На кухне пахло борщом. Тарелка стояла на плите, остыла уже, сверху тонкий слой жира застыл, как пленка. Людмила включила радио — там опять обсуждали повышение пенсий. Сын пришёл позже, чем обещал. В куртке, промокшей по рукавам, и с черной тканевой сумкой через плечо.
— Опять задержался? — без приветствия.
— Да, пара по логистике затянулась. Препод придирался к отчётам.
Он говорил, не глядя. Снимал обувь, ставил в угол. Из ботинок на кафель падала грязная капля. У двери пахло мокрым асфальтом.
— Кушай, — Людмила поставила перед ним тарелку.
Он машинально зачерпнул, попробовал, покосился.
— Остыл.
— Да, тебя ж не дождёшься.
Он ел быстро, не слушая. Телефон мигал рядом на столе — синий значок курьерского приложения. Людмила не поняла, что за программа, подумала, может, какая-то для студентов.
— Так что, — спросила между делом, — практика у вас будет в этом семестре?
— Угу. В компании по доставке чего-то там... — он поднял глаза, но на миг, будто проверяя, поверила ли.
— Вот как. Ну хоть оплачиваемая?
— Ну... посмотрим.
Он доел, поднялся.
— Пойду, у меня встреча по проекту.
— В такую погоду? — Она посмотрела в окно. За стеклом моросил мелкий дождь, лампа у подъезда дрожала светом, как живая.
— Ничего. Не впервой.
Когда дверь за ним закрылась, в квартире стало гулко. Только гул стиральной машины, да легкий скрип половиц. Людмила подошла к окну, постояла. Сын шёл по двору, сутулый, в капюшоне. В руке сумка. Она заметила — не папка, не рюкзак, а именно большая квадратная сумка с логотипом, которого раньше не видела.
Наутро он тоже ушёл рано. Сказал — к восьми у них экзамен. Но учеба ведь началась две недели назад, странно. Людмила отметила про себя и отмахнулась. Потом звонила подруга Тамара. Смеялась, говорила:
— Люд, ну что, Сашка-то твой уже, наверное, диплом пишет?
— Через год, да, — сказала Людмила, наливая чай. — Осталось немного.
— Умница. Главное, чтобы работу себе потом нашёл.
— Найдёт, — отрезала, и как-то неприятно кольнуло внутри.
Неделей позже Людмила возвращалась из магазина. Лифт не работал, шла по лестнице с сумками. На втором этаже — запах хлорки, уборщица мыла пол. Телефон завибрировал. Автоматический голос сообщил: «Заказ на проспект Мира, перейдите в приложение и подтвердите». Она остановилась, посмотрела — телефон сына. Он забыл его дома, оставил на зарядке.
Людмила долго стояла, уставившись в экран. Потом нажала «отложить». Сердце забилось.
Вечером он пришёл, как ни в чём не бывало. Куртка всё та же, обувь вся в белых разводах от соли.
— А институт как? — спросила она просто так, чтоб хоть что-то сказать.
— Нормально. Лабы, зачёты... —
Он сказал быстро, механически.
— Ты телефон свой дома забыл, — тихо сказала она.
Он замер. Очень коротко — на полсекунды. Потом ухмыльнулся неловко.
— А, да, искал весь день. Спасибо, мама.
— А кто тебе там звонил? «Заказ на проспект Мира...» Что это?
— Да это, наверное, рекламная рассылка, ну… знаешь, доставка ерунды всякой.
— Понятно, — она кивнула, но голос прозвучал деревянно.
На следующий день он опять вышел рано. Людмила решила – пускай. Но внутри уже что-то шевелилось, как старый замок, который пытаешься повернуть после долгих лет.
В субботу она варила борщ. Обычный день. Снег мокрый падал за окном, по подоконнику текли ленивые капли. Телевизор бормотал что-то про скидки в аптеке. Сын вернулся в три часа, усталый, с красным лицом.
— Шапку бы хоть купил другую, вся мокрая!
— Да всё нормально, мам, я потом зайду в магазин.
— Да стипендию получил, что ли?
Он застыл на секунду.
— Что?
— Стипендию, говорю. Или вы теперь не сразу начисляют?
— Да, позже. В конце месяца. — Он быстро снял куртку, полез в холодильник. — А борщ есть?
Она ставила перед ним тарелку, не глядя. В ложке отражался мутный свет лампы.
— Холодный, — сказал он.
— Микроволновка рядом. Сам справишься.
Она не стала спрашивать больше. Только вечером, когда он вышел из комнаты, она открыла ноутбук. Нашла сайт института. Вбила фамилию, поток, курс — не найдено. Перепробовала все варианты. Потом закрыла. Сидела долго, не двигаясь. Телефон мигал рядом — пришло сообщение: «Доставлено 3 из 4 заказов».
Через два дня позвонила какая-то девушка.
— Алё, это курьер Александр? Уточните, пожалуйста, куда подъехать?
Людмила машинально ответила, что ошиблись номером.
Но после этого внутри словно кто-то провёл чертой.
Вечером, когда он ел, она сказала спокойно:
— Сегодня тебе звонили.
— Кто?
— Сказали, курьер.
Он поднял брови, как будто удивился больше, чем нужно.
— Перепутали, мам.
— А знаешь, я думала, — её голос дрожал от натянутого равнодушия, — может, съездить в институт. Я всё равно в тот район, за лампочками. Зайду к декану, узнаю, когда защита.
Он посмотрел на неё, губы едва шевельнулись.
— Не нужно.
— Почему? — тихо.
— Просто не нужно.
Пауза висела так долго, что за окном стало слышно, как кто-то ругался у подъезда. Потом он сказал:
— Мам, потом, ладно? Устал я.
И ушёл в комнату.
Людмила сидела, не касаясь еды. На столе стояла кружка с застывшим кофе — плотная, темная поверхность, будто зеркало.
Через несколько дней она всё-таки поехала. Прошла по длинному коридору института, пахло пылью и старыми журналами. Женщина в деканате удивлённо переспросила фамилию. Нашла папку, перелистала.
— Так он отчислен... три года назад ещё.
Людмила не сразу поняла слова.
— Как — отчислен?
— Ну, не сдал практику, потом заявление не приносил.
Всю дорогу домой она ехала молча. В автобусе качало, на стекле — разводы от дождя. Пакет с хлебом и лампочками лежал рядом.
Дома он уже был. Сидел в комнате, слушал музыку в наушниках, складывал какие-то пластиковые пакеты. На стуле — та же сумка.
— Я была сегодня в институте, — сказала она из-за двери.
Он не сразу услышал, снял наушники.
— Что?
Она повторила.
Он встал.
— Зачем?
— Хотела узнать, когда у тебя защита.
— Мам...
— Три года назад, Саша. Три. Ты хоть понимаешь, что…
Он смотрел молча. Потом сел, уткнувшись руками в колени.
— Я просто не хотел тебя расстраивать.
— Расстраивать? — её голос стал ломаться. — А три года врать — это не расстраивать?!
— Мам, я не смог… сначала хотел восстановиться, потом — думал, вот, подзаработаю, вернусь… а потом уже не вышло.
Он говорил с трудом, будто слова застревали.
— И курьером ты три года?
— Да.
Она подошла к окну, открыла форточку. В лицо ударил промозглый холод.
— Значит, всё это время я гордилась несуществующим студентом. Поняла ясно.
Он молчал. Потом сказал тихо, почти вины в голосе не было, просто усталость:
— Мам, я завтра поеду на смену. Надо за квартиру доплатить.
— Да делай, что хочешь. — Она махнула рукой, пошла на кухню. Радио трещало. Слышался шум за стеной — кто-то сверлил.
Она достала кастрюлю с борщом. Поставила на плиту. Огонь загудел. В кухне пахло кипящей свеклой и металлом.
Через пару минут он вошёл.
— Мам, ну не молчи так.
— А что говорить?
— Я не специально. Всё само…
— Всё само, — повторила. — Так всё у тебя само: учеба, работа, ложь.
Он стоял в дверях, хотел что-то сказать, но осёкся.
Людмила подошла к столу, достала бумажный конверт.
— Вот, — она положила перед ним бумаги. — Это твои старые справки из института. Хотела выбросить. Теперь, пожалуй, можно.
Саша смотрел на конверт, не трогая. Потом вдруг резко сказал:
— Мам, я тебе всё объясню, только... завтра, ладно?
— Зачем завтра, если можно сейчас?
Он шагнул ближе.
— Потому что завтра всё изменится.
Она подняла на него глаза.
— Что изменится?
Он сжал руки в кулаки — впервые не растеряно, а решительно.
— Я... уезжаю.
Тишина повисла густая, будто воздух стал плотным. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, и звук отразился до самой кухни.
— Куда? — наконец спросила она, но он уже отвёл взгляд к окну.
— Потом скажу. —
И вышел из кухни.
Людмила стояла, прислонившись к шкафу. На плите закипал борщ, пенка поднималась, медленно стекала вниз.
Ночью она так и не заснула. Слышала, как Саша собирает вещи — тихо, стараясь не шуметь. Замки молний, шелест пакетов, короткие шаги по коридору. Потом — затихло. Людмила лежала, глядя в потолок. Там крутился свет от уличного фонаря, дробился на полосы через тюль.
Сон явился под утро, тяжёлый, как простуда. Проснулась — тишина. На столе записка: «Не беспокойся. Я вернусь, когда всё устрою. Саша».
Телефон его молчал. Она не стала звонить. Только села на кухне, налив себе чай, который тут же остыл. За окном серое небо, мокрые ветки, короткий день.
Прошла неделя. Тамара звонила — интересовалась, что-то про дачу. Людмила что-то ответила, но слова не помнила. Потом поймала себя на том, что ждёт, когда позвонит сын. Каждый вечер, ровно в девять, она оставляла включённый свет в прихожей.
На второй неделе он позвонил.
— Мам, всё нормально. Я в Питере. Работа на время.
— На долго? — спокойно, будто речь шла о командировке.
— Пока не знаю. Потом расскажу.
— Только не пропадай.
— Не пропаду.
Он не вернулся ни через неделю, ни через месяц.
***
Зимой в квартире стало холодно. Батареи еле грели. Людмила носила два свитера, варила супы и почти не включала телевизор. Иногда вспоминала, как он маленький стоял на табуретке и мешал ложкой тесто для блинов.
Весной пришла смс: «Отправил немного денег». Она не знала, откуда, но карточка действительно пополнилась. Позже — ещё одна: «Скоро заеду».
Прошло два дня. Потом три. Потом неделя.
И вдруг — звонок в дверь. Людмила не сразу пошла, думала, снова соседка. Но за дверью стоял он. Загорелый, похудевший, волосы отросли. В руках — та же курьерская сумка.
— Мам, привет.
— Зашёл, значит. Проходи. — Голос дрогнул, но она не показала.
Он прошёл, поставил сумку, снял обувь. По полу потянуло сыростью и чужим воздухом.
— Как ты?
— Нормально. Работаю.
Он оглядел кухню — всё по-старому. Даже та же скатерть с пятном от кофе.
— Хоть бы позвонил почаще.
— Не хотел тревожить.
— Ну да, зачем, — сухо. — А что в сумке?
— Еда... доставка. Я прямо с работы. Хотел сначала отдать клиенту, потом к тебе, но...
Он замялся.
Она поставила чайник. Достала две кружки — одну его, старую с отколотым носиком.
— Садись.
Он сел, молча. Только руки теребили шнур от куртки.
— Мам, я не просто работал курьером. Я подрабатывал, чтобы оплатить курсы.
— Курсы?
— Программистские. Думал, универ не потянул, зато сам выучусь. Хотел показать тебе, что не зря всё было.
— Показать? — тихо повторила. — А сказать нельзя было раньше?
— Боялся. Ты же верила, что я умный, способный. А я подвёл.
Людмила молча разлила чай. Пар поднимался ровной струйкой.
— И что теперь? Закончил свои курсы?
— Да. Меня взяли в фирму на стажировку. Потом обещают оформить.
— В Питере?
— Да.
Он посмотрел прямо в глаза.
— Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Я там квартиру снимаю через знакомых, тихий двор... ей-богу, тебе понравится.
Она посмотрела в окно. На ветках блестел мокрый снег, редкие воробьи переставали пищать только на миг.
— Мне здесь достаточно, Саша.
— Мам, ты же сама говорила — тут всё старое, батареи не греют, соседи буянят. Там спокойнее.
— Спокойнее... — она чуть усмехнулась. — А мне не место там. Там всё твоё, не моё.
Он промолчал.
Вдруг за окном — сигнал машины. Он выглянул — у тротуара остановился белый фургон с красной эмблемой доставки. Водитель махнул рукой.
— Мне надо добить заказ, — быстро сказал Саша. — Я вернусь за тобой через пару дней. Подумай, ладно?
Он схватил сумку, выбежал. На полу остался след от мокрых подошв.
Людмила подошла к окну, глядя, как он грузит пакеты в машину. Ветер толкал снег к стеклу.
***
На следующий день кто-то позвонил утром. Мужчина — представился коллегой сына.
— Ваш Саша у нас временно оставил документы, скажите, где он?
— Он же у вас на работе.
— У нас? Нет... Он три дня как уволился.
Людмила опустилась на стул. Телефон в руке стал неожиданно тяжёлым.
Через час — новое сообщение. От сына: «Не волнуйся. Так надо. Потом объясню».
Поздно вечером кто-то постучал тихо-тихо. Она открыла — пустой коридор, только на коврике лежал конверт. Внутри — пачка денег и короткая записка: «Если долго не будет новостей — не ищи. Просто помни, что я пытался всё наладить».
Она села на кухне, взяла в руки записку. На плите кипела вода, чайник стучал крышкой, но она не выключила.
За окном начиналась изморось, и в её отражении в стекле дрожали две тени — будто кто-то стоял за спиной.
Фонарь мигнул, и в это мгновение ей показалось — на дороге, вдалеке, белый фургон. Тот самый. Стоит и не двигается. Фары выключены.
Людмила подошла к окну ближе, ладонью коснулась холодного стекла. Но когда моргнула, машины уже не было.
Где-то внутри, в глубине, впервые за долгое время стало по-настоящему страшно — без причины, без объяснения. Только пустота и тихий звук капающей воды из крана.
Она подняла глаза на дверь, будто ждала, что вот-вот позвонят снова.
Но тишина держалась долго.
Очень долго.
И эту тишину уже ничем нельзя было заполнить.
**Конец.*****