сказала она, оставаясь на пороге. — Случилось. Я только что говорила с детьми. Подробно. Они рассказали мне, как гуляли с твоей матерью в парке в прошлую субботу. И как к ним подошла ты с некой тетей Леной. С красивой тетей в белой куртке, с длинными волосами, которая угостила их конфетами и пообещала мороженое. Которую твоя мать велела им не вспоминать. Особенно мне.
Артем побледнел. Он открыл рот, но звук не выходил.
— Я не… это не так…
— Замолчи, — отрезала она. Ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Ты врешь мне уже даже не в лицо, а куда-то в сторону. Я не про твою ложь. Я про то, что ты допустил, чтобы эта женщина приблизилась к моим детям. Чтобы она смотрела на них, трогала их, разговаривала с ними. Чтобы твоя мать покрывала это свинство. Вы все — ты, она, твоя сестра — вы думали только о себе, о своих интересах, о том, как замести следы. А мои дети стали разменной монетой в вашей грязной игре. Они должны были хранить ваш «секрет».
Она сделала шаг внутрь комнаты.
— Измена — это гадко. Предательство родни — мерзко. Но то, что вы сделали с Алисой и Мишей… Это уже за гранью. Это уже там, где кончается все человеческое. Ты перешел черту, Артем. Такую черту, за которой нет пути назад. Никакого.
Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в которых плескался настоящий, неиграный ужас. Он, кажется, наконец-то понял. Понял, что потерял не просто жену, а что-то гораздо большее. И что никакие оправдания, никакие уговоры родни, никакие колье уже не помогут.
— Катя, я… я не хотел… Она сама пришла, я не знал…
— Ты должен был знать, — холодно сказала она. — Ты должен был охранять их от этого. От нее. От последствий своих поступков. Но ты этого не сделал. Потому что думал только о себе.
Она повернулась, чтобы уйти.
— Подожди… Куда ты?
— У меня есть дела, — ответила она, уже не оборачиваясь. — Завтра. С утра. А ты пока подумай. Подумай о том, как будешь смотреть в глаза своим детям, когда они вырастут и спросят тебя о той тете в парке. Придумай для них хорошую ложь. Последнюю.
Она вышла, закрыв за собой дверь. На этот раз не хлопнув. Закрыла тихо, окончательно. Дверь в его оправдания, в его мир, в их общее прошлое.
В своей комнате она села к столу, взяла блокнот и ручку. Дрожь в руках прошла. Теперь ее движения были точными и выверенными. Она написала на чистом листе крупными буквами: «ПЛАН». И под этим — первое, самое важное действие: «1. Юрист».
Впервые за многие дни ее лицо не выражало ни боли, ни отчаяния. Оно было спокойным и сосредоточенным. Мать-медведица, которой тронули детенышей, больше не рыдала. Она готовилась к войне.
Ту ночь Карина не спала. Она не металась и не плакала. Она сидела за кухонным столом под тусклым светом настольной лампы и методично, с холодной яростью хирурга, вскрывала свою прежнюю жизнь.
Перед ней лежали два блокнота. В одном, с цветочным рисунком на обложке, она когда-то записывала детские рецепты и расписания кружков. Теперь его чистые листы становились полем боя. Она выписала все даты, имена, факты. От первой странной записи от «Л.» до крика в ресторане. От визита родственниц до слов Миши о парке. Каждое событие, каждое слово — как улика в деле о преступлении против ее семьи.
Во втором, простом сером блокноте, она начала составлять план. Список вопросов, на которые нужны ответы. Вопросы, которые она раньше боялась задавать себе.
1. Что говорит закон?
2. Квартира, ипотека, машины — что наше, а что его?
3. Алименты. Как рассчитать? Как гарантировать?
4. Дети. Как определить порядок общения? Как оградить их от его влияния и влияния его семьи?
5. Какие доказательства нужны суду? Переписки? Чеки? Свидетели?
6. Сколько все это стоит? На что мы будем жить?
Она понимала, что за каждой из этих сухих, бюрократических строчек стоит битва. Битва не на жизнь, а на средства к существованию. Битва за будущее своих детей.
Под утро, когда за окном посветлело, она набрала номер. Не подруги для жалоб, а единственного человека, чей ум и характер она уважала безоговорочно — Марины. Марина работала корпоративным юристом в крупной фирме. Они не были близкими подругами, но их связывало уважение и несколько случаев, когда Карина помогала ей с детьми в трудную минуту.
— Алло, Карина? — бодрый, еще сонный голос ответил на пятом гудке. — Что случилось? Дети в порядке?
— Дети в порядке физически, — тихо сказала Карина. — А моя жизнь развалилась. Мне срочно нужен твой профессиональный совет. Не как подруги. Как юриста. Я готова платить за консультацию.
В голосе Марины мгновенно исчезла сонливость.
— Говори. Где ты? Я могу подъехать через час.
Час спустя они сидели на той же кухне. Марина, без макияжа, в спортивном костюме, внимательно изучала исписанные листы блокнота. Она не перебивала, не ахала. Иногда переспрашивала детали, уточняла даты. Ее лицо было сосредоточенным и непроницаемым.
Закончив читать, она отложила блокнот и взглянула на Карину.
— Во-первых, ты молодец. Ты все систематизировала. Это главное. Эмоции — в сторону, факты — на стол. Теперь по порядру.
Марина достала свой планшет.
— Давай начнем с основ. Брак. Развод. По закону, вы можете развестись через ЗАГС, если нет спора о детях и разделе имущества. В вашем случае спор будет по всем пунктам. Значит, только суд. Судья будет смотреть, в первую очередь, на интересы несовершеннолетних детей. Алисе восемь, Мише пять. Тебе, как матери малолетних детей, суд почти гарантированно оставит их с тобой. Это твой козырь.
Карина кивнула, впитывая каждое слово.
— Имущество. Все, что нажито в браке — общее. Вне зависимости от того, на кого оформлено. Квартира в ипотеке? Даже если он единственный заемщик, а ты просто созаемщик или вообще не вписана, это общая собственность. Суд будет делить ее стоимость, а вместе с ней — и долг. Самый вероятный исход — квартиру продают, долг банку гасят, а то, что останется, делят пополам. Либо один из вас выкупает долю другого. Вопрос: есть ли у тебя средства выкупить его долю?
— Нет, — честно призналась Карина. — У меня есть только моя скромная зарплата и небольшие сбережения на книжке, которые я копила с детских пособий.
— Тогда готовься к продаже. Или ищи вариант, где он, из чувства вины или желания поскорее все закончить, согласится передать свою долю тебе и детям в обмен на что-то. Но на это рассчитывать не стоит. Машины тоже делятся. Та, на которой ездишь ты, — твоя рабочая лошадка, чтобы возить детей. Есть шанс ее отстоять. Его машина, скорее всего, останется ему.
— А колье? — спросила Карина. — То самое. Оно куплено на общие деньги?
— Вот это интересно, — Марина сделала пометку. — Если он купил его в период брака, даже со своей карты, формально это общие средства. Подарок, сделанный третьему лицу (той самой Лене) без твоего согласия, может быть расценен как неосновательное обогащение этой особы за счет общего имущества супругов. Проще говоря, ты можешь потребовать через суд вернуть стоимость этого колье в общую массу имущества для раздела. Для этого нужны доказательства покупки: чек, выписка с его карты. Это сложно, но возможно. Запомни: все крупные траты, которые ты сможешь обнаружить за последний год-два, — билеты в отпуск, ювелирка, дорогие рестораны — все это можно попытаться оспорить.
Карина слушала, и мир вокруг приобретал новые, жесткие очертания. Это был язык силы, расчетов и параграфов.
— Самое главное — алименты, — продолжала Марина. — На двоих детей — это минимум одна треть от его официального дохода. Но мы будем требовать больше. Потому что у него, я уверена, есть неофициальные доходы. Нужно будет через суд запрашивать выписки по всем его счетам, смотреть на траты. Если он тратит явно больше, чем зарабатывает по документам, суд может установить алименты в твердой сумме, привязанной к прожиточному минимуму. Это может быть серьезная цифра. Также ты имеешь право на алименты на себя, до достижения младшим ребенком трех лет. Но тут нужно доказывать нуждаемость.
— Я не хочу на себя. Хочу на детей, максимум.
— Правильно. Теперь о детях. Порядок общения с отцом. Стандартная схема: каждые вторые выходные, половина каникул, праздники пополам. Но. Учитывая твои доводы о моральном облике отца и его новой сожительницы, которая уже контактировала с детьми без твоего ведома, ты можешь ходатайствовать об ограничении их общения в присутствии этой женщины. И требовать, чтобы встречи происходили только на нейтральной территории или в присутствии тебя. Это важно.
Карина чувствовала, как в груди растет незнакомое ей чувство — не надежда, а опора. Твердая почва под ногами из фактов и статей.
— Что мне делать прямо сейчас? — спросила она.
Марина составила четкий список действий:
1. Не выходить из квартиры. Твое проживание в ней с детьми — важный фактор.
2. Собрать все документы: паспорта, свидетельства о рождении, браке, документы на квартиру, машины, выписки по общим счетам.
3. Фиксировать. Вести дневник в той же форме. Записать подробный рассказ детей о встрече в парке, с датами, описанием женщины. Аудиозапись (при разговоре с ним) в России не является прямым доказательством без согласия второй стороны, но может помочь адвокату выстроить линию. Лучше — письменные свидетельства.
4. Финансы. По возможности открыть отдельный счет, куда переводить свою зарплату. Общие счета могут быть им обнулены.
5. Не вступать в переговоры с его родней. Все вопросы — только через тебя или через будущего представителя. Их уговоры, угрозы, предложения «решить все полюбовно» — это ловушка.
6. Найти адвоката по семейным спорам. Не того, кого он может найти. Я дам тебе контакты двух проверенных специалистов. Выбери того, с кем будет психологический контакт.
— И последнее, — Марина положила руку на ее холодные пальцы. — Это будет тяжело. Он и его семья не отдадут ничего просто так. Они будут давить на тебя через детей, через чувство вины, через деньги. Они будут говорить, что ты разрушаешь семью. Ты должна быть готова к этому. Ты должна стать крепостью. Ради них.
После ухода Марины Карина почувствовала не радость, а глухую, изматывающую усталость. Но вместе с ней — и странное облегчение. Туман неизвестности рассеялся. Перед ней лежала трудная, грязная, бюрократическая тропа войны. Но это была тропа. Было направление.
Она взяла телефон и сделала первый практический шаг — записалась на прием к одному из рекомендованных адвокатов на послезавтра. Потом пошла к сейфу, где хранились документы, и начала их разбирать.
В этот момент зазвонил телефон. Артем. Она посмотрела на экран и впервые не почувствовала ни страха, ни боли, лишь холодное раздражение. Взяла трубку.
— Да.
— Карина. Мы должны поговорить. Серьезно. Без истерик.
— Я не истерила. Ты орал. В чем вопрос?
— Я… Я хочу все исправить. Давай попробуем. Ради детей. Я разорву все контакты с Леной. Мы съездим в отпуск, отдохнем…
Он говорил заученными фразами, голос звучал плоским, как будто он читал по бумажке.
— Артем, — прервала она его. — Твоя мать знала о твоей связи. Твоя сестра предлагала откупиться от твоей любовницы. Ты приводил эту женщину к нашим детям в парк. Какое «исправление» может быть после этого? Какой отпуск? Ты думаешь, это пятно на диване, которое можно замыть?
Он помолчал.
— Ты что, хочешь развода? — в его голосе прозвучало неподдельное удивление, как будто он не рассматривал такой вариант всерьез.
— Да. Я хочу развода. Через суд. Со всем, что положено по закону мне и детям.
— Ты с ума сошла! — его фальшивое спокойствие лопнуло. — Суд? Ты что, наслушалась своих дурах подружек? Ты же ничего не получишь! Квартира в ипотеке на мне! У тебя нет денег на адвоката!
— Уже есть, — спокойно ответила Карина. — И я уже все знаю про общее имущество, про алименты и про порядок общения с детьми. Так что давай без угроз. Они теперь не работают. Готовь документы. И передай своей маме, что ее внуки больше не являются носителями государственных тайн. Их показания уже записаны.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Впервые за много дней на ее губах дрогнуло что-то вроде улыбки. Не радостной. Победной. Это была всего лишь первая, крошечная победа в одной словесной перепалке. Но это было начало.
Она подошла к окну. На улице был обычный хмурый день. Мир не перевернулся. Но она перевернулась. Из жертвы, которая плачет и спрашивает «почему?», она начала превращаться в сторону, которая спрашивает «как?» и «сколько?». Это было горькое, тяжелое взросление. Но это было необходимо.
Завтра предстояла встреча с адвокатом. А послезавтра — начало официальной войны. Она вздохнула и пошла будить детей. Нужно было готовить завтрак, собирать их, вести в сад и школу. Жизнь, с ее рутиной, была лучшим лекарством от паники. Каждое действие, каждый маленький шаг укреплял почву под ногами. Шаг за шагом. Пункт за пунктом. Так она и шла.
Встреча с адвокатом, Светланой Витальевной, проходила не в уютном кабинете, а в строгой, почти аскетичной переговорной комнате ее юридической фирмы. Стеклянный стол, монохромные стены, папки с делами — все дышало холодной эффективностью. Для Карины это было идеальной средой. Здесь не было места эмоциям, только факты и стратегия.
Светлана Витальевна, женщина лет пятидесяти с внимательным, не пропускающим ни одной детали взглядом, изучала подготовленные Кариной документы и конспект. Она задавала вопросы короткие, точные, как скальпель.
— Этот разговор в парке. Дети точно помнят дату?
— Суббота, двенадцатое. У меня есть фото с прогулки в телефоне, где видны дети и часть аллеи. Временная метка совпадает.
— Хорошо. Вы говорили, ваш муж часто задерживался. Вы фиксировали дни и время?
— В ежедневнике, который я веду для детей. Отмечены дни, когда он не ночевал дома с пометкой «работа». За последний год таких отметок сорок семь.
— А его официальные командировки?
— Не более десяти за тот же период.
Адвокат кивнула, делая пометку. Ее перо скрипело по бумаге, выписывая цифры, которые из бытовых наблюдений превращались в юридические аргументы.
— Теперь финансовые траты. Вы обнаружили квитанции. Когда именно?
— Вчера вечером. Он пользуется одним онлайн-банком на телефоне, но бумажные чеки иногда складывает в ящик старого письменного стола в кабинете. Я нашла пачку за последние восемь месяцев.
— И что там?
— Два чека из ювелирного бутика «Фавн». Один от третьего октября — покупка золотых серег с бриллиантами на сумму триста восемьдесят тысяч. Второй — от двадцать восьмого октября, тот самый, на жемчужное колье. Сумма шестьсот двадцать тысяч.
— На его имя?
— Да. Карта тоже его.
— Это хорошо. Это общие средства. Продолжайте.
— Чеки из ресторанов, цветочных салонов, бутика женской одежды «Belle Époque». Все за последние полгода. Суммы от пяти до пятидесяти тысяч. И… — Карина сделала паузу, — бронь на два номера в отеле «Рэдиссон» в Коломне на двадцать пятое ноября. На его имя.
Светлана Витальевна отложила ручку.
— Коломна. Это уже не деловая встреча в городе. Это вылазка на выходные. Отлично. Ваша задача — продолжать собирать все подобные бумаги, но не выносить их из дома, чтобы не быть обвиненной в краже. Сфотографируйте. Пришлите мне. Особенно важны те, что указывают на систематичность. Суд любит систематичность. Это рисует картину не мимолетной связи, а устойчивых, финансируемых за счет семьи отношений.
Она взяла другой документ — распечатку предварительных расчетов алиментов, которые сделала Марина.
— Ваша подруга права в основе, но мы будем действовать агрессивнее. Мы подаем иск не только о расторжении брака и разделе имущества, но и о взыскании алиментов в твердой денежной сумме. На основании того, что он скрывает реальные доходы. Эти чеки — наша зацепка. Мы запросим через суд выписки по всем его счетам, картам, в том числе корпоративным. Если траты в разы превышают его официальную зарплату, суд это учтет. Наша цель — сумма, максимально близкая к его реальным расходам на эту женщину.
Карина слушала, и сухие юридические термины наполнялись для нее глубоким, личным смыслом. Каждый чек был не просто бумажкой. Это были танцы Алисы, на которые не хватало денег в прошлом месяце. Это был обещанный и отложенный поход в аквапарк с Мишей. Это была ее собственная поношенная зимняя куртка, которую она не решалась заменить.
— А как быть с его матерью? — спросила Карина. — Она может влиять на детей, давить на меня.
— Это сложнее. Бабушка имеет право на общение с внуками. Но. Если вы докажете, что своими действиями (сокрытие встречи с посторонней женщиной, настраивание детей против матери) она наносит вред их психическому здоровью, можно ходатайствовать об ограничении такого общения. Ваше заявление, подробные объяснения детей, возможно, даже заключение детского психолога — все это будет арсеналом. Но готовьтесь: суд неохотно ограничивает права бабушек и дедушек. Нужны очень веские основания.
Разговор длился больше двух часов. Карина вышла из офиса с тяжелой папкой, наполненной образцами заявлений, списком требуемых документов и четким планом действий на ближайшую неделю. В голове гудело от информации, но был и четкий каркас. Она знала, что делать.
Первым делом по возвращении домой она незаметно сфотографировала все найденные чеки и отправила их Светлане Витальевне. Потом, пока Артема не было, прошлась по кабинету снова. В этот раз ее взгляд упал на старый, редко используемый ноутбук. Он был включен, но заблокирован. Она никогда не знала пароля. Но рядом, под стопкой бумаг, лежал блокнот для скетчей Алисы. Девочка иногда рисовала тут, когда папа работал. Карина машинально открыла его. На последней странице, среди детских солнышек, было аккуратно, взрослой рукой выведено: «Лен12!Кол».
Сердце екнуло. Это могло быть что угодно. Но дата в отеле — двадцать пятое. Двенадцатого числа была встреча в парке. А «Кол»… Коломна. Это было похоже на пароль. Комбинация даты, имени и места. Слишком личное, чтобы быть случайным.
Она не стала трогать ноутбук. Но сфотографировала и эту страницу. Улики бывают разными.
Вечером, когда дети уже заснули, а Артем, по своему новому обычаю, заперся в кабинете, раздался звонок в домофон. Карина взглянула на экран. На площадке стояла Анна Сергеевна, их бывшая няня, добрая и уже пожилая женщина, которую они были вынуждены расстаться год назад, когда Артем решил, что «дети подросли, а бюджет надо сокращать». Карина всегда тепло к ней относилась.
Удивленная, она впустила ее.
— Анна Сергеевна, что случилось? В такую поздню пору…
— Карин, милая, извини, что без предупререния, — няня выглядела взволнованной, переминалась с ноги на ногу. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Только, ради бога, не говори, что это от меня.
Она проводила женщину на кухню, налила чаю. Анна Сергеевна, не притрагиваясь к чашке, заговорила быстро, понизив голос:
— Ко мне сегодня приходила Тамара Петровна, твоя свекровь. Приходила и плакала. Говорит, семья рушится, ты Артема в черное тело вводишь, судами грозишь, детей настраиваешь. Просила меня… — она замялась, — просила меня поговорить с тобой. Уговорить быть умнее, не рубить с плеча. Говорит, Артем все готов забыть и простить, лишь бы ты одумалась. А еще… еще просила меня, если что, за детьми присмотреть, если тебе… если тебе вдруг станет «нездоровиться» или потребуется «отдохнуть». Очень настойчиво просила.
Карину будто окатило ледяной водой. «Если тебе станет нездоровьится». Это был уже не намек, а прямая угроза. Они готовы были использовать любые средства, даже намекая на ее невменяемость, чтобы отобрать детей.
— Что вы ей ответили, Анна Сергеевна?
— Я сказала, что я не вправе лезть в вашу семью. Что я тебя знаю как прекрасную мать. Но она такая напористая… Она сказала, что «все будет решать сила и связи», а ты останешься у разбитого корыта. Мне стало страшно за тебя, Карин. И за деток. Я не могла не предупредить.
Карина взяла руку пожилой женщины в свои. Они были холодными и дрожали.
— Спасибо вам. Большое спасибо. Вы мне оказали огромную услугу. Я все понимаю. И вас в это больше не вовлеку. Забудьте, что приходили.
Проводив няню, Карина вернулась на кухню. Теперь она понимала уровень игры. Это была не просто битва за имущество. Это была война за право быть матерью своим детям. И противник был готов играть грязно.
Она взяла свой серый блокнот и дописала в план новый пункт: «Заявление о клевете и угрозах (свидетель — А.С.). Сбор характеристик (с места работы, от родителей в саду/школе, от педиатра) о мне как о матери».
На следующее утро, отведя детей, она отправилась в детскую поликлинику. Ее педиатр, знавшая Карину и детей с рождения, с готовностью дала развернутую положительную характеристику. Потом она зашла в сад к воспитателю Миши и к классному руководителю Алисы. Все отзывались о ней как о внимательной, ответственной, активно участвующей в жизни детей матери. Каждый листок с подписью и печатью ложился в папку, становясь кирпичиком в стене, которая должна была защитить ее и детей.
Вечером, когда Артем в очередной раз попытался завести разговор о «бессмысленности суда», Карина не стала спорить. Она просто посмотрела на него и сказала:
— Твоя мать навещала вчера нашу бывшую няню. Предлагала ей «присмотреть за детьми», если со мной что-то случится. Интересно, что она имела в виду под «случится»? Нервный срыв по ее же вине? Или что-то более конкретное?
Артем побледнел.
— Ты врешь. Мама не могла…
— Могла. И сделала. Записывай, Артем. Записывай все, что делают твоя мать и сестра. Потому что в суде каждое их слово будет против тебя. Они доказывают, что ребенок не может оставаться в среде, где родственники отца плетут интриги против матери. Ты хочешь, чтобы суд ограничил твои свидания с детьми? Продолжай в том же духе. Или лучше поговори со своими. Объясни им, что их «помощь» теперь стоит тебе очень дорого.
Он смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло нечто новое — не злость, а растерянность и, возможно, впервые, настоящий страх. Страх не перед потерей денег, а перед потерей контроля. Перед тем, что эта тихая, покладистая женщина не просто огрызнулась, а провела четкую линию обороны, которую он не знал, как взять.
Он молча развернулся и ушел. На этот раз не хлопнув дверью. Как будто сил на это уже не было.
Карина осталась одна. Она подошла к окну, за которым зажигались вечерние огни. В груди не было ликования. Была тяжелая, усталая уверенность. Она взяла в руки игрушечного мишку Миши, прижала его к себе. Впереди была битва, самая тяжелая в ее жизни. Но она знала, за что воюет. И теперь у нее было не только желание, но и план, и воля.
Она была больше не жертвой. Она была стороной. Равной, опасной и непреклонной. И это знание было самым страшным оружием из всех.
Следующие две недели прошли в напряженной, скрытой подготовке. Карина, следуя плану адвоката, собрала полный пакет документов. Светлана Витальевна, изучив фотографии чеков и расшифровку показаний детей, составила обоснованный и жесткий иск. Его подали в суд. Копия с синей входящей печатью лежала теперь в столе у Артема в кабинете. Формальность была соблюдена — война перешла из бытовой в правовое поле.
Ответная реакция не заставила себя ждать, но приняла неожиданную форму. Не через судью, не через официального представителя. Через звонок.
— Алло, Карина? Это Виктор Петрович, — в трубке прозвучал спокойный, старческий голос. Голос его начальника, того самого, что был свидетелем сцены в ресторане. — Мне бы хотелось с вами встретиться. Конфиденциально. Не как руководитель Артема Геннадьевича, а как человек, наблюдающий эту печальную ситуацию со стороны. Могу я предложить вам обед завтра? В том же месте, если это не слишком тяжело для вас. Скажем, в два часа.
Карина была настороже. Это была ловушка? Давление? Она проконсультировалась со Светланой Витальевной.
— Идите, — сказала та. — Но не одна. Возьмите диктофон. Включите его в сумочке. И будьте готовы, что там будет не только он. Они могут пытаться оказать психологическое давление, чтобы вы отозвали иск или согласились на невыгодные условия. Ваша задача — выслушать, ничего не обещать, фиксировать.
На следующий день, ровно в два, Карина вошла в ресторан. Ее провели не к тому столику у окна, а в уединенный полукруглый диван в глубине зала. За столиком уже сидел Виктор Петрович. И, как и предполагал адвокат, не один. Рядом с ним, с натянутыми, неестественно-торжественными улыбками сидели Артем, Тамара Петровна и Ирина. Лены, к удивлению Карины, не было.
Виктор Петрович поднялся ей навстречу, галантно кивнул.
— Карина, спасибо, что пришли. Прошу.
Она молча села на свободный стул напротив них, положив сумочку с диктофоном на колени. Она чувствовала на себе четыре пары глаз: холодно-оценивающие — Виктора Петровича, напуганно-выжидающие — Артема, полные ядовитой ненависти — свекрови и злобно-торжествующие — Ирины.
— Я взял на себя смелость заказать всем кофе, — начал Виктор Петрович, разливая по чашкам из серебряного кофейника. — Надеюсь, вы не против. Я понимаю, обстановка нервная. Но я убежден, что умные люди всегда могут найти решение без доведения дела до публичного скандала в суде. Это никому не нужно. Ни вам, ни Артему Геннадьевичу, ни, тем более, компании.
— Публичный скандал уже был, Виктор Петрович, — тихо напомнила Карина. — Здесь, на этом самом месте. И устроил его ваш подчиненный.
Артем сжал губы. Тамара Петровна фыркнула. Виктор Петрович лишь вздохнул.
— Да. Несчастная случайность, вспышка эмоций. Но суд — это систематическое, холодное уничтожение репутации человека. И, поверьте мне, его семьи тоже. Вы хотите, чтобы ваши дети читали в интернете подробности? Чтобы их дразнили в школе?
— Я хочу, чтобы мои дети жили в спокойствии и безопасности. И чтобы их будущее было обеспечено законом, а не обещаниями, которые уже ничего не стоят.
— Обеспечено? — вступила Ирина, не выдержав. — Ты собираешься его обобрать как липку! Алименты, половина имущества… Да ты с жиру бесишься! Артем один все это зарабатывал!
Карина медленно повернула голову к ней.
— Ты считаешь, мои десять лет жизни, работа домохозяйки, воспитание детей, поддержка его карьеры — это «с жиру»? Ты хочешь, я принесу расчет, сколько стоили бы на рынке услуг няня, домработница, повар, секретарь и психолог, которые заменяли меня все эти годы? Я думаю, сумма будет сопоставима с его зарплатой.
Ирина открыла рот, но Виктор Петрович поднял руку.
— Давайте без эмоций. Карина, я понимаю вашу обиду. И я здесь, чтобы предложить вам цивилизованный выход. Компания высоко ценит Артема Геннадьевича как специалиста. Мы не заинтересованы в том, чтобы этот процесс повредил его карьере и, как следствие, его платежеспособности. В конце концов, алименты платит он. Мы готовы выступить неофициальными гарантами выполнения им определенных обязательств. Без суда.
— Каких обязательств? — спросила Карина.
— Он готов подписать у нотариуса соглашение, — вмешался Артем, говоря монотонно, словно заученный текст. — О ежемесячных выплатах на детей в размере… сорока тысяч. И о передаче тебе твоей машины. Квартиру… мы продадим, долг погасим, остаток пополам.
Карина почти рассмеялась. Сорок тысяч на двоих детей при его доходе? Это даже меньше законной трети от его официальной белой зарплаты. А неофициальные доходы, счета, траты на любовницу — все это они надеялись спрятать.
— Нет, — просто сказала она.
— Как это нет? — взорвалась Тамара Петровна. — Тебе предлагают золотые горы, а ты корчишь из себя королеву! Ты что, думаешь, суд даст больше?
— Суд даст то, что положено по закону. А по закону, помимо доли в имуществе, я имею право потребовать компенсации стоимости подарков, сделанных третьим лицам из общего бюджета. Например, жемчужного колье за шестьсот двадцать тысяч. Или серег за триста восемьдесят. Или регулярных ужинов в ресторанах. Я предоставила суду все чеки.
Наступила мертвая тишина. Артем побледнел как полотно. Он, видимо, не думал, что она нашла бумажные доказательства.
— Это… это подлог! — выкрикнула Ирина.
— Чеки с его карты, с его именем, из бутиков, которые он посещал. Даты совпадают с днями, когда он задерживался на «работе». Суд запросит выписки из банка. Это легко проверить.
Виктор Петрович смотрел на Артема с внезапным разочарованием и брезгливостью. Он, кажется, не знал о масштабах трат.
— Артем Геннадьевич… Это правда?
— Я… Это деловые расходы… — попытался выкрутиться Артем, но голос его предательски дрогнул.
— На сережки с бриллиантами и антикварные колье для деловых партнеров? — холодно уточнила Карина. — Интересная у вас компания, Виктор Петрович. У нас в бухгалтерии такие статьи расходов не проходят.
Лицо Виктора Петровича стало каменным. Он понял, что его втянули в историю, которая пахнет не просто изменой, а финансовыми махинациями и нарушением корпоративной этики. Его авторитет использовали.
— Я вижу, ситуация сложнее, чем мне описали, — отрезал он, отодвигая чашку. — Компания не может быть гарантом подобных… личных arrangements. Мое участие здесь неуместно.
— Папа, подожди, — раздался новый, молодой женский голос. Из-за высокой спинки соседнего дивана поднялась девушка. Лена. Она была здесь все время, подслушивая. Она подошла к их столику. Она была действительно красивой, в дорогом бежевом костюме, с тем самым жемчужным колье на шее. На шее, которую Карина царапнула, отстегивая застежку. — Давайте я с ней поговорю. Женщина с женщиной.
Карина впервые увидела ее вблизи. Холодная красота, уверенный взгляд хищницы, которая считает, что уже все выиграла.
— Нам не о чем говорить, — сказала Карина.
— О, есть о чем! — Лена села на свободный стул, развалившись, демонстрируя свое право здесь находиться. — Ты думаешь, выиграешь в суде? У Артема лучшие адвокаты. А у тебя? Ты — никто. Бывшая. Он вышвырнет тебя из квартиры, а дети… дети останутся с отцом, у которого есть средства дать им все. А ты будешь ночевать в общаге и видеть их по графику, который установим мы.
— «Мы»? — переспросила Карина. — Вы с ним уже поженились? Или вы просто сожительница, которая носит подарки, купленные в браке, и мечтает о чужом?
Лена засмеялась.
— Брак — это бумажка. А сила — в деньгах и связях. У тебя их нет. Виктор Петрович, — она повернулась к нему, — не волнуйтесь. Артем все уладит. Он ценный сотрудник. А эта истеричка скоро угомонится.
И в этот момент случилось то, чего не ждал никто. В ресторан вошел человек в строгом костюме, огляделся и направился прямо к их столику. Это был личный помощник Виктора Петровича.
— Босс, простите, что перебиваю, — сказал он, наклонившись к уху шефа. — Срочный звонок из банка. По поводу вашего поручительства по кредиту Артема Геннадьевича. Там какие-то нестыковки с залогом. Требуют вашего немедленного подтверждения.
Все застыли. Виктор Петрович медленно поднял на Артема взгляд, в котором бушевала настоящая буря.
— Какой поручительСТВО? Какой кредит? Артем Геннадьевич, вы что-то взяли под мое поручительство? Без моего ведома?
Артем, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Его рот открывался и закрывался без звука.
— Я… Это был первоначальный взнос… на новую квартиру… Мама сказала, вы не откажете как старый друг… Я думал, вы в курсе…
— Новая квартира? — тихо повторила Карина. Все пазлы встали на место. Дорогие подарки, уверенность Лены, давление родни. Он не просто завел любовницу. Он строил с ней новую жизнь. На общие деньги. И влез в долги, подставив под удар своего начальника.
Тамара Петровна вскочила.
— Виктор, сынок просто хотел как лучше! Для семьи!
— Для какой семьи? — прогремел Виктор Петрович, впервые повысив голос. Он встал. — Для той, что сидит здесь, в дорогих подарках, пока его законная жена сидит без гроша? Или для той, что дома с детьми? Вы все в этом участвовали? Вы покрывали это?
Он с отвращением посмотрел на них всех — на бледного Артема, на растерянную Тамару Петровну, на ехидную Лену.
— Мое участие в этом фарсе закончено. Артем Геннадьевич, завтра с утра у меня в кабинете. С документами по всем вашим «сделкам». И с заявлением об отставке. Компания не потерпит сотрудника, который влезает в долги под чужим поручительством и устраивает цирк. Карина, — он кивнул ей, — приношу извинения за беспокойство. Думаю, суд рассудит все справедливо. У вас есть все основания.
Он развернулся и ушел, оставив за собой гробовую тишину.
Лена первой ее нарушила. Она вскочила и с силой шлепнула Артема по лицу.
— Идиот! Все испортил! Теперь и квартиры не будет, и работы! И что я теперь со своими вещами делать буду? Ты мне обещал!
Она сорвала с шеи жемчужное колье и швырнула ему в лицо.
— На твои подачки! Ищи себе другую дуру!
И, высоко подняв голову, она быстрыми шагами вышла из ресторана.
Артем сидел, прикрыв лицо руками. По щеке, куда ударило колье, проступила красная полоса. Тамара Петровна и Ирина были в ступоре, не зная, что сказать, что делать. Их план, их уверенность, их давление — все разлетелось в прах за несколько минут.
Карина медленно поднялась. Она взяла свою сумочку. Диктофон внутри зафиксировал все: и угрозы, и признания, и крах. Это была запись не для суда, а для нее самой. Как итог. Как приговор.
Она посмотрела на троих людей, которые еще недавно считали ее слабой и зависимой.
— Вы проиграли, — сказала она очень тихо, так что услышали только они. — Даже не начав по-настоящему бороться. Потому что боролись вы за деньги, за статус, за собственность. А я боролась за своих детей и за свое достоинство. Это разная война. И у нее разный итог.
Она не стала ждать ответа. Повернулась и пошла к выходу. На этот раз не бежала, не плакала. Шла ровно, с прямой спиной. За ее спиной оставался крах целого мира, который они построили на лжи и наглости.
На улице падал первый снег. Крупные, неторопливые хлопья ложились на асфальт, застилая грязь и следы. Карина сделала глубокий вдох. Воздух был холодным и чистым.
Она достала телефон, нашла номер Светланы Витальевны.
— Алло, Светлана Витальевна. Только что состоялась… предварительная встреча. У них полный разброд. Начальник мужа снял с себя все гарантии и, кажется, уволит его. Девушка его публично бросила. У меня есть аудиозапись, где они признают факт дорогих подарков и пытаются давить на меня угрозами. Думаю, теперь они будут готовы к мировому соглашению. Но на наших условиях. Да, я вышлю запись. Спасибо.
Она опустила телефон. Снежинки таяли на ее горячих щеках. Это не были слезы. Это было ощущение освобождения. Битва еще не была выиграна окончательно, но главное сражение — битва за себя — осталось позади.
Она посмотрела на падающий снег и вдруг подумала, что скоро Новый год. Первый Новый год в новой жизни. Страшный, трудный, но СВОЙ. Она поймала на ладони снежинку, рассмотрела ее идеальную, хрупкую форму, и улыбнулась. Потом пошла домой. К детям. К своему будущему, которое теперь ей предстояло строить самой. Без лжи, без предательства, но зато честно и прочно. Шаг за шагом.