Тишина в маминой квартире была густой и тяжелой, как вата. Она впитывала каждый звук: скрип моих тапочек по паркету, тиканье старых настенных часов в прихожей, шум дождя за окном. Сорок дней. Сегодня исполнилось сорок дней, как мамы не стало. Я сидела на краю ее дивана, в том самом месте, где она всегда читала вечером, и смотрела на пустую вазу на столе. Мы с ней так и не купили новые шторы, о которых она говорила. Теперь, видимо, и не куплю.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Я вздрогнула. Никто не звонил с самого дня похорон, если не считать соседку тетю Галину, которая приносила пирог. Я не ждала гостей.
За дверью стояла Анжела. Моя старшая сестра. На ней был идеально сидящий светлый плащ, капли дождя скатывались по ткани, не впитываясь. В руках — не цветы и не поминальный пирог, а строгая кожаная папка. Она пахла дорогими духами и холодным осенним воздухом.
— Пустишь, или будем разговаривать на лестничной клетке? — произнесла она ровным, лишенным интонаций голосом.
Я молча отступила, пропуская ее внутрь. Она прошлась по квартире оценивающим взглядом, как риелтор, пришедший смотреть объект. Ее каблуки гулко стучали по полу.
— Присесть не предложишь? — спросила Анжела, уже направляясь к столу.
— Садись, — выдохнула я. — Чай будешь?
— Нет. Дела приехала обсуждать, не чаепития устраивать.
Она села на стул, положила папку перед собой и щелкнула замками. Звук был зловеще четким. Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя чужой в собственном доме.
— Итак, Алиса, — начала она, доставая из папки стопку бумаг. — Мамы нет. Печально, но факт. Жизнь продолжается. Пора решать практические вопросы.
— Какие вопросы? — тихо спросила я, опускаясь на диван напротив нее. В животе заныла тревога.
— Вопрос квартиры. И вопрос долгов.
— Каких долгов? У мамы не было долгов, — автоматически возразила я. Мама была человеком осторожным, до педантичности.
Анжела усмехнулась, коротко и беззвучно. Она нашла нужный лист и подвинула его ко мне через стол.
— Это выписка. Мама оформила договор дарения на эту квартиру на меня. Год назад. Все чисто, нотариально. Так что юридически это теперь моя жилплощадь.
У меня перехватило дыхание. Я уставилась на официальную печать, на знакомую, уже неуверенную подпись матери. Год назад. Именно тогда мама попала в больницу в первый раз. У нее нашли ту болезнь, от которой она так и не оправилась.
— Она… Она ничего мне не говорила, — прошептала я, и голос дрогнул.
— Мама много чего не говорила, — парировала Анжела. — Например, она не говорила тебе, что успела набрать кредитов. Небольших, но и не маленьких. А поскольку ты проживала с ней здесь, то, согласно…
— Я ни о каких кредитах не знала! — перебила я, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Она бы мне сказала!
— Не сказала. Но долги есть. И они теперь, по сути, общие. Точнее, твои, как лица, проживающего и пользующегося этим имуществом. Но я человек справедливый.
Она сложила руки на столе и посмотрела на меня прямым, холодным взглядом.
— Ваши с мамой долги я выплачивать не собираюсь. Это твоя головная боль. Я готова закрыть на это глаза при одном условии. Ты быстро и без скандалов освобождаешь мою квартиру. Собираешь шмотки и уходишь. Я тебя держать не стану. Неделя — более чем достаточно.
В ушах зазвенело. Комната поплыла. Я смотрела на ее подведенные глаза, на ее непоколебимое выражение лица, и в голове не складывалось ни одной мысли, кроме одной: мама не могла этого сделать. Не могла отдать квартиру Анжеле, которая навещала ее раз в полгода, и выставить меня, которая дежурила у ее постели в больнице, стирала, готовила, держала за руку.
— Зачем? — хрипло спросила я. — Зачем тебе эта квартира? У тебя же своя, большая.
— Инвестиции, Алис. Не твоего ума дело. Решай. Или ты берешь на себя мамины долги и съезжаешь, или я начну официальную процедуру выселения через суд. С долгами, с исковыми требованиями. Это будет дольше, но для тебя — гораздо, гораздо неприятнее. Выбирай.
Она встала, оставив копию договора дарения лежать на столе. Подобрала папку.
— Свяжусь через неделю. Не вздумай портить ремонт или что-то выносить. Все чеки на технику у меня есть. Всего.
Она повернулась и вышла так же четко, как и вошла. Я услышала, как за ней щелкнула защелка, а потом — шаги по лестнице.
Я долго сидела, не двигаясь. Взгляд упал на вазу, на часы, на выцветшую обивку маминого кресла. Мой дом. Единственное, что у меня было. И теперь это был не мой дом.
Потом я подняла тот листок. Вглядывалась в каждую букву. И тогда, в углу последней страницы, я заметила то, что не бросилось в глаза сразу. Рядом с подписью мамы стояла странная, мелкая пометка, похожая на номер телефона, но не наш. Чужой. А под стопкой бумаг, которую принесла Анжела, выглядывал уголок другого, синего листа. Она, видимо, его не заметила или выронила.
Медленно, будто в тумане, я потянулась и вытащила его. Это была простая, слегка мятая расписка. От руки. «Я, Королева Анна Петровна, получила от Сергеева Артема Викторовича денежную сумму в размере 2 000 000 (двух миллионов) рублей…»
Сумма плясала перед глазами. Два миллиона. Зачем маме два миллиона? И кто этот Артем Викторович?
Дождь стучал в окно сильнее. Тишина в квартире перестала быть ватной. Она теперь звенела, давила на виски, была полна этого одного-единственного вопроса: что на самом деле происходило здесь в тот год, когда я, уверенная, что делаю все правильно, просто ухаживала за больной матерью?
Мне нужно было найти этого человека. Найти ответы. У меня была всего неделя.
Часы пробили полночь. Я все еще сидела за кухонным столом, прижав к груди ту самую синюю расписку. Два миллиона. Цифры плясали в темноте, сливаясь с каплями дождя на стекле.
Я включила свет и снова разгладила листок. Чернила слегка растеклись от времени, но подпись матери была узнаваема — та самая, с характерным завитком в конце. А вот подпись кредитора — Артема Викторовича — была выведена твердой, мужской рукой. Ни телефона, ни адреса. Только имя и отчество.
Я подняла договор дарения, который оставила Анжела. И снова, уже в который раз, вгляделась в мамину подпись. Что-то было не так. Да, это были ее буквы. Но… они казались слишком неровными, будто рука дрожала не от возраста или болезни, а от чего-то другого. И эта странная пометка на полях — «67-43». Не похоже на номер. Скорее, на шифр или часть какого-то кода.
В голове стучало одно: «Позвони Анжеле. Спроси».
Но стоило мне представить ее холодный голос, ее уверенность, что я уже сдалась, как внутри все сжималось. Нет. Сначала нужно понять самой. Что, если она врет не только о долгах? Что, если договор — фальшивый? Мысль казалась дикой, но уже не невозможной.
Я подошла к старому секретеру в гостиной — маминому «архиву». Она хранила там все: мои детские рисунки, квитанции за коммуналку за последние двадцать лет, медицинские карты. Я открыла верхний ящик. Папка с моими школьными табелями. Второй ящик — гарантии на технику. Все было на своих местах, опрятно разложено. Никаких следов кредитных договоров, никаких писем от банков.
Тогда я опустилась на колени перед нижним, глубоким ящиком. Он всегда туго открывался. Мама говорила, что там «старые ненужности». Я потянула ручку. Ящик не поддавался. Я дернула сильнее. С деревянным скрипом он выехал. Внутри лежала стопка открыток, несколько альбомов с черно-белыми фотографиями и… маленькая деревянная шкатулка, обитая потертым бархатом.
Сердце забилось чаще. Я никогда не видела эту шкатулку. Мама никогда не показывала.
Я поставила ее на стол. Замочек был простой, позолоченный, уже потускневший. Я попробовала нажать — не открывалось. Нужен был ключ. Я перерыла весь ящик, все конверты — нет ключа.
Отчаяние начало подступать комом к горлу. Вокруг был дом, полный вещей мамы, а ответов не было. Совсем. Я схватила со стола канцелярский нож и аккуратно, чувствуя себя варваром, подделала замочек. Бархат внутри выцвел до розоватого оттенка. В шкатулке лежали три вещи.
Первое — потертая фотография. Мама, молодая, улыбающаяся, стоит с каким-то мужчиной у реки. Он обнимает ее за плечи. Мама смотрит на него так, как никогда не смотрела на нашего отца. Я перевернула снимок. На обороте кривым почерком было выведено: «Аня и Артем. 1978».
Артем. Артем Викторович.
Второе — сложенный вчетверо листок из школьной тетради. Я развернула его. Это было письмо.
«Анечка, родная. Прости за все. Знаю, что теперь после моего признания ты не захочешь меня видеть. Деньги — это последнее, что я могу для тебя сделать. Не отказывайся. Это не для тебя. Это для нашей дочери. Для Анжелы. Она не должна знать правду. Пусть думает, что он ее отец. Я буду просто твоим старым другом, которому ты когда-то помогла. Возвращать ничего не нужно. Это мой долг. Твой Артем».
У меня перехватило дыхание. Я перечитала строки еще раз, потом еще. «Наша дочь. Анжела». Значит, Артем Викторович… Отец Анжелы? Настоящий отец?
Третья вещь в шкатулке была маленькой, тщательно завернутой в тканевую салфетку. Я развернула. Это был ключ. Не от квартиры. Маленький, почтовый ключ от абонентского ящика.
Все детали начали сходиться в ужасную, невероятную картину. Мама взяла деньги у своего бывшего возлюбленного, отца Анжелы. Не для себя. «Для нашей дочери». Для чего? Анжела никогда не нуждалась. У нее всегда были деньги, свой бизнес.
И тогда меня осенило. «67-43». Что, если это не номер, а номер абонентского ящика? 67 — возможно, номер ряда. 43 — номер ящика.
Я схватила расписку. Вгляделась в подпись кредитора. Артем Викторович Сергеев. Он дал деньги, зная, что Анжела — его дочь. А потом… Потом мама заболела. И Анжела, которая, вероятно, так и не узнала правду, появилась с договором дарения. Год назад. Как раз когда мама стала особенно слабой и зависимой.
Мне стало физически плошно. Я побежала в ванную и умылась ледяной водой, глядя на свое бледное отражение в зеркале. Анжела хотела выгнать меня из квартиры, которую мама, возможно, переписала на нее под давлением. Или… или не переписывала вовсе? А долг в два миллиона, который Анжела скинула на меня, на самом деле был взят для нее самой?
Я вышла из ванной и наткнулась взглядом на мамину дверь в спальню. Комнату, которую я заперла в день похорон и не решалась открыть с тех пор. Теперь я подошла к ней и повернула ключ.
В комнате пахло мамиными духами и лекарствами. Все лежало так, как было при ней: книга на прикроватном столике, очки на томике стихов, аккуратно заправленная постель.
Я подошла к ее туалетному столику. В верхнем ящике, среди расчесок и заколок, лежала пачка новых конвертов. И на самом верху — квитанция об оплате аренды абонентского ящика №43 в отделении почты №67. Оплата была произведена за год вперед. Мама явно что-то хранила и боялась держать дома.
У меня не осталось сомнений. Завтра утром я должна была поехать на эту почту. И найти Артема Викторовича. Теперь у меня был не просто долг. У меня была тайна. И, возможно, единственный ключ к спасению моего дома.
Я посмотрела на мамину фотографию на комоде. На ее спокойное, усталое лицо.
— Что же ты натворила, мама? — прошептала я в тишину комнаты. — И что мне теперь со всем этим делать?
За окном уже светало. Дождь кончился. Начинался новый день. Первый день моей недели. И первое утро, когда я поняла, что не просто боюсь потерять крышу над головой. Я боялась узнать правду о своей семье.
Отделение почты №67 находилось в старом спальном районе, в одном из тех кирпичных зданий советской постройки, чьи фасады давно не знали ремонта. Я ехала в переполненной маршрутке, сжимая в кармане пальто маленький холодный ключ. В голове стучала одна мысль: «Что я найду?» Страх и надежда боролись внутри, создавая тошнотворную смесь.
Я вошла в прохладное помещение с запахом пыли, старой бумаги и половой тряпки. За стеклянной перегородкой сидела женщина средних лет, не отрываясь от экрана монитора. Ряды металлических ящиков, похожих на камеры в стене, уходили вглубь зала. Я отыскала ряд 67. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в тишине почты. Ящик 43 был в самом нижнем ряду. Мне пришлось присесть на корточки.
Ключ вошел легко, без сопротивления. Защелка щелкнула тихо, но для меня этот звук был оглушительным. Я потянула на себя маленькую металлическую дверцу.
Внутри лежало несколько конвертов. Не пачка, а три или четыре. Самый верхний был толстый, деловой, с логотипом какой-то компании. Я вытащила все содержимое и, не вставая с холодного кафельного пола, прислонилась к стене. Вскрывать здесь, на виду, было нельзя.
Я вышла на улицу, зажав конверты в сумке, и почти бегом дошла до небольшого сквера напротив. Устроилась на самой дальней скамейке, под оголенными ветвями клена. Дрожащими пальцами я вскрыла первый, самый толстый конверт.
Это были документы. Копии. Сверху лежало заключение частной медицинской клиники «Эврика» с красивой эмблемой. Я пробежала глазами по сухим, казенным строчкам. «Пациент: Иванова (Королева) Анжела Антоновна. Диагноз…» Я вгляделась. Название болезни было длинным, сложным, с латинскими корнями, но смысл был ясен: онкология. Ранняя стадия, но требующая дорогостоящего, высокотехнологичного лечения за рубежом. Даты стояли годовой давности. Следом шли сметы из швейцарской клиники, переведенные на русский. Суммы за лечение, проживание, реабилитацию. Итоговая цифра колебалась вокруг двух миллионов рублей.
Под сметами лежала еще одна расписка. Более свежая, на фирменном бланке. «Я, Королева Анна Петровна, получила от Сергеева Артема Викторовича денежную сумму в размере 2 000 000 (двух миллионов) рублей для оплаты медицинских услуг моей дочери, Ивановой Анжелы Антоновны, с условием, что данная сумма является безвозмездной помощью и возврату не подлежит». Подпись мамы. И подпись того же Артема Викторовича. И… подпись Анжелы. Небольшая, сбивчивая, но ее подпись.
Значит, она знала. Она точно знала, откуда деньги. И она знала, кто такой Артем Викторович? Судя по письму в шкатулке — нет. Мама просила сохранить тайну. Для Анжелы он был просто «старым другом».
Я отложила конверт в сторону, чувствуя, как мир переворачивается с ног на голову. Мама залезла в чудовищный долг, взяла деньги у бывшего возлюбленного, чтобы спасти свою старшую дочь. А та самая дочь теперь, когда опасность миновала, использовала болезнь и слабость матери, чтобы выжать из нее квартиру? Или… Или было что-то еще?
Я вскрыла следующий конверт. Обычный почтовый. Внутри на листе в клетку было написано письмо от руки. Почерк был незнакомый, твердый, мужской.
«Анна,
Посылаю копии всех документов, как ты просила. Храни там, где никто не найдет. Я рад, что смог помочь. С Аней (прости, с Анжелой) я, как мы и договаривались, не общался. Надеюсь, лечение пройдет успешно и она никогда не узнает правды. Это будет лучше для всех.
Ты просила совета насчет квартиры. Я, как юрист, настоятельно рекомендую не подписывать никаких документов в таком состоянии. Если нужно давление на дочь — скажи, что я, как кредитор, могу выступить формально. Пусть думает, что долг висит на тебе. Не дай ей себя запугать.
Береги себя. Артем.»
Юрист. Он юрист. И он предупреждал маму. Уже тогда, год назад.
Последний конверт был самым тонким. В нем лежала одна-единственная бумага. Доверенность. Заверенная нотариально. «Я, Королева Анна Петровна, доверяю моей дочери, Королевой Алисе Антоновне, ведение всех моих финансовых и имущественных дел, включая право подписи и представления моих интересов во всех инстанциях…» Дата была проставлена позже, чем договор дарения. Всего на две недели, но позже. А в графе «особые поручения» было вписано: «…а также право оспаривания любых сделок, совершенных мной в период болезни, начиная с [дата за год до смерти]».
У меня перехватило дыхание. Мама… Мама подстраховалась. Она, чувствуя давление Анжелы, возможно, уже будучи не в силах сопротивляться прямо, тайком оформила эту доверенность на меня. Чтобы я могла все исправить. Она не хотела отдавать квартиру. Ее заставили. Или она, в моменты слабости и страха за себя и за меня, поддалась на шантаж.
Я сидела на скамейке, и слезы текли по моему лицу сами собой. Не от жалости к себе теперь. От жалости к ней. К моей маме, которая оказалась в тисках между болезнью одной дочери и жадностью другой. Она пыталась защитить нас обеих. Одну — деньгами от Артема. Другую — этой доверенностью.
Теперь у меня были не просто догадки. У меня были документы. Доказательства. Но что с ними делать? Идти к Анжеле и тыкать ей в лицо распиской с ее собственной подписью? Она найдет, что сказать. Скажет, что мама была не в себе. Скажет, что это я все подделала.
Нужен был специалист. Нужен был юрист. Но не какой-нибудь, а тот, кому можно доверять. Мысль о том, чтобы обратиться к Артему Викторовичу, была самой очевидной. Он помогал маме. Он предупреждал ее. Он… отец Анжелы. Это делало ситуацию невероятно сложной. Будет ли он воевать против своей собственной дочери, даже незнакомой ему? И с чего я решила, что он поверит мне, незнакомой девчонке?
Я собрала бумаги, аккуратно сложила их обратно в конверты. Доверенность, самую важную, положила в самый глубинный карман сумки. Теперь это была моя главная ценность.
Мне нужно было думать. Холодный ветер пробирался под пальто, но я его почти не чувствовала. Внутри все горело. Теперь я знала. Анжела не просто хотела квартиру. Она, зная о мамином долге, взятом для ее же спасения, собиралась выкинуть меня на улицу и оставить с этим долгом. Это было уже не просто жадностью. Это было чудовищно.
Я посмотрела на серое небо. До конца недели, которую она мне дала, оставалось шесть дней. Шесть дней, чтобы найти способ сражаться. И первым шагом должен был стать звонок. Звонок Артему Викторовичу Сергееву. Нужно было найти его телефон. И найти в себе силы позвонить и сказать: «Здравствуйте. Я Алиса, младшая дочь Анны Королевой. Мне нужна ваша помощь. Ваша дочь Анжела выгоняет меня из дома».
Я встала со скамейки. Ноги были ватными, но спина выпрямилась сама собой. Теперь это была не просто моя битва. Теперь это было дело маминой чести. И я не имела права проиграть.
Обратный путь домой был похож на перемещение сквозь густой туман. Я видела лица людей в метро, мелькавшие за окном маршрутки огни рекламы, но мой мозг отказывался это обрабатывать. Весь мир сжался до стопки бумаг в моей сумке и до оглушающего вопроса: «Что дальше?»
Вернувшись в квартиру, я не стала включать свет в прихожей. Я прошла прямо на кухню, поставила чайник и только тогда осмелилась выложить конверты на стол. При свете кухонной лампы все выглядело еще более осязаемо и страшно. Доверенность, письмо Артема Викторовича, медицинские заключения. Доказательства чьей-то боли, чьего-то расчёта и чьей-то жертвы, сваленные в одну груду.
Я была бухгалтером. Моя работа заключалась в том, чтобы раскладывать все по полочкам, находить ошибки в отчетах, сводить дебет с кредитом. И сейчас инстинкт требовал сделать то же самое. Взять чистый лист и составить схему: что известно, что нужно доказать, какие есть рычаги давления.
Известно:
1. Анжела болела. Ей требовались деньги на лечение.
2. Мама взяла два миллиона у Артема Сергеева, своего бывшего возлюбленного и отца Анжелы.
3. Анжела знала об источнике денег (есть ее подпись на расписке).
4. Год назад, в период болезни мамы, был оформлен договор дарения квартиры на Анжелу.
5. Позже, почти тайком, мама оформила на меня генеральную доверенность с правом оспаривания любых сделок.
6. Анжела, получив лечение и выздоровев, требует, чтобы я взяла на себя долг и освободила «ее» квартиру.
Логика цифр и фактов вела к одному неприятному выводу: мама оказалась в безвыходном положении. Анжела, вероятно, давила на нее, используя болезнь, чувство вины и, возможно, угрозы. «Подпиши квартиру, или я откажусь от лечения», «Ты хочешь, чтобы твоя дочь умерла?». Что-то в этом роде. А мама, разрываясь между двумя детьми, пыталась выгадать время и как-то защитить меня — этой доверенностью.
Но это были лишь мои домыслы. Юридически договор дарения, заверенный нотариусом, — сильный документ. Доверенность, конечно, давала мне право подать в суд, чтобы оспорить сделку, сославшись на то, что мать была не в состоянии принимать решения. Но для этого нужны были веские доказательства ее нездоровья: справки, заключения врачей. И, что еще важнее, нужен был хороший адвокат. У меня не было денег ни на то, ни на другое.
Чайник выключился со щелчком. Звук заставил меня вздрогнуть. Я налила чаю, но пить не стала. Руки все еще дрожали.
Нужно было искать союзников. Первый и очевидный кандидат — Артем Викторович. Он юрист. Он помогал маме. И, что самое важное, он — единственный, кто знал всю подоплеку с самого начала. Но как к нему обратиться? Фразу из моих мыслей в сквере — «Ваша дочь Анжела выгоняет меня из дома» — теперь казалась слишком прямой и грубой. Это могло его оттолкнуть, заставить замкнуться.
Я взяла в руки его письмо. «…как мы и договаривались, не общался… Надеюсь, она никогда не узнает правды». Он берег Анжелу. Даже сейчас. Значит, мое обращение должно быть не атакой на его дочь, а просьбой о помощи в исполнении воли мамы. Воли, которую он, судя по письму, уважал.
Решение пришло не внезапно, а выкристаллизовалось из усталости и отчаяния. Я достала свой ноутбук. Поиск по имени и отчеству в сочетании со словом «юрист» дал несколько десятков результатов. Я начала просматривать сайты юридических компаний, персональные страницы на профессиональных ресурсах. И на третьей странице поисковика увидела его.
«Сергеев Артем Викторович. Управляющий партнер коллегии адвокатов «Сергеев и партнеры». Специализация: корпоративное право, разрешение споров, наследственное право». Фотография. Седеющий мужчина с внимательным, умным взглядом и строгой, но не жесткой линией губ. Он выглядел именно так, как я себе представляла: солидно, надежно. Именно таким человеком можно было написать то письмо, что лежало передо мной.
На сайте был указан общий телефон и адрес электронной почты. Звонить в офис сейчас, под вечер, было бессмысленно. Я решилась написать письмо. Я переписывала его раз десять, стирая то излишне эмоциональные фразы, то излишне сухие.
«Уважаемый Артем Викторович,
Меня зовут Алиса Королева. Я младшая дочь Анны Петровны Королевой. Прошу прощения за беспокойство. После кончины мамы я обнаружила среди ее бумаг переписку с Вами, а также доверенность, выписанную на мое имя. Сейчас я столкнулась с серьезной правовой проблемой, связанной с маминой квартирой. Анжела настаивает на своих правах, основываясь на договоре дарения, и требует моего выселения.
Я понимаю, что обращаюсь к Вам с большой просьбой, но мама в своем письме упоминала Вас как человека, которому она доверяла. Мне очень нужен профессиональный совет. Если Вам будет возможно уделить мне немного времени, я буду Вам невероятно признательна.
С уважением, Алиса Королева.»
Я прикрепила к письму скан доверенности — не весь документ, а только первую страницу с подписью и печатью нотариуса, чтобы подтвердить свои слова. И отправила. Совершенное действие принесло странное облегчение. Шаг был сделан.
Но сидеть и ждать ответа, который мог и не прийти, я не могла. Анжела дала неделю. Каждый час был на счету. Я вспомнила про медицинские справки. Чтобы оспорить сделку, нужны были доказательства невменяемости мамы на тот момент. У меня были только выписки из истории болезни самой Анжелы. Нужно было получить доступ к маминой медицинской карте.
Я знала, что в районной поликлинике, где мама наблюдалась, царила бюрократическая стена. Просто так такие документы не выдают. Нужно было нотариальное разрешение или… И тут я снова посмотрела на доверенность. Там черным по белому было написано: «…ведение всех моих финансовых и имущественных дел…» Обычно под этим подразумевают сделки с имуществом. Но медицинская карта — это ведь тоже часть дел? Это слабое место, но попробовать можно.
Я решила, что завтра утром отправлюсь в поликлинику. А сейчас… сейчас нужно было собрать все свои находки в одно место. Я взяла старую металлическую шкатулку для документов, которую не использовала с института, и сложила туда все: и расписку из синей папки, и копии из почтового ящика, и доверенность, и даже ту, первую фотографию Артема и мамы. Я заперла шкатулку на ключ, а ключ спрятала в самое неочевидное место, какое смогла придумать, — в пустую упаковку от крупы на верхней полке кухонного шкафа.
Завершив это, я почувствовала себя не защищеннее, а наоборот — еще более уязвимой. Эти бумаги были моим единственным оружием, но я не знала, как им пользоваться.
Я прилегла на диван в гостиной, накрылась пледом и уставилась в потолок. Сознание начинало отключаться от усталости, когда на столе тихо завибрировал телефон. Не звонок, а именно вибрация — один короткий импульс, сигнал о новом письме.
Сердце ушло в пятки. Я резко поднялась и потянулась к телефону. Незнакомый адрес отправителя. Тема: «Re: Консультация».
Я открыла письмо.
«Алиса, добрый вечер.
Получил Ваше сообщение. Да, я хорошо знал и очень уважал Анну Петровну. Ситуация, которую Вы описываете, к сожалению, не кажется мне невероятной.
Завтра, во вторник, у меня освободится окно в 14:30. Если Вам удобно, приезжайте к нам в офис (адрес ниже). При себе имейте все оригиналы документов, о которых Вы пишете, включая договор дарения.
С уважением, А. Сергеев.»
Ответ был. Сухой, деловой, без лишних слов. Но он был. Завтра в 14:30. У меня была встреча.
Я отложила телефон и закрыла глаза. Первая битва — битва за внимание и за доверие — была назначена. Теперь мне предстояло к ней подготовиться. И я поняла, что больше всего на свете боюсь не гнева Анжелы, а чего-то другого. Я боялась увидеть в глазах Артема Викторовича безразличие. Или, что еще хуже, нерешительность. Ведь на кону для него стояла не только справедливость, но и его собственная, только что обретенная мною тайна. Тайна отцовства.
Офис коллегии адвокатов «Сергеев и партнеры» располагался в современном бизнес-центре в центре города. Стеклянные двери, тихий шум кондиционеров, запах дорогого кофе и свежей типографской краски — все здесь дышало успехом и порядком. Я чувствовала себя чужеродным элементом в этой отлаженной системе: в своем единственном деловом платье, сбившемся от волнения чулке и с тяжелой папкой, прижатой к груди как щит.
Меня встретила молодая женщина-секретарь с безупречной улыбкой и проводила в небольшую, но очень уютную переговорную с видом на город. Стол был из матового дерева, на стене висела абстрактная графика. Я села, положила папку перед собой и стала ждать, пытаясь унять дрожь в коленях.
Ровно в 14:30 дверь открылась. Вошел он. Артем Викторович Сергеев. В жизни он казался выше и солиднее, чем на фотографии. Седая прядь волос, аккуратно зачесанная назад, умные, очень внимательные глаза, которые, казалось, мгновенно все оценили и взвесили. На нем был идеально сидящий темно-синий костюм. Он не улыбнулся, но его лицо не было и суровым. Оно было сосредоточенным.
— Алиса? — спросил он спокойным, низким голосом, протягивая руку. — Артем Сергеев. Прошу прощения, что заставил ждать.
— Здравствуйте, — выдавила я, пожимая его сухую, теплую ладонь. — Нет, я как раз… только пришла.
Он кивнул, сел напротив и открыл перед собой тонкий планшет.
— Я просмотрел скан доверенности, который вы прислали. Документ составлен грамотно, нотариальное заверение в порядке. Давайте теперь посмотрим на то, с чем мы имеем дело. Вы принесли оригиналы?
— Да, — я открыла папку и начала выкладывать документы в том порядке, в котором сама разбиралась с ними: договор дарения, синяя расписка на два миллиона, потом — находки из почтового ящика. — Вот договор, который оставила мне Анжела. Вот первая расписка, которую я нашла дома. А это… это я обнаружила позже.
Я пододвинула к нему конверты с медицинскими заключениями, вторую расписку и письмо. Артем Викторович надел очки и начал читать. Я следила за его лицом, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию. Но его выражение оставалось непроницаемым профессиональной маской. Только когда он дошел до своего собственного письма к маме, уголок его рта дрогнул почти незаметно. Он отложил листок, снял очки и внимательно посмотрел на меня.
— Вы рассказали Анжеле о том, что нашли эти документы?
— Нет. Я… я побоялась. После того как она потребовала, чтобы я ушла за неделю, я не знала, как она отреагирует.
— Это разумно, — он кивнул. — Теперь давайте разберемся по существу. У вас есть два взаимосвязанных, но отдельных вопроса. Первый — долг. Вторая расписка, где есть подпись Анжелы, четко указывает на целевой характер займа. Эти деньги брались для ее лечения. Следовательно, и обязательства по ним лежат на ней. Доказать это в суде будет несложно, особенно с такими документами из клиники.
Он сделал паузу, давая мне это осознать. Во мне что-то дрогнуло — первая искра надежды.
— Второй вопрос — квартира. Договор дарения, заверенный нотариусом, — серьезный документ. Но он не безупрежен. Вы говорите, ваша мать в тот период тяжело болела?
— Да. У нее был целый букет заболеваний. Гипертония, проблемы с сосудами… Она принимала сильные лекарства, часто была в подавленном состоянии.
— Нотариус обязан проверять дееспособность лица в момент совершения сделки. Однако на практике, если человек не проявляет явных признаков неадекватности, нотариус полагается на его слова. Ваша главная задача — доказать, что ваша мать в тот момент не могла в полной мере осознавать значение своих действий. И что на нее оказывалось давление.
Он снова взял в руки свое письмо.
— Это, конечно, не доказательство, но косвенно указывает на то, что ваша мать чувствовала угрозу и советовалась по юридическим вопросам. Ключевым будет ваша доверенность. Она оформлена позже. Это может трактоваться как волеизъявление, изменяющее предыдущее. Фраза «право оспаривания любых сделок, совершенных в период болезни» — очень сильный аргумент. Фактически, ваша мать, оформляя это, давала вам право отменить дарение.
Я слушала, затаив дыхание. Его слова были четкими, ясными, они выстраивали хаос моих мыслей в логичную структуру.
— Что мне делать? — спросила я тихо.
— У нас есть несколько вариантов, — сказал Артем Викторович, сложив руки на столе. — Первый, самый прямой — предъявить Анжеле эти документы и потребовать добровольного отказа от договора дарения и признания долга своим. Угроза судом. Риск в том, что она может уничтожить доказательства, которые у нее есть, или начать действовать еще более агрессивно.
— А второй?
— Второй — готовить исковое заявление в суд сразу по двум направлениям: о признании договора дарения недействительным и о взыскании с Анжелы долга по расписке. Это дольше, требует больше ресурсов, но лишает ее возможности маневрировать. Для этого нужно собрать полный пакет документов: медицинские карты вашей матери, возможно, запросить заключение посмертной судебно-психиатрической экспертизы о ее состоянии на ту дату… Это сложный путь.
Я почувствовала, как надежда снова начинает ускользать. Экспертиза, суды…
— У меня нет на это денег, Артем Викторович, — честно призналась я. — Я обычный бухгалтер. И у меня всего неделя до того, как она, как я понимаю, начнет официальные действия по выселению.
Он помолчал, глядя в окно на серое небо. В его взгляде мелькнула тень той самой тяжелой, давней боли, о которой говорило письмо.
— Анна Петровна была очень светлым человеком, — тихо сказал он, не глядя на меня. — Она просила меня никогда не вмешиваться в жизнь… Анжелы. Чтобы та не узнала. И я дал слово. Но то, что происходит сейчас… Это не та жизнь, которую я хотел бы для своей дочери. Даже незнакомой.
Он повернулся ко мне, и его взгляд стал тверже.
— Я не могу быть вашим официальным представителем в этом деле. Конфликт интересов слишком очевиден. Но я могу вам помочь. Я могу проконсультировать вас на каждом этапе. И… я могу порекомендовать вам хорошего, но недорогого юриста, который специализируется на таких спорах. Молодого, но очень толкового парня из моей бывшей команды. Он возьмется за дело, если я его попрошу.
Слезы снова подступили к горлу, но на этот раз — от облегчения.
— Спасибо, — прошептала я. — Я не знаю, как вас благодарить.
— Не благодарите пока, — он снова стал деловым. — Нам предстоит трудная работа. Первое, что вам нужно сделать уже завтра — обратиться в поликлинику и попытаться получить копии медицинской карты вашей матери. Идите с доверенностью. Если откажут — потребуйте письменный отказ. Это нам пригодится. Второе — я сегодня же свяжусь с тем юристом. Его зовут Марк. Думаю, он сможет встретиться с вами послезавтра.
Он записал на своем фирменном бланке имя и номер телефона: «Марк Игоревич».
— А что делать с Анной… с Анжелой? — спросила я, беря бланк. — Она может позвонить или приехать в любой момент.
— Пока ничего не делать, — сказал он решительно. — Не вступать в конфликт. Если звонит — сказать, что вы изучаете документы и дадите ответ в оговоренный срок. Не рассказывайте ничего о наших встречах и о ваших находках. Ведите себя спокойно и нейтрально. Самое опасное сейчас — это спровоцировать ее на какие-то резкие, неожиданные действия.
Мы еще минут пятнадцать обсуждали детали, что именно говорить в поликлинике, на что обратить внимание в маминой карте. Когда я собралась уходить, он проводил меня до двери переговорной.
— Алиса, — сказал он, уже прощаясь. Его голос снова смягчился. — Вы очень похожи на свою мать. Такой же прямой и честный взгляд. Она бы вами гордилась. Держитесь.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вышла в прохладный коридор. В груди было странное чувство — смесь опустошения после выплеснутых эмоций и первого, хрупкого ощущения, что я не одна.
Я ехала домой в метро и размышляла над его словами. «Конфликт интересов». Он по-прежнему чувствовал себя отцом. Даже по отношению к такой дочери. Это было и его слабостью, и его силой. Он не мог сражаться с ней напрямую, но он дал мне оружие и проводника.
Войдя в квартиру, я сразу почувствовала что-то неладное. Тишина была слишком настороженной. Я прошла в гостиную. Все было на своих местах. Но взгляд упал на мамин секретер. Верхний ящик был приоткрыт на пару миллиметров. Я точно помнила, что закрыла его утром.
Я подошла и открыла ящик. Папки лежали чуть более небрежно, чем я их оставляла. Кто-то был здесь. Либо у Анжелы был ключ, о котором я не знала… либо она приходила с каким-то своим ключом. Может, слесарным. Она искала что-то. Возможно, те самые документы, которые теперь были в безопасности в моей сумке.
Холодный пот выступил на спине. Он был прав. Она уже действовала. И неделя, которую она мне дала, была не сроком на раздумья. Это был срок, за который она планировала что-то сделать. Что-то, о чем я еще не догадывалась.
Я достала телефон и сохраненный номер Марка. Потом посмотрела на часы. Было еще рано. Я набрала сообщение: «Здравствуйте, Марк Игоревич. Меня зовут Алиса Королева. Артем Викторович Сергеев рекомендовал мне обратиться к вам по срочному вопросу. Готова встретиться в любое удобное для вас время. Очень нужна ваша помощь».
Я нажала «отправить». Теперь нужно было ждать ответа. И готовиться к завтрашнему походу в поликлинику. Война переходила из стадии шока в стадию методичной, изматывающей подготовки. И у меня появился генерал в тылу. Пусть и не выходящий на передовую.
Ответ от Марка пришел через час — короткий и деловой, как и его стиль, как я позже узнала. «Алиса, здравствуйте. Вас рекомендовал Артем Викторович. Завтра в 11:00 у меня есть окно. Адрес: ул. Старокиевская, 12, каб. 407. Привозите все документы. М.И.»
Это «М.И.» в конце — Марк Игоревич — добавляло оттенок безразличия, которое заставило меня сомневаться. Но выбора не было. На следующее утро, не дожидаясь назначенного времени, я отправилась в поликлинику.
Как я и предполагала, стена бюрократии оказалась почти неприступной. Пожилая женщина в регистратуре, услышав просьбу выдать копии медицинской карты, посмотрела на меня поверх очков с выражением глубочайшего подозрения.
— Вы кто ей приходитесь?
— Дочь.
— Паспорт, свидетельство о рождении. И документ, подтверждающий полномочия. Свидетельство о смерти есть?
Я подала все, что у меня было, включая доверенность. Женщина долго изучала бумагу, водя пальцем по строчкам.
— Это же на имущество. А карта — это не имущество. Это врачебная тайна. Даже родственникам не выдается без решения суда или специального запроса от нотариуса по наследственному делу. Следующий.
Очередь позади меня заволновалась. Я чувствовала, как горят щеки.
— Но здесь прямо указано: «ведение всех моих дел». Это ведь включает и медицинские вопросы? — попыталась я настаивать, как советовал Артем Викторович.
— Включено не включено, а у нас инструкция. Не положено. Можете написать заявление на имя главного врача, он рассмотрит. Рассмотрение — до тридцати дней. Вам заявление?
Мне стало дурно. Тридцать дней. У меня их не было. Я покачала головой и, забрав документы, вышла на улицу. Первая же попытка действовать самостоятельно завершилась провалом. Это отрезвляло и пугало. Мир был полон правил, которые работали против меня.
В одиннадцать я уже стояла перед невзрачной дверью кабинета 407 в старом деловом центре на Старокиевской. Контора Марка явно не могла сравниться с офисом Артема Викторовича. Я постучала.
— Войдите.
Голос был молодым, немного уставшим. Я открыла дверь. Кабинет был маленьким, заваленным стопками папок и книг. За обычным деревянным столом сидел мужчина лет тридцати пяти. Темные волосы, чуть тронутые сединой у висков, внимательные серые глаза, которые сразу же приступили к оценке. На нем была простая голубая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Никакого пиджака, никакого пафоса.
— Алиса? Марк. Садитесь, — он жестом указал на стул напротив, не вставая. — Артем Викторович в общих чертах изложил ситуацию. Давайте начнем с документов. Все оригиналы?
Я молча открыла папку и начала выкладывать на стол ту же последовательность, что и вчера. Он взял договор дарения, и я заметила, как его взгляд сразу же выхватил то, на что я сама не обратила внимания: штамп нотариуса, дату, пометки на полях. Он изучал каждый лист методично, без эмоций, как хирург изучает рентгеновский снимок.
— Хорошо, — наконец сказал он, откладывая последнюю бумагу — письмо Артема Викторовича. — Ситуация ясна. У вас два преимущества: целевой характер долга и более поздняя доверенность с правом оспаривания. Один серьезный недостаток: договор дарения нотариальный, это сильная презумпция его законности. Чтобы ее опровергнуть, нужны железные доказательства давления или невменяемости на момент подписания. Что у вас с этим?
— Я пыталась получить медкарту матери сегодня утром. Мне отказали, — призналась я, чувствуя себя опять проигравшей. — Сказали, нужен запрос нотариуса или решение суда.
Марк кивнул, как будто ожидал этого.
— Это стандартно. Будем запрашивать через суд в рамках уже подаваемого иска. Судья вынесет определение. Это время. Другие свидетели? Кто еще общался с вашей матерью в тот период? Соседи, друзья, кто-то, кто мог видеть ее состояние?
Я задумалась. Мама в последний год редко выходила, общалась в основном по телефону. Но…
— Была соседка, тетя Галина. Она заходила, приносила еду иногда. И… мамина подруга, Валентина Семеновна, но она полгода назад переехала к сыну в другой город.
— Дайте мне их контакты. Особенно соседки. Ее показания могут быть ценны. Теперь второй фронт — Анжела. Она уже предпринимала какие-то действия, кроме ультиматума?
Я рассказала про приоткрытый ящик. Марк выслушал, его лицо стало серьезнее.
— Это важно. Фактически, это попытка получить доступ к документам, возможно, их изъять. Это можно трактовать как осознание слабости своей позиции. Зафиксируйте это. Сфотографируйте беспорядок, если остались следы. Запишите дату и время, когда вы обнаружили. Это деталь, но в суде такие детали складываются в картину.
Он говорил спокойно, но его слова были наполнены уверенной энергией. Впервые за все дни я почувствовала, что разговариваю не просто с советчиком, а с человеком, который готов взяться за работу.
— Марк Игоревич, — осторожно начала я. — Артем Викторович сказал, что вы… что у вас может быть личная причина быть особенно заинтересованным в этом деле.
Он откинулся на спинку стула и на несколько секунд закрыл глаза. Когда открыл, в них читалась усталость, но не от работы.
— Артем Викторович, наверное, постеснялся сказать прямо. Я не просто «бывший из его команды». Я бывший муж Анжелы. Мы развелись три года назад.
В кабинете воцарилась тишина. Эта новость была как удар под дых. Я уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова.
— Поэтому я понимаю, с чем имею дело, — продолжил он ровным голосом. — И поэтому я согласился вас выслушать, когда Артем Викторович позвонил. Он для меня больше, чем бывший шеф. Он… человек, который многое для меня значит. И я видел, как Анжела обращалась с ним в те редкие моменты, когда их пути пересекались. Она умеет находить слабые места и давить. Видимо, научилась у своей матери, — он тут же поправился, — у вашей матери, простите. Но в случае с Анной Петровной это было давление не зла, а отчаяния. Анжела же… у нее другой мотив.
— Какой? — выдохнула я.
— Контроль. Деньги. Ощущение власти. Квартира для нее не дом. Это актив. Ей важно было выиграть у матери, доказать свое превосходство, даже когда та была больна. А теперь важно выиграть у вас. Или, что более вероятно, — сломать вас, чтобы вы просто ушли, оставив все. Долги — просто удобный инструмент для давления.
Его слова, холодные и четкие, укладывались в ту картину, которую я уже начала бояться складывать в уме.
— Почему вы… почему вы согласились помочь мне? — спросила я. — Ведь это против нее.
Марк помолчал, глядя в окно на грязное стекло.
— Потому что когда-то я любил ту девушку, которой она притворялась. А потом увидел, кто она на самом деле. И у меня не было сил сражаться. Я просто ушел. С Анной Петровной я общался мало, но видел, как она мучается. И сейчас, когда ее нет… Может, это попытка исправить свою собственную трусость. Или просто желание сделать что-то правильно на этот раз. Неважно. Юридически я не связан с ней, конфликта интересов нет. Я буду вашим представителем, если вы согласны.
В его словах не было пафоса, только усталое признание. И это делало их правдоподобными.
— Я согласна, — сказала я твердо. — Что нам делать в первую очередь?
— Первоочередное — обезопасить вас от выселения. Пока мы готовим иск, нужно заблокировать любые попытки Анжелы что-то сделать с квартирой. Завтра я подготовлю ходатайство о принятии обеспечительных мер и подадим его вместе с исковым заявлением. Суд может наложить запрет на регистрацию перехода права собственности и любые другие действия с квартирой до вынесения решения. Это остановит ее.
Он взял блокнот и начал быстро писать список.
— Вам нужно сделать вот что сегодня: написать подробную объяснительную, как вы обнаружили долг, как вам был предъявлен ультиматум, как вы нашли документы. Все по датам. Опишите случай с ящиком. Это будет приложение к иску. Затем — найти контакты соседки. И… психологически приготовиться. Когда Анжела получит копию искового заявления, ее реакция может быть непредсказуемой. Она будет звонить, угрожать, возможно, приедет. Ваша задача — не вступать в диалог. Все вопросы ко мне. Скажите ей одну фразу: «Все вопросы к моему представителю, Марку Игоревичу». И положите трубку.
Он произнес свое имя и отчество с легким, горьковатым ударением.
— Думаете, это сработает?
— Знаю, что сработает. Она ненавидит, когда теряет контроль. А упоминание моего имени лишит ее этого контроля вдвойне. Это выведет ее из себя, но отдалит от вас. Ей придется иметь дело со мной. А со мной, — он впервые за встречу позволил себе что-то похожее на усмешку, — ей будет сложнее. Я знаю все ее приемы.
Когда я вышла от Марка, на душе было странно. Не спокойно — спокойным я уже не могла быть. Но появилось ощущение фундамента под ногами. Каменистого, неровного, но фундамента. У меня был адвокат. Адвокат, который знал врага лично.
По дороге домой я зашла в магазин и купила себе обычную тетрадь в клетку. Дома я села за стол и начала писать свою объяснительную, как он и просил. «12 октября. После визита Анжелы обнаружила договор дарения… 13 октября. Обнаружила расписку в синей папке…» Сухие факты, без эмоций. По мере написания события снова проносились перед глазами, но теперь уже не как хаотичный кошмар, а как последовательность правонарушений.
Я дописала последнюю фразу, поставила дату и подпись. Затем достала телефон и нашла в памяти номер тети Галины. Набрала.
— Алло? — ответил жизнерадостный голос.
— Тетя Галя, здравствуйте, это Алиса, Аннина дочь.
— Алисонька, родная! Как ты? Одинокая моя…
— Спасибо, держусь. Тетя Галя, у меня к вам большая просьба. Вам не сложно будет зайти ко мне завтра на чай? Мне нужно кое о чем спросить, о маме… о последнем годе.
В голосе на том конце провода сразу появилась настороженность, смешанная с любопытством.
— Да что ты, конечно, зайду. После двух подойдет? У меня с утра физио в поликлинике.
— Подойдет идеально. Спасибо вам огромное.
Я положила трубку. Первый свидетель был найден. Я убрала тетрадь в папку вместе с остальными документами. Теперь эта папка казалась тяжелее — в ней лежал не просто набор бумаг, а начало моего досье. Досье против собственной сестры.
Вечером, когда я уже собиралась готовить ужин, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Но что-то внутри сжалось в холодный комок. Я посмотрела на экран, досчитала до пяти и взяла трубку.
— Алло.
— Ну что, сестренка, неделя идет. Шмотки паковать начала? — голос Анжелы был сладким, как сироп, и таким же липким.
Я сделала глубокий вдох, как советовал Марк.
— Все вопросы по этому поводу ты можешь адресовать моему представителю. Марку Игоревичу. Он будет заниматься этим делом.
На той стороне провода повисла мертвая тишина. Ее длилось так долго, что я подумала, не разъединились ли мы.
— Что? — наконец выдавила Анжела. Ее голос потерял всю сладость, в нем остался только лед.
— Ты все слышала. Больше я не буду обсуждать с тобой ни долги, ни квартиру. Все вопросы — к Марку Игоревичу.
Я положила трубку. Руки тряслись, но на губах появилось странное, почти неконтролируемое чувство — не радость, нет. Злорадство? Нет, скорее, удовлетворение. Впервые за все время я не оправдывалась, не умоляла, не пыталась объяснить. Я провела черту.
Телефон зазвонил снова почти мгновенно. Тот же номер. Я сбросила вызов. Он зазвонил снова. Я отправила номер в черный список.
В квартире снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина перед боем. Я подошла к окну. На улице темнело. Где-то там была Анжела, и сейчас она, наверное, в бешенстве швыряла что-то в стены или строчила гневные сообщения. Но это уже была не моя проблема.
Я повторила про себя, как мантру: «Все вопросы — к Марку Игоревичу». У меня появился щит. И, кажется, я только что впервые по-настоящему воспользовалась им.
Звонок раздался на следующее утро, когда я уже составляла список вопросов для встречи с тетей Галей. Незнакомый номер, городской. Я уже научилась различать эту настороженную тишину в трубке, которая всегда предшествовала неприятностям.
— Алиса? Это дядя Виктор, — прозвучал низкий, озабоченный голос маминого брата. Мы не общались с ним с самых похорон, и этот звонок сам по себе был тревожным сигналом.
— Добрый день, дядя Витя. Что случилось?
— Да вот, созванивались мы тут с Анжелой… — он тяжело вздохнул. — Дело, говорят, у вас выходит нехорошее, до суда дотягиваете. Семейное. Так нельзя, Алис. Маму не уважаешь. Надо садиться и договариваться по-хорошему. Я тебя как родную кровь прошу.
Меня будто обдали холодной водой. Анжела действовала быстро. Она не стала штурмовать меня сама — она привела тяжёлую артиллерию в виде «озабоченного родственника».
— Дядя Витя, тут не о чем договариваться. Анжела требует, чтобы я взяла на себя её долг и выписалась из квартиры, которую мама, возможно, переписала на неё под давлением. У меня есть доверенность и…
— Алиса, — перебил он строго, голосом, которым в детстве останавливал наши с Анжелой ссоры. — Не надо мне эти бумажки. Мы все в стрессе, мамы нет, ты одна, Анжела одна… Надо сесть, как люди. Я приеду к тебе сегодня вечером, в семь. И Анжелу позову. Без криков, без истерик. Обсудим, как быть. И чтобы этот твой… Марк, не приходил. Семейный разговор.
Он не спрашивал, удобно ли мне. Он сообщал. И положил трубку.
Первым порывом было позвонить Марку. Но я остановилась. Что он мог посоветовать? Не открывать дверь родному дяде? Это сделало бы меня в глазах семьи окончательной извергом. Но идти на эту «встречу» в одиночку было безумием.
Я набрала номер Марка. Он ответил почти сразу, голос был сосредоточенным, будто я застала его за работой.
— Марк, это Алиса. Только что звонил дядя Виктор, брат мамы. Анжела, видимо, нажаловалась ему. Он требует семейного совета сегодня вечером у меня дома. Без вас.
Я услышала, как на том конце провода постучали пальцами по столу — привычка, означающая раздумье.
— Предсказуемо. Когда она не может добиться своего напрямую, она привлекает «тяжелую артиллерию» — семью, мнение которой якобы важно. Дядя Виктор… Он какой? Справедливый или всегда был на стороне Анжелы?
Я задумалась. Дядя Витя… После смерти деда он считался главой семьи. Всегда солидный, немного строгий. В детстве он никогда явно не выделял кого-то из нас, но сейчас, оглядываясь назад, я понимала: его одобрение чаще получала Анжела с её пятерками и победами в олимпиадах. Я была тихой девочкой, и на меня просто не обращали внимания.
— Он… за порядок. За то, чтобы «в семье всё было хорошо». И чтобы не выносили сор из избы, — медленно сказала я.
— То есть его главная цель — замять конфликт. Любой ценой. А так как Анжела — сторона, которая шумит и грозит судом, а вы — сторона, которая сидит тихо, то давление будет на вас. Чтобы вы уступили ради «мира в семье».
— Что же мне делать? Не пускать его?
— Нет, это даст им прекрасный козырь: «Она родного дядю на порог не пустила!». Пустите. Но установите правила. Сразу, как только они войдут. Скажите, что у вас есть ровно час. Что вы готовы выслушать их позицию, после чего изложите свою. И что окончательное решение всё равно будет за судом. И… — он сделал паузу. — Включите диктофон на телефоне. Тихо, положите его на стол. На всякий случай.
Мысли о том, чтобы тайно записывать разговор с родными, вызывало у меня отвращение. Но холодный, логичный голос Марка перевешивал: «На всякий случай».
— Хорошо, — сдалась я. — А если… если они начнут давить, кричать?
— Ваша задача — не поддаваться на эмоции. Вы — бухгалтер. Вы оперируете фактами. У вас есть документы. Держите их перед собой. Если на вас будут кричать — встаньте и скажите, что в таком тоне вы не общаетесь и что встреча окончена. Контролируйте пространство. Это ваша квартира. Помните об этом.
В семь ноль-ноль в дверь позвонили. Дважды, настойчиво. Я сделала глубокий вдох, проверила, что телефон лежит экраном вниз на книжной полке рядом, и нажала кнопку записи. Затем открыла.
На пороге стояли двое. Дядя Виктор, осунувшийся и постаревший с похорон, в своем неизменном потрепанном кожаном пиджаке. И Анжела. Она была одета не в боевой костюм, как в прошлый раз, а в скромное темное платье, лицо было бледным, под глазами — тени. Она изображала жертву.
— Проходите, — сказала я нейтрально, отступая.
Они прошли в гостиную. Дядя сел в мамино кресло, будто занимая трон судьи. Анжела скромно устроилась на краю стула рядом. Я села напротив, на диван, положив перед собой на журнальный столик папку с копиями ключевых документов.
— Ну, — начал дядя Виктор, оглядев комнату. — Живешь тут одна, поди, тоскливо. Мамы нет… Все мы по ней тоскуем.
Он сделал паузу, ожидая ответной сентиментальной реакции. Я молчала.
— Вот и решили мы с Аней, — он кивнул на Анжелу, — что нельзя так. Родные люди. Сестры. До суда, позорища какого, дотянули. Давай разбираться по-человечески.
— Я готова разбираться, дядя Витя, — сказала я тихо, но четко. — У меня есть час. Давайте я сначала изложу, что произошло с моей точки зрения, а потом выслушаю вас.
Анжела едва заметно фыркнула. Дядя поморщился, ему не понравилось, что инициативу перехватывают.
— Какое там изложение… Дело-то простое! — повысил он голос. — Мама, царство ей небесное, будучи в здравом уме, переписала квартиру на старшую дочь. Видно, были причины. А младшей дочери она оформила доверенность, чтобы та могла по хозяйству помогать, пока мама болела. Все логично! А теперь ты, Алиса, эту доверенность против воли матери используешь!
— Доверенность дает мне право оспаривать сделки, совершенные мамой в период болезни, — возразила я, открывая папку и показывая тот самый пункт. — Договор дарения как раз попадает под этот срок. Более того, у меня есть серьезные основания полагать, что мама находилась под давлением.
— Какое еще давление! — вспыхнула Анжела, сбрасывая маску жертвы. Ее глаза загорелись знакомым холодным огнем. — Мама сама все решила! Она видела, как ты тут сидишь на ее шее, работу нормальную не найдешь, личной жизни нет! Она хотела, чтобы у меня, у успешного человека, был актив! А тебе она просто помогала по хозяйству через эту свою бумажку!
— Зачем тогда маме понадобилось брать два миллиона рублей у Артема Сергеева для оплаты твоего лечения? — спросила я, выкладывая на стол медицинские справки и расписку с подписями. — И почему ты, зная об этом долге, взятом для тебя, теперь пытаешься повесить его на меня и выгнать меня из квартиры?
В комнате повисла гробовая тишина. Дядя Виктор уставился на бумаги, его лицо стало багровым. Он явно ничего не знал ни о болезни Анжелы, ни о деньгах.
— Что это? — сипло спросил он, поворачиваясь к Анжеле.
— Это ложь! — взвизгнула она, но в ее голосе впервые послышалась паника. — Она все подделала! Она хочет опозорить меня и отобрать квартиру! У нее с самого начала такой план был!
— Все документы можно проверить на экспертизе, — сказала я, глядя прямо на дядю. — В клинике «Эврика» есть история болезни. Артем Викторович Сергеев жив и подтвердит факт займа. Тетя Галя, наша соседка, может подтвердить, в каком подавленном состоянии была мама весь прошлый год. Это не ложь. Это факты.
Дядя Виктор молча смотрел то на меня, то на Анжелу. Видно было, как в нем борются семейная солидарность и зарождающееся сомнение.
— Аня… это правда? Ты болела? И мама в долги из-за тебя влезла? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучало что-то помимо гнева — разочарование.
— Да болела! — выкрикнула Анжела, вскочив. Слезы — настоящие или наигранные — блестели у нее на глазах. — И что? Мама хотела помочь! А теперь эта… эта жадина, — она ткнула пальцем в мою сторону, — использует мою болезнь против меня! Она хочет, чтобы я осталась ни с чем! После всего, что я пережила!
Она разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Дядя Виктор растерянно похлопал ее по плечу, но его взгляд на меня был уже другим — не осуждающим, а оценивающим, усталым.
— Видишь, до чего довели? — сказал он мне, но уже без прежней силы. — Сестры… скандал, бумажки, миллионы… Мама на том свете, глядит, рыдает.
— Дядя Витя, я не хочу скандала, — сказала я, чувствуя, как во мне растет странная, холодная уверенность. — Я хочу справедливости. Чтобы долг, взятый на лечение Анжелы, платила она. И чтобы решение о квартире принимал суд на основании всех фактов, а не на основании угроз и давления. Если Анжела считает, что я что-то подделала — пусть подает в суд за клевету. Я готова.
Анжела резко подняла голову. Слезы мгновенно исчезли.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипела она так тихо, что только я и дядя могли расслышать. — Ты у меня в этой квартире на помойке закончишь.
— Всё, — тяжело поднялся дядя Виктор. Видно было, что он мечтает оказаться где угодно, только не здесь. — Я больше не лезу. Разбирайтесь сами. Через суд, через что хотите. Только чтоб я об этом не слышал.
Он, не глядя ни на кого, зашагал к выходу. Анжела, бросив на меня взгляд, полный немой ярости, последовала за ним.
Я закрыла за ними дверь, повернула замок и прислонилась к косяку. Ноги подкашивались. Я отыскала взглядом телефон, остановила запись. Голова гудела от напряжения.
Они ушли. Дядя Витя отказался от роли судьи. Это была маленькая победа. Но цена… Ценой стало окончательное, публичное объявление войны. Теперь в семье не было нейтральных. Теперь были враги.
Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, Анжела что-то яростно доказывала дяде, размахивая руками. Он стоял, опустив голову, и слушал. Потом резко развернулся и ушел в темноту двора. Анжела осталась одна. Она запрокинула голову, посмотрела прямо на мое окно — я отшатнулась, хотя знала, что она не видит меня в темноте — потом резко села в свою машину и с визгом шин уехала.
Семейный совет окончился. Мира не случилось. Но я выстояла. Впервые я не просто искала защиты. Я сама отстояла свою позицию перед лицом семьи.
Я достала телефон и отправила Марку короткое сообщение: «Совещание окончено. Дядя самоустранился. Анжела в ярости. Запись есть».
Ответ пришел почти мгновенно: «Жду вас завтра с утра. Начинаем готовить иск. Теперь это война по всем правилам».
Я посмотрела на мамину фотографию в гостиной.
— Прости, мама, — прошептала я. — Ты хотела мира. Но его уже не будет. Теперь только война.
Ожидание суда было похоже на жизнь в безвоздушном пространстве. Каждый день был отмечен не событиями, а подготовкой документов. Марк превратился в моего командира, строгого и неутомимого. Мы встречались почти каждый день, допоздна просиживая в его кабинете, составляя иск, формулируя требования, готовясь к возможным контраргументам Анжелы.
Я написала официальное заявление в полицию о факте незаконного проникновения, приложив фотографии приоткрытого ящика. Это был скорее символический жест, чтобы создать официальный след. Показания тети Гали оказались бесценными. Она, плача, рассказала Марку, а потом и письменно подтвердила, как в тот период мама звонила ей среди ночи, плача и повторяя: «Она меня замучает, Галя, она меня в гроб загонит». «Она» — это была Анжела. Тетя Галя слышала и обрывки телефонных разговоров, где Анжела требовала «ускорить процесс» и грозилась «оставить мать без ухода».
Артем Викторович официально в дело не вмешивался, но его письмо с предупреждением маме и факт передачи денег стали важными элементами нашей позиции. Он дал письменные пояснения, подтвердив, что деньги носили целевой характер для лечения Анжелы.
Анжела, после провала с дядей Виктором, перешла к тактике тотального молчания. Она не звонила, не писала. Это затишье было страшнее открытой агрессии. Марк сказал, что она, скорее всего, наняла своего адвоката и активно готовится, пытаясь оспорить доверенность или найти слабые места в меддокументах.
И вот день икс настал. Узкий, пропахший пылью и старостью коридор районного суда. Я сидела на жесткой деревянной скамье рядом с Марком, сжимая в руках папку с дубликатом всех документов. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Напротив, у другого стола, сидела Анжела. Рядом с ней — немолодой мужчина в дорогом костюме, с надменным выражением лица. Её адвокат. Она не смотрела в мою сторону, её лицо было каменной маской уверенности.
— Дело № 2-… по иску Королевой А.А. к Ивановой А.А. о признании договора дарения недействительным и о взыскании денежной суммы по расписке. Судья Петрова Е.Л., — раздался голос секретаря.
Мы вошли в зал. Небольшое помещение с высоким потолком, герб на стене, стол судьи. Судья — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом — бегло просмотрела дело.
— Истец, изложите существо требований.
Марк встал. Его голос, обычно немного уставший в кабинете, здесь звучал ясно, металлически четко и спокойно. Он изложил историю без эмоций, как инженер описывает конструкцию: болезнь ответчицы, целевой заём её отца, давление на пожилую, больную мать с целью получения квартиры, последующую доверенность как акт воли, направленный на исправление ситуации.
— Доказательства: расписка от Сергеева А.В. с подписью ответчицы, подтверждающая целевое использование средств; медицинские документы ответчицы и свидетельские показания о состоянии истицы в период подписания оспариваемого договора; нотариальная доверенность с правом оспаривания сделок, оформленная позднее; письменные пояснения Сергеева А.В.; заявление в полицию о факте незаконного проникновения в жилище истицы, что свидетельствует о характере действий ответчицы.
Судья внимательно слушала, делая пометки.
— Ответчик. Ваша позиция.
Адвокат Анжелы встал. Он говорил гладко, напыщенно, с акцентами на формальностях.
— Уважаемый суд! Договор дарения заверен нотариусом, что является бесспорным доказательством дееспособности дарителя и добровольности волеизъявления. Последующая доверенность — лишь технический документ для помощи по хозяйству, её растянутое толкование истицей является злоупотреблением правом. Что касается расписки, моя доверительница действительно болела и принимала помощь от матери. Но факт получения помощи не означает автоматического принятия долга. Истица проживала с матерью, вела общее хозяйство, и долги матери, в том числе и перед третьими лицами, входят в состав наследства, от которого она не отказывалась. Требуем отказать в удовлетворении иска в полном объёме и взыскать с истицы судебные расходы.
Его речь была отточена, но в ней не было души, только холодная логика закона, вывернутая в нужную сторону.
Наступила самая нервная часть — прения и вопросы суда. Судья задавала уточняющие вопросы обеим сторонам, сверяла даты, запросила оригинал доверенности.
— Ответчик Иванова, — судья обратилась напрямую к Анжеле. — Вы подтверждаете, что подпись на расписке, приобщенной к делу, ваша? И что вы знали об источнике денег — от Сергеева Артема Викторовича?
Анжела встала. В её голосе звучали обида и достоинство.
— Да, это моя подпись. Я была тяжело больна, после операции не могла толком соображать. Мама принесла бумаги, я подписала, не вникая. Я не знала, кто этот Сергеев. Мама сказала — старый друг. Я думала, это её долг.
— Так вы утверждаете, что два миллиона рублей, потраченные на ваше лечение, были долгом вашей матери, а не вашим? — уточнила судья, и в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая skepticism.
— Да. Мама хотела помочь. Она была взрослым человеком и сама распоряжалась своими связями.
Судья что-то пометила. Затем попросила предоставить все оригиналы медицинских документов матери, которые были затребованы через судебный запрос. Толстая папка легла перед ней. Она внимательно, минуту за минутой, изучала выписки, сверяла даты визитов к врачам, назначенные препараты. В зале стояла гнетущая тишина, нарушаемая только шелестом бумаги.
Наконец, судья отложила папку и объявила перерыв для вынесения решения. Этот час ожидания был самым долгим в моей жизни. Мы с Марком молча сидели в коридоре. Он смотрел в одну точку, его пальцы бессознательно постукивали по ручке портфеля. Анжела и её адвокат отошли в другой конец коридора, тихо о чем-то совещаясь. Она ни разу не взглянула в нашу сторону.
— Всем в зал.
Мы зашли и заняли свои места. Судья, не глядя на нас, начала зачитывать решение монотонным, уставшим голосом. Сначала шаблонные фразы, установленные обстоятельства… Сердце замирало при каждом «установил».
— …Суд установил, что договор дарения был заключен в период, когда Королева А.П. страдала хроническими заболеваниями, принимала сильнодействующие препараты, влияющие на нервную систему и когнитивные функции, что подтверждается медицинскими документами. Суд также принимает во внимание показания свидетеля Галиной, подтверждающие психологическое давление на Королеву А.П. со стороны ответчика. В совокупности, суд приходит к выводу, что Королева А.П. в момент подписания договора не могла в полной мере осознавать характер и последствия своих действий, а её воля была сформирована под воздействием ответчика. Последующее оформление доверенности на вторую дочь с особым правом оспаривания сделок, совершенных в период болезни, свидетельствует о желании Королевой А.П. изменить последствия ранее принятых решений, на которые она пошла в состоянии беспомощности.
Я перестала дышать. Марк тихо положил свою ладонь поверх моей сжатой в кулак руки.
— …На основании изложенного, руководствуясь статьями… исковые требования Королевой А.А. удовлетворить ПРИЗНАТЬ договор дарения… НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМ. Право собственности на квартиру… сохраняется за наследственным имуществом Королевой А.П.
Потом судья перешла ко второму требованию — о долге. Она отметила, что расписка имеет четкую целеуказание, подтвержденное документами клиники, а подпись ответчицы свидетельствует о её согласии с целью займа.
— …Взыскать С Ивановой А.А. в пользу Королевой А.А. денежную сумму в размере 2 000 000 рублей… а также судебные расходы.
Всё. Гул в ушах. Я видела, как судья что-то ещё говорит, как секретарь протягивает мне какие-то бумаги, как Марк что-то подписывает. Но звук доносился как сквозь воду. Я увидела, как адвокат Анжелы что-то быстро и зло сказал ей, сунул бумаги в портфель и почти выбежал из зала. Анжела осталась сидеть. Её каменная маска треснула. На её лице не было злости. Было пустое, абсолютное недоумение, как у ребенка, у которого отняли игрушку, которую он считал своей по праву. Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ненависти. Было непонимание. Как будто она смотрела на инопланетянина, который нарушил все понятные ей законы вселенной. Потом она встала и, не сказав ни слова, вышла, пошатываясь.
— Алиса, — тихо сказал Марк. — Всё кончено. Вы выиграли.
Я вышла из здания суда на холодный осенний воздух. Дождь давно кончился, небо было серым, но чистым. Я сделала глубокий вдох. Лёгкие обожгло холодом. Я не чувствовала триумфа. Чувствовала только колоссальную, всепоглощающую усталость и тишину. Тишину после долгой, изматывающей битвы.
Машинально я поехала домой. В свою квартиру. В мамину квартиру. Теперь — юридически точно в свою.
Я вошла, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина. Та же тишина, что была в первый день после её ухода. Но теперь она была другой. Она не была тяжелой. Она была просто тишиной. Моей тишиной.
Я прошла в гостиную, подошла к маминой фотографии.
— Всё, мам, — сказала я вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в тишине. — Всё кончено. Ты дома. И я дома.
Я ждала, что накатят слезы. Но их не было. Было странное, глубокое спокойствие. Битва за её честь, за её последнюю волю, за наш дом была окончена.
Через час позвонил Артем Викторович.
— Алиса, Марк мне сообщил. Поздравляю. Я… я рад, что всё так закончилось.
— Спасибо вам, — искренне сказала я. — Без вас… без ваших писем, без вашего совета…
— Это вы всё сделали. Вы нашли в себе силы бороться. Анна Петровна была бы счастлива.
Он помолчал.
— А что… что с Анной?
— Она ушла. Не знаю куда. Не знаю, что будет дальше.
— Дальше будет жизнь, — тихо сказал он. — У каждого своя. Если ей понадобится когда-нибудь помощь… настоящая помощь, не денежная… я, наверное, всё ещё буду здесь.
Мы попрощались. В его голосе была грусть, но и облегчение.
Вечером, когда стемнело, раздался звонок в дверь. Я вздрогнула, подойдя к глазку. На площадке стоял Марк. В руках у него была бумажная коробка и небольшой букет простых желтых хризантем.
— Я подумал, что после такого дня не стоит быть одной, — сказал он, немного смущённо. — И что стоит отметить это не как победу в суде, а как возвращение домова.
Я впустила его. Он принес пиццу и чай. Мы сидели на кухне, ели и почти не разговаривали. Не было нужды в словах. Мы оба были истощены долгой войной, в которой он был моим оруженосцем, а я — знаменосцем.
— Что будете делать дальше? — спросил он наконец.
— Жить, — ответила я просто. — Приводить в порядок дом. Возвращаться к работе. Жить обычной жизнью. А вы?
— Вернусь к своим делам. Но если вдруг снова понадобится помощь с документами… или просто чай попить… вы знаете, где меня найти.
Он ушел незадолго до полуночи. Я осталась одна. Я обошла квартиру, выключила свет, проверила замок. Потом зашла в мамину комнату. Я не включала там свет с того дня, как начала войну. Теперь я щёлкнула выключателем. Комната осветилась тёплым светом торшера. Всё было на своих местах. Я села на край её кровати.
— Всё хорошо, мама, — прошептала я. — Всё закончилось. Можно отдыхать.
Я погасила свет и вышла, прикрыв за собой дверь. Не на ключ. Просто прикрыв.
Утром я проснулась от привычного чувства тревоги, которое сопровождало меня каждое утро последние недели. Но через секунду сознание прояснилось. Суд был вчера. Всё позади. Тревога медленно растаяла, уступая место новому, незнакомому чувству — чувству покоя и принадлежности себе.
Я встала, подошла к окну. Во дворе шла обычная жизнь: мамы с колясками, спешащие на работу люди. Мир не изменился. Изменилась я. Я посмотрела на своё отражение в стекле. Глаза были серьёзными, с тёмными кругами от бессонных ночей, но в них больше не было паники и растерянности. В них была усталость, да. Но и решимость. Решимость жить дальше. Не просто выживать, а жить. В своём доме. Со своей правдой. И с тишиной, которую мне больше не нужно было бояться.