Ресторан «Элегия» был слишком пафосным для простой встречи родителей. Хрустальные люстры отбрасывали на стены холодные блики, а тяжелые бархатные портьеры казались здесь единственными хранителями тишины. Ольга почувствовала это с порога — показная, давящая роскошь. Она поправила скромную шелковую блузку, ее рука на секунду коснулась маленькой броши из фианитов — подарка дочери на прошлый день рождения.
За столиком у окна их уже ждали. Тамара Степановна, мать жениха, сидела, выпрямив спину, как будто на троне. Ее лакированные ногти медленно барабанили по белоснежной скатерти. Рядом, словно тень, располагался ее муж, Сергей Петрович, с усталым взглядом, устремленным куда-то в окно. Их сын Максим нервно улыбался, вставая навстречу Анечке.
— Наконец-то, — голос Тамары Степановны прозвучал сладко и в то же время пронзительно, как лезвие ножа, разрезающего воздух. — Мы начали уже думать, что вы заплутали. В нашем районе, знаете ли, улицы запутанные, особенно для тех, кто редко здесь бывает.
Ольга лишь кивнула, заняв место напротив свекрови. Анна, прижимая к себе маленькую сумочку, робко опустилась рядом с матерью. Максим попытался разрядить обстановку.
— Мама, я же говорил, парковка была занята. Все в порядке.
— Всегда все в порядке, Максимка, — отрезала Тамара Степановна, не сводя глаз с Ольги. — Ну что ж, познакомимся поближе. Я, как мать жениха, должна понимать, в какую семью входит мой сын. Вы, Ольга… где работаете?
Вопрос повис в воздухе. Ольга медленно отпила воды из бокала, прежде чем ответить.
— Я библиотекарь. В городской библиотеке №3.
— А-а… — протянула Тамара, и в этом звуке было столько снисходительности, что у Анны похолодели пальцы. — Место тихое. Непыльное. Зарплата, я полагаю, тоже тихая?
— Мне хватает.
— На жизнь в хрущевке, конечно, хватит, — продолжила свекровь, будто комментируя погоду. — А как же свадьба? Я понимаю, что основную тяжесть расходов, естественно, берет на себя семья жениха. У нас это в традициях. Но хоть какая-то часть… хоть платье для невесты…
— Мама! — тихо воскликнул Максим, но его голос утонул в ледяном тоне матери.
— Я спрашиваю, Максим. Это важно. Мы не можем допустить, чтобы на торжестве были какие-либо… неловкости. Люди будут смотреть. Наши люди. — Она повернулась к Ольге. — Вы вообще представляете наш круг? Директора, чиновники, бизнесмены. Для них внешний вид, статус — это язык, на котором они говорят.
Ольга смотрела ей прямо в глаза. Ее лицо было спокойным, лишь едва заметное напряжение у уголков губ выдавало внутреннюю работу.
— Я думаю, главный язык на свадьбе — это язык любви и искренних поздравлений, Тамара Степановна.
Свекровь фыркнула, будто услышала наивную детскую фразу.
— Любовь любовью, Ольга, но жизнь есть жизнь. Вы одна воспитывали Анечку?
— Да.
— Отец… не участвует? — в голосе Тамары зазвучал фальшивый, слащавый интерес.
— Не участвует. Давно.
— Жаль. Но понятно, — Тамара Степановна вздохнула с видом мученицы, взваливающей на себя чужую ношу. — Значит, вся ответственность за будущее детей ложится на наши плечи с Сергеем. Мы, конечно, не откажемся. Максим — наш единственный сын, мы вложили в него все. — Она положила руку на руку сына, властно и цепко. — И я хочу, чтобы рядом с ним была девушка, которая будет ему поддержкой, а не обузой. Которую можно будет вывести в свет, научить, направить.
Анна не выдержала. На ее глазах выступили слезы.
— Я не обуза…
— Конечно, нет, милая, — голос Тамары стал елейным. — Просто ты выросла в… в других условиях. Тебе многое придется постигать с нуля. Этикет. Манеры. Как вести хозяйство в большом доме. Не переживай, я всему научу. Главное — слушаться и не перечить.
Ольга медленно поставила бокал. Звук хрусталя о мрамор столешницы прозвенел неожиданно громко.
— Моя дочь, — произнесла она четко, разделяя слова, — получила прекрасное воспитание. Она добра, умна и честна. И эти качества куда важнее для семейной жизни, чем знание того, какой вилкой есть рыбу.
За столом наступила тишина. Сергей Петрович перевел взгляд с окна на Ольгу, в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Максим смотрел на стол, его уши горели.
Тамара Степановна наклонилась вперед. Ее улыбка исчезла, уступив место холодной, не скрываемой более неприязни.
— Видите ли, Ольга, — заговорила она тихо, но так, что каждое слово било наотмашь. — Я вырастила сына, чтобы он был успешен. Чтобы он занял достойное место. Его жена должна быть не просто «доброй». Она должна быть ему ровней. А ровня — это происхождение, связи, фон. Все, что можно вложить в ребенка с детства. У меня, простите, складывается впечатление, что вы просто не в состоянии этого дать. И мне жаль Анечку, искренне жаль. Попала в ситуацию, которая ей не по зубам.
Она сделала паузу, давая словам проникнуть глубже.
— Но что сделано, то сделано. Максим влюблен. Мы примем Анечку в семью. Постараемся сгладить… шероховатости. Ну а вы, Ольга, как мать, должны нам в этом помочь. Не мешать. Не навязывать свою… скромную точку зрения. И, конечно, не позорить детей на свадьбе своим видом. Я, пожалуй, знаю одну портниху, которая шьет очень приличные костюмы для… для таких случаев. Со скидкой.
Последнюю фразу она произнесла, снова окидывая Ольгу оценивающим взглядом, от скромной прически до неброских туфель.
Ольга не ответила. Она смотрела куда-то мимо Тамары, будто рассматривая узор на тех самых тяжелых портьерах. Ее пальцы сжали край скатерти, костяшки побелели. Но голос, когда она заговорила, был ровным и тихим, будто она обсуждала погоду.
— Вы сказали все, что хотели, Тамара Степановна?
— Я сказала то, что должна была сказать как глава семьи, — с достоинством отозвалась свекровь, откидываясь на спинку стула. — Чтобы не было потом недоразумений.
— Тогда я все поняла, — Ольга медленно встала. Ее движения были плавными, полными необъяснимого достоинства, которое никак не вязалось с только что произнесенными в ее адрес оскорблениями. — Анна, пойдем.
Девушка, вся в слезах, поднялась, не глядя на Максима. Тот сделал движение, чтобы их остановить, но рука матери снова легла на его руку, железной хваткой.
— Пусть идут, Максимка. Им нужно время, чтобы все обдумать. Осознать свою позицию.
Ольга взяла дочь под руку и повела к выходу. У самой двери она обернулась. Ее взгляд скользнул по побледневшему лицу Максима, по скучающему лицу Сергея Петровича и на секунду остановился на самодовольном лице Тамары Степановны.
— Спасибо за… откровенность, — произнесла Ольга так тихо, что это было почти шепотом, но в тишине зала слова прозвучали с ледяной ясностью. — Она многого стоит.
И они вышли, оставив за собой гробовую тишину, нарушаемую лишь далеким звоном посуды из кухни. Тамара Степановна выдохнула с видом человека, выполнившего тяжелую, но необходимую работу.
— Ну вот. Расставили все по местам. Теперь, Максим, ты понимаешь, с чем нам придется иметь дело? Кровь, милый, не обманешь. Она — не нашей крови. И никогда ею не станет. Запомни это.
Квартира Ольги была такой же, как и она сама: скромной, очень чистой и наполненной неброским уютом. Старые, но крепкие книжные полки до потолка, выцветший от солнца восточный ковер на полу, фикус в кадке у окна. Здесь пахло кофе, ванилью и бумагой. Анна, сбросив туфли, бросилась на диван, уткнувшись лицом в подушку. Ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.
Ольга молча повесила свое легкое пальто в шкаф, аккуратно поставила туфли на полку. Она сняла ту самую брошь, подержала ее в ладони, ощущая прохладу металла, а затем убрала в шкатулку на комоде. Каждое ее движение было медленным, осознанным, будто она выполняла древний ритуал, помогающий собрать воедино рассыпающиеся на части мысли и чувства.
Она подошла к кухне, наполнила чайник водой, поставила его на плиту. Звук закипающей воды, ровное гудение газа — эти привычные звуки постепенно вернули реальность в ее прежние рамки. Только пальцы, сжимавшие край столешницы, были белыми от напряжения.
— Мама, как ты можешь быть такой спокойной? — голос Анны из гостиной был глухим, разбитым. — Ты слышала, что она сказала? «Не нашей крови»! Это же… это животные какие-то, а не люди!
Ольга выдохнула. Она достала две фарфоровые чашки, простые, без позолоты, засыпала в заварочный чайник листовой чай — не пакетики, а хороший, крупнолистовой, который берегла для особых случаев. Сегодня как раз был такой случай.
— Я слышала, дочка. Каждое слово, — тихо сказала она, входя в гостиную с подносом. — Садись, попьем чаю.
— Я не хочу чай! — Анна села, ее лицо было распухшим от слез, глаза горели обидой и гневом. — Я хочу, чтобы Максим… чтобы он хоть слово сказал в нашу защиту! Он же сидел как мышь! Твою мать, свою будущую жену унижают, а он смотрит в тарелку!
— Максим вырос под каблуком, — спокойно констатировала Ольга, разливая ароматный чай. — Он сорок лет слушал, что мама всегда права. За один день это не переделать. Если вообще возможно.
— Значит, что? Значит, я должна всю жизнь терпеть эти унижения? А ты? Она же с тобой разговаривала, как с прислугой! Хуже!
Ольга протянула дочери чашку.
— Выпей. Горячее поможет.
Аня автоматически взяла чашку, обожглась, сделала глоток. Сладкий, крепкий чай постепенно начал прогонять внутреннюю дрожь.
— Что нам делать, мам? — в ее голосе зазвучала беспомощность. — Я его люблю. Я верю, что он хороший. Но эта женщина… она же разрушит все. Она уже начала.
Ольга присела в свое любимое кресло у окна. Вечерние тени мягко ложились на ее лицо, сглаживая морщинки у глаз.
— Есть два пути, Аня. Первый — смириться. Принять ее правила игры. Пытаться угодить, лебезить, выпрашивать сносное отношение. Стать удобной. Тогда, возможно, лет через двадцать, когда у нее сдадут нервы или здоровье, она позволит тебе дышать свободнее.
— Ни за что! — вырвалось у Анны. — Я не могу так.
— Я знаю. Поэтому есть второй путь, — Ольга отпила чай. Ее взгляд стал отстраненным, будто она смотрела не на дочь, а куда-то далеко внутрь себя, в прошлое. — Не играть в ее игры. Вообще. Потому что эти игры всегда ведут на ее поле и по ее правилам. Там невозможно выиграть. Можно только проиграть достоинство.
— Но как не играть? Она же везде сунет свой нос! В нашу свадьбу, в наш быт, в воспитание детей!
— Надо изменить сами правила, — тихо сказала Ольга. — Или показать, что ты играешь в другую игру, о которой она даже не подозревает.
В ее голосе прозвучала такая странная, металлическая нота, что Анна на мгновение отвлеклась от своих слез.
— Что ты хочешь сделать?
— Пока — ничего, — Ольга покачала головой. — Сейчас эмоции правят тобой и ею. На эмоциях умные решения не принимаются. Ей нужно дать время. Себе — тоже. А Максиму… Максиму нужно дать шанс сделать выбор. Самому. Без моих подсказок и твоих истерик.
Как будто по сигналу, в тишине квартиры зазвонил телефон Анны. На экране — Максим. Девушка взглянула на мать.
— Говори спокойно, — посоветовала Ольга. — Не кричи. Не упрекай. Просто скажи, что ты чувствуешь. И послушай, что он скажет в ответ.
Аня, сделав глубокий вдох, приняла вызов.
— Алло? — ее голос дрогнул.
— Анечка, родная, прости! — в трубке послышался взволнованный, сбивчивый голос Максима. — Я… я не знаю, что на маму нашло. Она иногда бывает резкой, но сегодня… Я извиняюсь за нее. Папа тоже в шоке был.
— Резкой? — Анна не смогла сдержаться. — Максим, она оскорбила мою мать! Унизила ее! Назвала меня обузой! Это не «резкость», это хамство и высокомерие!
— Я знаю, знаю… — он растерянно тянул. — Но ты же понимаешь, она привыкла все контролировать. Она волнуется за меня. За наше будущее. Она хочет как лучше.
— Как лучше для кого? Для себя? Для своего тщеславия? Она хочет купить себе удобную невестку, Максим! А я — живой человек! И мама моя — живой человек!
На другом конце провода повисло молчание.
— Она сказала… что ваша мама, наверное, не сможет помочь с организацией свадьбы, финансово… — тихо проговорил Максим.
Анна закатила глаза. Ольга, сидевшая напротив, тонко улыбнулась. Эта улыбка была беззвучной, но в ней читалась целая бездна горького опыта.
— Скажи ему, что организацией займемся мы с тобой вдвоем, — мягко подсказала Ольга. — А деньги… скажи, что у нас все под контролем.
Аня повторила слова матери.
— Ну… отлично! — в голосе Максима послышалось облегчение, будто самое страшное было позади. — Вот видишь, все наладится. Мама просто должна привыкнуть к мысли. А ты постарайся ее не злить, ладно? Она, в общем-то, добрая… когда все идет по ее плану.
Этот последний довод заставил Ольгу тихо покачать головой. Она поднялась и вышла на балкон, оставив дочь наедине с ее сложным разговором.
Ночной воздух был прохладным и свежим. Где-то внизу гудели машины, мигали огни огромного, незнакомого ей когда-то города. Она приехала сюда двадцать лет назад с маленькой дочкой на руках и одним чемоданом. Без денег, без связей, с единственным желанием — спрятаться, раствориться, забыть. И ей это удалось. Она стала Ольгой-библиотекарем. Незаметной, тихой, бедной. И была счастлива в этой роли, потому что это была ее выбор. Ее свобода.
Свекровь Анны, Тамара Степановна, была как эхо из того прошлого, которое Ольга старательно хоронила. Та же уверенность, что деньги и статус дают право топтать других. Та же слепота, не позволяющая разглядеть за простой одеждой — человека. За скромностью — силу.
Она вспомнила те годы. Балы, приемы, частые jets, толпы подхалимов, скулящих вокруг ее тогдашнего мужа, Андрея. Она была молодой, красивой, одетой от ведущих кутюрье. И так же несчастной, как, возможно, была несчастна сама Тамара в своем золотом cage. Потому что когда тебя ценят только за твой статус «жены такого-то», ты постепенно перестаешь чувствовать себя человеком. Ты становишься вещью. Дорогой, блестящей, но вещью.
Она ушла. Вопреки всем прогнозам, без громких скандалов в прессе, которые обожал Андрей. Просто оставила ключи и обручальное кольцо на столе в их огромной, пустой спальне. И уехала. Он гнался, умолял, угрожал, предлагал кучу денег за молчание и возвращение. Она отказалась от всего. От денег, от алиментов. Только взяла скромную, но твердую подпись под соглашением, что он никогда, ни при каких обстоятельствах, не будет публично разглашать их прошлое и преследовать ее с дочерью. Ее условием была анонимность. Его условием — ее полное исчезновение из его мира.
И вот теперь эта тщательно выстроенная стена анонимности дала трещину. Не из-за алчности или зависти. А из-за желания защитить своего ребенка от той же ядовитой среды, от которой она сама когда-то сбежала.
В кармане ее домашнего халата лежал телефон. Один звонок. Одно сообщение. И мир Тамары Степановны, построенный на ее мелких, провинциальных амбициях, мог рухнуть как карточный домик. Андрей, несмотря на все его недостатки, слово держал. И чувство вины перед ней пронес через годы. Он помог бы. Мгновенно и эффектно.
Искушение было сладким и сильным. Увидеть, как надменная мать жениха съежится, узнав, кого она назвала «бедной» и «не того круга». Поставить на место.
Ольга закрыла глаза, вдыхая прохладный воздух. Нет. Это был бы ее путь. Путь ее прошлой жизни — демонстрация силы, власти, статуса. Та самая игра, которую она возненавидела. Унизить Тамару так же, как та унизила ее? Опуститься до ее уровня?
Когда она вернулась в гостиную, Анна уже положила телефон. Девушка выглядела изможденной, но более спокойной.
— Он извинялся. Говорит, поговорит с матерью. Убедит ее…
— Не убедит, — мягко сказала Ольга, садясь рядом и беря дочь за руку. — Он не может ее убедить. Он может только либо подчиниться, либо восстать. Пока он выбирает подчинение, прикрытое благими намерениями.
— Тогда что же делать? Сбежать? Отменить свадьбу?
— Нет, — ответила Ольга. Ее голос обрел новую, стальную твердость. — Мы не будем ни убегать, ни сражаться на ее поле. Мы будем жить своей жизнью. А ей… ей нужно просто показать, что ее представление о мире — очень, очень маленькое и узкое. Что за ее высокими заборами и счетами в банке существуют вещи, которые не купить. И люди, которых не оценишь по ценнику на одежде.
— Как показать?
— Медленно. Терпеливо. И без злобы, — Ольга погладила дочь по волосам. — Злоба — это ее оружие. Наше оружие — достоинство. И знание. А теперь иди спать. Завтра новый день.
Проводив дочь в комнату, Ольга вернулась к своему креслу. Она взяла с полки толстый альбом в кожаном переплете, который никогда не показывала Ане. Открыла его. На первой же странице была вырезка из старого, середины 90-х, глянцевого журнала. Молодая, ослепительно улыбающаяся женщина в платье от Dior на фоне Лазурного берега. Рядом — знакомое, более молодое и безжалостное лицо Андрея. Подпись: «Андрей Демидов и его муза Ольга».
Она медленно провела пальцем по пожелтевшей бумаге, по своему собственному, чужому теперь лицу. Затем закрыла альбом и убрала его обратно на самую верхнюю полку, в темноту.
Урок, который она решила дать Тамаре Степановне, был не про месть. Он был про страх. Страх оказаться ничтожеством в мире, где твои кумиры — всего лишь статисты. И для такого урока не нужны были звонки бывшему мужу. Нужно было просто перестать бояться. И жить так, как она жила все эти годы — свободно и достойно. А остальное… остальное приложится.
Ольга выключила свет в гостиной и пошла спать. Ее лицо в темноте было спокойным и решительным. Игра началась. И впервые за много лет она чувствовала не страх перед прошлым, а его тихую, непреодолимую силу, которая теперь была на ее стороне.
Тишина в просторной гостиной дома Тамары Степановны была гулкой и некомфортной. После возвращения из ресторана Сергей Петрович молча удалился в свой кабинет, твердо сказав, что не желает обсуждать «этот цирк». Максим, пробормотав что-то о работе, уехал к себе, но не к Ане, а в свою квартиру — отлеживаться и, как он сам думал, «взвешивать все». Осталась одна Тамара Степановна. Она ходила по комнате, ее каблуки отрывисто стучали по паркету «ёлочкой». Беспокойство, странное и непривычное, грызло ее изнутри. Не раскаяние — она никогда не раскаивалась в сказанном, — а скорее раздражение от неповиновения.
Ольга не среагировала так, как должна была. Не заплакала, не начала униженно оправдываться. Она посмотрела на Тамару так, будто та была не грозной матроной, а капризным, невоспитанным ребенком. И этот взгляд, этот ледяной, оценивающий покой, не давал покоя.
«Нет, — думала она, останавливаясь у массивного камина и поправляя вазу с дорогими искусственными орхидеями. — Нет, я все сделала правильно. Нужно было сразу расставить точки над i. Она должна понять свое место. Иначе потом будет поздно».
Ее мысли работали с холодной, стратегической четкостью. Чтобы поставить все под контроль, нужны конкретные шаги. Юридические, финансовые, организационные. Эмоции — для слабаков. Она достала блокнот из ящика стола и стала делать заметки изящным, острым почерком.
Первый звонок раздался на следующее утро. Анна, еще не оправившаяся от вчерашнего потрясения, увидела на экране имя свекрови и почувствовала, как живот сжался в комок.
— Анечка, доброе утро, — голос Тамары Степановны звучал неестественно бодро, будто вчера ничего не случилось. — Выспалась? Отдохнула?
— Доброе… утро, — осторожно ответила Анна.
— Прекрасно. Значит, можно приступить к делу. Мне прислали предварительный список гостей от нашего администратора. Пятьдесят человек с нашей стороны — это необходимый минимум. Твоя мама, я полагаю, предоставит свой список? Пусть пришлет его мне на почту, я согласую.
— Список? Но мы с Максимом еще не обсуждали…
— Деточка, это чистая формальность. Просто дай мне контакты своей мамы, я сама с ней свяжусь по всем оргвопросам. Чтобы ты, милая, не тратила на это нервы. Твоя задача — быть красивой и готовиться к торжеству.
В голосе звучала непоколебимая уверность. Это был не вопрос, а констатация факта.
— Тамара Степановна, я думаю, нам сначала нужно спокойно обсудить все с Максимом…
— Максим уже в курсе. Он полностью доверяет мне организацию. А теперь, дорогая, следующий пункт. Платье. У меня есть потрясающий контакт — салон, который шьет для жен послов. У них есть пара готовых моделей, которые можно срочно переделать под тебя. Конечно, они не из последней коллекции, но для первого раза сойдет. Я записала тебя на примерку на послезавтра, в три.
Анна сидела, сжимая телефон в потной ладони. Ей казалось, что стены ее маленькой комнаты медленно сдвигаются, выдавливая воздух.
— Мне… мне нужно посоветоваться с мамой.
На другом конце провода на секунду воцарилась тишина. Потом Тамара Степановна вздохнула, и в ее голосе вновь прозвучали знакомые, слащавые нотки снисхождения.
— Анечка, я же пытаюсь тебе помочь. Твоя мама, я уверена, прекрасный человек, но ее вкус и возможности… ограничены реалиями ее жизни. Она не видела настоящих свадеб. Не стоит ее расстраивать и вводить в лишние траты. Поверь мне, я знаю, как лучше. Так, встречаемся в салоне в четверг. Адрес скину. Пока!
Щелчок отбоя прозвучал как хлопок двери темницы.
Анна сидела, не двигаясь, пока пальцы не заныли от напряжения. Затем она резко встала и, накинув халат, вышла в гостиную. Ольга, уже одетая для работы в библиотеке, заваривала кофе.
— Мам, ты только послушай…
Ольга выслушала, не перебивая. Ее лицо оставалось невозмутимым, только в уголках глаз чуть заметно дрогнули мелкие морщинки — признак напряженной работы мысли.
— Насчет гостей, — сказала она, когда дочь закончила, — мы с тобой, разумеется, составим свой список. И отправим его не ей, а Максиму и в выбранный нами ресторан. Это раз. Насчет платья — ты идешь в тот салон, который выбрала сама. Мы уже договаривались. Это два. И нет, я не собираюсь обсуждать с Тамарой Степановной «оргвопросы». Это твоя и Максима свадьба. Вы — главные распорядители.
— Но она не послушает! Она все сделает по-своему!
— Она может делать что угодно, но если мы не примем ее правил, ее игра станет бессмысленной, — Ольга налила себе кофе. — Она рассчитывает на сопротивление, на препирательства, в которых сможет снова демонстрировать силу. Не давай ей этого. Просто делай по-своему. Спокойно и вежливо. Как взрослый человек.
— А если она устроит скандал?
— Тогда это будет ее скандал, а не твой. А теперь иди собирайся. У тебя сегодня договор с фотографом, помнишь? О нашем, семейном, предсвадебном фотосете в парке.
Второй звонок Тамара Степановна совершила вечером того же дня. На этот раз она набрала номер Ольги. Номер ей дал Максим после долгих уговоров «наладить контакт».
— Ольга, добрый вечер. Говорит Тамара Степановна, — она начала, стараясь сделать голос деловым и нейтральным.
— Добрый вечер, — ответил спокойный голос.
— Я звоню по поводу предстоящего торжества. Чтобы избежать неловкостей, нам необходимо синхронизировать наши действия. В первую очередь, по финансовой части.
— Я слушаю.
— Видите ли, я полагаю, что оптимальным решением будет составление подробной сметы расходов. Я, со своей стороны, готова взять на себя основные затраты: ресторан, ведущий, оформление. От вас, как я понимаю, логично ожидать оплаты за платье невесты, макияж, прическу и, возможно, небольшой фуршет для ваших родственников в день регистрации. Чтобы все было справедливо.
Ольга помолчала секунду.
— У нас с дочерью уже есть примерный бюджет и приоритеты. Мы не планируем грандиозных трат. Скромное, но душевное торжество в кругу самых близких.
— Ольга, поймите, — голос Тамары стал жестче, слащавость исчезла. — Скромность — это, конечно, похвально, но речь идет о репутации моей семьи. Наши гости привыкли к определенному уровню. Ваши… «приоритеты» могут создать неловкую ситуацию для всех, особенно для Анечки. Она будет выглядеть бедной родственницей.
— Репутация, которая зависит от стоимости банкета, — хрупкая репутация, Тамара Степановна, — мягко парировала Ольга. — А Анна будет выглядеть так, как она сама захочет. Она взрослая девушка.
Тамара Степановна на другом конце провода стиснула зубы. Эта женщина была непробиваема, как скала.
— Хорошо, оставим пока финансы. Следующий, крайне важный момент. Брачный контракт.
Тишина в трубке стала гуще.
— Я считаю, что в современных реалиях это необходимость, — продолжила Тамара, ускоряя речь. — Максим — совладелец семейного бизнеса. У него есть имущество, перспективы. Контракт просто защитит нажитое им до брака в случае каких-либо… непредвиденных обстоятельств. Я уже договорилась с нашим юристом, он подготовит проект. Вам и Анечке нужно будет просто приехать и подписать. Для вашего же спокойствия.
Наступила пауза. Ольга смотрела в окно на темнеющее небо. Ее пальцы свободно лежали на столе. Никакого напряжения.
— Тамара Степановна, — заговорила она медленно, четко выговаривая каждое слово. — Брачный контракт — это решение, которое должны принять двое: ваш сын и моя дочь. Самостоятельно. После консультации с своим, независимым юристом, которого выберут они сами. Обсуждать со мной условия контракта, а тем более — предлагать мне или Анне что-то подписывать, не имея на руках полного текста и не советуясь с женихом… Это, мягко говоря, некорректно. И неюридично. Вы, как человек из бизнеса, должны это понимать.
Это был удар. Точный, холодный, основанный на логике, а не на эмоциях. Тамара Степановна почувствовала, как кровь ударила ей в лицо.
— Я предлагаю это из лучших побуждений! Чтобы защитить их будущее!
— Их будущее они построят сами, — голос Ольги оставался ровным, но в нем впервые прозвучала неопровержимая твердость. — И решат сами, нужен ли им такой документ. Мое мнение как матери — это мое частное мнение. Я его уже высказала Ане. А ваше мнение вам следует высказать Максиму. Наша же с вами дискуссия на эту тему исчерпана. Если у вас больше нет вопросов по организации, которые можно было бы адресовать непосредственно жениху и невесте, я прощаюсь. У меня дела.
— Вы… Вы не понимаете ответственности! — вырвалось у Тамары, уже не сдерживаясь. — Вы втягиваете детей в авантюру! Без гарантий, без страховки!
— Гарантии в семейной жизни дает не подпись на бумаге, Тамара Степановна, — тихо произнесла Ольга. — Их дает любовь, уважение и доверие. Если вы в этом не уверены, возможно, это вопрос к вашим отношениям с сыном, а не к нашей семье. Всего доброго.
Связь прервалась. Тамара Степановна долго сидела, не двигаясь, с телефоном в руке. Гнев, холодный и острый, медленно поднимался из глубин ее существа. Ее унизили. Снова. И на этот раз — не молчаливым взглядом, а четкими, неопровержимыми аргументами. Эта женщина, эта нищая библиотекарша, осмелилась читать ей лекции о юридической корректности и семейных ценностях!
Она швырнула телефон на диван. Нет. Так дело не пойдет. Если Ольга не понимает слов, нужно действовать иначе. Напрямую. Через Максима. Нужно усилить давление, изолировать его от Ани, показать, насколько губительно это влияние.
Она подошла к барной стойке, налила себе коньяку. Рука дрожала. В голове стучало: «Она не той крови. Она не той крови. И мать ее — такая же. Они испортят все. Они отнимут у меня сына».
Она не знала, насколько пророческими окажутся эти последние слова. И насколько она недооценила ту самую «кровь», которую с таким презрением отвергала.
Тишина в доме Тамары Степановны после разговора с Ольгой была взрывоопасной. Воздух в гостиной, пропитанный ароматами дорогой политуры и застоявшегося самодовольства, казалось, вибрировал от невысказанной ярости. Коньяк не помог. Горьковатый вкус лишь подчеркивал горечь поражения. Поражения? Нет, она так не думала. Это была временная неудача. Тактическая ошибка, вызванная недооценкой противника.
«Библиотекарша… — снова и снова прокручивала она в голове, расхаживая по комнате. — Обыкновенная библиотекарша. Без связей, без денег, без поддержки. Почему она не боится?»
Этот вопрос не давал покоя. Люди ее круга — или те, кто мечтал в него попасть, — всегда реагировали предсказуемо: лебезили, заискивали, пытались угодить или, в крайнем случае, злились истерично, что лишь подтверждало их слабость. Ольга же вела себя как… как равная. Нет, даже не так. Как человек, стоящий выше этой суеты. И это было невыносимо.
План с брачным контрактом, который должен был поставить наглую женщину и ее дочь на место, дал обратный эффект. Теперь она, Тамара Степановна, выглядела недальновидной и юридически неподкованной в глазах этой самой женщины. Нужно было действовать через сына. Только через него.
Максим приехал на ужин по настойчивому, почти ультимативному требованию матери. Отец, как обычно, отговорился срочной работой в кабинете. Стол был накрыт изысканно, но еда — лосось в соусе, спаржа — казалась Максиму безвкусной. Он чувствовал себя как на допросе.
— Максимка, я очень обеспокоена, — начала Тамара, откладывая вилку и складывая руки на столе. Поза заботливой, мудрой матери. — После вчерашнего разговора с твоей будущей тещей.
— Мам, я просил тебя не звонить ей, — тихо сказал Максим, ковыряя еду.
— И как же иначе я должна была обсудить вопросы организации свадьбы? Ты ведешь себя отстраненно, Анечка, видимо, слишком расстроена. Кто-то же должен был проявить инициативу. И знаешь, что я выяснила?
— Что?
— Что твоя Ольга Владимировна категорически против брачного контракта. И, судя по всему, настроила против него и Анну.
Максим вздохнул. Он устал.
— Может быть, она просто считает, что это наш с Аней вопрос? И что обсуждать его нужно нам, а не вам с ней?
— Вот видишь! — воскликнула Тамара, как будто он подтвердил ее худшие подозрения. — Она уже успела внушить тебе эту мысль! «Ваш вопрос…» Нет, сынок, когда речь идет о семейном бизнесе, о твоем будущем, это вопрос всей семьи! Моей семьи! Она намеренно изолирует тебя от нас, чтобы легче было манипулировать.
— Мама, она ничего мне не внушала. Аня просто передала, что ее мама считает, что контракт — дело сугубо личное. И я с этим согласен.
— Ты согласен? — голос Тамары стал тонким и опасным. — Ты согласен рисковать всем, что мы с отцом создавали для тебя годами? Ради каких-то сантиментов? Ты думаешь, они такие бескорыстные? Посмотри на них! Мать-одиночка, скромная работница, дочь без положения. Их цель — обеспечить себе безбедную жизнь за твой счет! А контракт — единственное, что может остановить их алчность!
— Аня не алчная! — Максим впервые за вечер повысил голос, ударив кулаком по столу. Стеклянные бокалы звякнули. — И ее мать… я не знаю, что с ее матерью, но она тоже не такая. Она какая-то… другая.
— Другая, — с презрением повторила Тамара. — Конечно, другая. Хитрее, расчётливее. Она играет в какую-то свою игру, Максим. И пока ты не видишь правил.
Она откинулась на спинку стула, наблюдая, как сын в смятении опустил голову. Нужен был последний, самый сильный аргумент. Удар ниже пояса, но ради его же блага.
— Я вынуждена буду поставить ультиматум, сын. Я не могу спокойно смотреть, как тебя опутывают. Или ты убеждаешь Анну подписать контракт на наших условиях — стандартный, защищающий твое добрачное имущество, — или я и твой отец не сможем финансировать эту свадьбу. Более того, мы будем вынуждены пересмотреть твою роль в бизнесе. Пока ты находишься под таким влиянием, ты представляешь риск для семейного дела.
Максим поднял на нее глаза. В них было не горе, а что-то новое — разочарование и холодная ярость.
— Это шантаж, мама.
— Это забота, — парировала она. — Я защищаю тебя от самих себя. Подумай. Даю тебе время до конца недели.
В ту же субботу, в отчаянной попытке всё исправить, Максим уговорил всех встретиться в нейтральном месте — в уютной, недорогой кофейне, которую любила Анна. Он надеялся, что в более спокойной обстановке они смогут найти компромисс.
Атмосфера за маленьким столиком у окна была, однако, ледяной. Анна сидела, стиснув руки на коленях, не смотря на Максима. Ольга, одетая в свой обычный простой, но изящный свитер и юбку, молча изучала меню. Тамара Степановна, в норковом палантине поверх брендового костюма, смотрела на всё это убожество — бумажные салфетки, пластиковые цветы в вазочке — с выражением брезгливого недоумения.
— Я думаю, нам всем нужно успокоиться и начать с чистого листа, — начал Максим, нервно теребя свою чашку. — Мама, Аня… Давайте просто обсудим, какой мы хотим видеть свадьбу. Без ультиматумов.
— Я уже всё сказала, Максим, — холодно отозвалась Тамара. — Мое условие остается в силе. Без контракта, защищающего тебя, я не вижу смысла в этом… мероприятии.
— Тамара Степановна, — мягко вмешалась Ольга, откладывая меню. — Вы снова пытаетесь решить за взрослых людей их взрослые вопросы. Это контрпродуктивно.
— Я решаю вопросы безопасности своей семьи! — вспыхнула Тамара, теряя остатки самообладания. Ее голос стал громче, привлекая взгляды других посетителей. — В отличие от вас, я понимаю цену вещам! Цену безопасности! Вы живете в мире иллюзий, в своей хрущевке, на свою смешную зарплату, и тянете за собой в эту яму моего сына! Вы даже не можете обеспечить дочери приданое, достойное нашего круга! Какая уж тут безопасность!
Она выпалила это, уже не думая о последствиях, движимая месяцами накопленного раздражения и злости. Ее слова, резкие и звонкие, повисли в воздухе кофейни. Анна побледнела. Максим сжал кулаки. Ольга же лишь слегка наклонила голову, как бы рассматривая неожиданный, но не очень интересный экспонат.
И в этот момент, в наступившей тягостной паузе, раздался звук. Не громкий, но четкий. Вибрация смартфона, лежавшего рядом с чашкой Ольги. Она машинально взглянула на экран.
Экран загорелся, показывая входящий вызов. Имя звонящего было видно крупными буквами.
«Андрей».
Простое, обычное имя. Но для Тамары Степановны, чей взгляд случайно скользнул по экрану в этот самый момент, оно прозвучало как удар грома. Потому что под именем, мелким, но четким шрифтом, в строке «организация» или «должность», было написано: «Демидов Групп».
Мир на секунду сузился до этих двух слов. «Демидов Групп». Фирменный шрифт логотипа, который она видела сотни раз в деловых сводках, на билбордах в центре города, на бортах частных самолетов в бизнес-авиационных хрониках. Андрей Демидов. Один из тех, чьи имена произносят полушепотом, с придыханием и страхом. Чье состояние и влияние делали их собственный «семейный бизнес» похожим на ларёк у метро.
Ольга, не меняясь в лице, взяла телефон, извиняюще кивнула присутствующим и поднесла его к уху.
— Алло? Да, — сказала она, и ее голос был таким же ровным и спокойным, каким он был всегда. — Нет, ничего срочного. Да, всё в порядке. Да, я помню. Хорошо. До свидания.
Разговор длился не более пятнадцати секунд. Она положила телефон в сумку и снова посмотрела на Тамару. Но теперь это был уже не просто взгляд. Это был взгляд человека, который только что получил неоспоримое подтверждение чего-то очень важного. И в ее глазах, впервые за все время знакомства, мелькнуло нечто неуловимое — не торжество, не злорадство, а глубокая, бездонная усталость от того, что старые, давно похороненные тени вновь встают из небытия.
— Прошу прощения за interruption, — сказала Ольга, употребляя английское слово легко и естественно, как будто это была ее повседневная лексика. — Вы что-то говорили о безопасности, Тамара Степановна?
Но Тамара Степановна не могла вымолвить ни слова. Она сидела, уставившись на кожаную сумку, в которую исчез телефон. Ее лицо, еще секунду назад пылающее гневом, стало пепельно-серым. Губы слегка дрожали. В ушах стоял звон.
«Андрей. Демидов Групп. Звонок ей. Лично. Она сказала «я помню». Она…»
Все кусочки пазла, которые она с таким презрением отбрасывала, вдруг с ужасающей четкостью сложились в картину. Непоколебимое спокойствие. Достоинство, не зависящее от обстановки. Знание юридических тонкостей. Манера держаться, говорить, смотреть. Это не было воспитанием простой женщины. Это была выучка, шлифовка, приобретенная в мире, куда ей, Тамаре, вход был заказан. В мире, где ее собственные амбиции показались бы детскими капризами.
— Вы… — хрипло начала она, но голос сорвался.
— Мама, что с тобой? — насторожился Максим, видя ее странный вид.
— Ничего… Воздуха… мало, — она схватилась за воротник блузки, делая преувеличенно глубокий вдох. Ей нужно было бежать. Нужно было проверить. Осознать масштаб катастрофы.
— Простите, мне… мне нехорошо, — она встала, пошатнувшись, хватая свою сумку. — Максим, отвези меня. Сейчас же.
Не глядя ни на кого, почти спотыкаясь, она вышла из кофейни, оставив за собой недоумевающих жениха и невесту и одну единственную женщину, которая спокойно допивала свой остывший капучино, глядя в окно на уезжающую машину. В глазах Ольги читалась не радость, а грусть. Игра, которую она не хотела начинать, только что перешла в новую, необратимую фазу. Прошлое, наконец, догнало ее. И теперь оно было направлено, как оружие, против другой женщины. Ольга не чувствовала победы. Она чувствовала лишь тяжесть этого оружия в своих руках.
Машина мчалась по ночному городу, отражая в темных стеклах мерцание неоновых вывесок. Тамара Степановна сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и не произносила ни слова. В ушах все еще гудело, а перед глазами стояли эти роковые слова на экране телефона: «Андрей» и ниже — «Демидов Групп».
— Мама, ты уверена, что с тобой все в порядке? — Максим, разрываясь между тревогой и обидой за происшедшее в кофейне, украдкой поглядывал на нее. — Может, к врачу?
— Нет… Нет, просто отвези домой. Молчи и вези, — она отрезала, и голос ее звучал чужим, сдавленным.
Дома она, не раздеваясь, прошла мимо удивленного Сергея Петровича прямо в свой будуар — комнату с зеркалами и трюмо, где хранились ее драгоценности и самое ценное: чувство собственного превосходства. Теперь это чувство трещало по швам. Она закрыла дверь на ключ, сбросила палантин на пол и уставилась на свой отражение в огромном зеркале. Женщина с побелевшим лицом и расширенными от ужаса зрачками смотрела на нее.
«Демидов… Это не может быть просто совпадением. Андрей Демидов. Тот самый».
Она рванулась к ноутбуку на изящном письменном столе. Пальцы, привыкшие к уверенным ударам по клавишам, теперь дрожали, сбиваясь и попадая не на те буквы. Она вбила в поиск: «Андрей Демидов личная жизнь жена».
Поисковая система вывалила сотни ссылок: финансовые отчеты, новости о сделках, интервью. Она лихорадочно пролистывала, отфильтровывая по датам. Десять лет назад. Пятнадцать. Имена женщин мелькали в светской хронике, но все они были мимолетными. А потом она нашла. Статья в архивном номере одного из главных глянцевых журналов страны. «Тайна исчезновения музы: куда пропала жена олигарха Демидова?». Датировано более пятнадцати лет назад.
Сердце заколотилось где-то в горле. Она щелкнула по ссылке. Страница загружалась мучительно медленно. И вот оно — черно-белое, а затем и цветное фото. Молодая женщина в платье, которое даже сейчас, спустя столько лет, кричало о безумной стоимости и безупречном вкусе. Она стояла на фоне какого-то европейского замка, держась за руку высокого, статного мужчины с жестким, властным лицом — Андрея Демидова. Женщина улыбалась, но в ее глазах, больших и светлых, даже на отретушированном снимке читалась глубокая, философская грусть.
И эти глаза. Этот разрез глаз, форма бровей, манера слегка наклонять голову.
Это была Ольга.
Не та скромная, застегнутая на все пуговицы Ольга из кофейни, а другая. Сияющая, ослепительная, созданная для того, чтобы быть в центре внимания на первых полосах. Подпись гласила: «Андрей Демидов и его жена Ольга на благотворительном гала-вечере в Ницце. Госпожа Демидова, известная своей благотворительной деятельностью и безупречным стилем, продолжает оставаться одной из самых загадочных фигур высшего общества».
Тамара Степановна откинулась в кресле, чувствувая, как комната медленно плывет вокруг. Воздуха не хватало. Она, не глядя, потянулась к графину с водой на столе, пролила половину, сделав несколько жадных глотков.
«Жена. Ольга Демидова. Муза. Исчезновение».
Она стала искать дальше, с маниакальным упорством. Нашла еще несколько статей, более поздних, посвященных уже разводу. Скупые строчки: «Брак распался тихо, без публичных скандалов. Бывшая супруга Демидова, согласно неподтвержденным данным, добровольно отказалась от раздела активов и алиментов, предпочтя полную анонимность. Ее нынешнее местонахождение неизвестно».
«Добровольно отказалась… Предпочла анонимность…»
В голове у Тамары, словно под увеличительным стеклом, всплывали все их встречи. Простая блузка Ольги. Ее спокойные, взвешенные ответы. Ее слова о том, что «гарантии дает не подпись на бумаге». Ее ледяное достоинство, когда Тамара кричала о «хрущевке» и «смешной зарплате». Эта женщина могла купить их весь бизнес, не почувствовав затрат. Она могла одним звонком уничтожить их репутацию в тех кругах, куда они так отчаянно стремились. Она добровольно выбрала ту самую «бедность», которую Тамара так презирала. И все это время Тамара Степановна, в своем павлиньем тщеславии, тыкала в нее пальцем, как в нищенку.
Унижение было столь всепоглощающим и жгучим, что перешло в физическую боль. Она схватилась за грудь. Страх — холодный, липкий, рациональный страх — начал вытеснять первоначальный шок. Что, если Ольга расскажет Демидову? Что, если он узнает, как некая провинциальная выскочка третировала его бывшую жену и мать его дочери? Последствия были немыслимы. Он мог раздавить их бизнес, как пустую скорлупку, просто чтобы позабавиться. Или чтобы сделать приятное той, от кого он, судя по всему, все еще чего-то ждал («Я помню», — сказала она по телефону!).
Она вскочила и начала метаться по комнате. Нужно было что-то делать. Немедленно. Исправить. Но как? Как отменить уже произнесенные слова, уже нанесенные оскорбления?
В дверь постучали.
— Тамара? Ты там уже час. Что случилось? — спросил Сергей Петрович.
— Отстань! — выкрикнула она, и в голосе зазвенела настоящая истерика. — Не лезь!
За дверью воцарилось молчание, затем послышались удаляющиеся шаги. Муж давно научился не лезть в ее бури.
Нужны были факты. Больше фактов. Она снова села за компьютер, но теперь искала по-другому. «Анна Демидова». Информации почти не было. Только в одной старой заметке о рождении дочери у Демидовых упоминалось имя «Анна». Значит, Ольга сменила и фамилию дочери. Полное исчезновение.
Тамара схватила телефон. Ей нужно было поговорить с Аней. Выведать хоть что-то, понять, знает ли та хоть что-то о прошлом матери. Но как? После сегодняшнего вечера…
Она набрала номер Максима.
— Сынок, — заговорила она, стараясь вложить в голос всю возможную мягкость и раскаяние, но получалось фальшиво и надтреснуто. — Сынок, прости меня за сегодня. Я… я была не права. Я вела себя ужасно.
— Мама, — в голосе Максима сквозь усталость пробивалось удивление. Такое признание от нее было беспрецедентным.
— Нет, слушай. Я действительно перегнула палку. Я хочу исправиться. Поговори с Анечкой. Успокой ее. Скажи… скажи, что мы отказываемся от всех условий. Никакого контракта, если они не хотят. Свадьба такой, какой они хотят ее видеть. Я готова… готова помочь, а не командовать.
— Мама, ты серьезно? — изумление Максима было неподдельным. — Что… что с тобой случилось? В кофейне ты чуть не умерла, а теперь это?
— Со мной случилось осознание, что я могу потерять сына, — это была готовая, удобная формула, и она произнесла ее с придыханием. — И ради этого я готова на все. Пригласи… пригласи Аню и Ольгу Владимировну к нам завтра на ужин. Примирительный ужин. Я приготовлю что-нибудь сама. Я хочу извиниться лично.
Пауза на другом конце провода затянулась.
— Я передам, — наконец сказал Максим, все еще не веря. — Но не уверен, что они придут.
— Уговори, Максимка! Уговори, пожалуйста! Это так важно!
Она положила трубку и снова уставилась в экран, на лицо молодой Ольги-Демидовой. Изящное, аристократичное, с легкой улыбкой Джоконды. Как она могла не разглядеть этого сразу? Это же было написано на лице! Это достоинство, эта осанка — они не берутся из хрущевок и библиотек. Они воспитываются в других домах. На других приемах.
Весь ее мир, выстроенный на четкой иерархии — кто богаче, кто влиятельнее, кто «круче», — рухнул в одно мгновение. Она, Тамара Степановна, оказалась в самом низу этой пирамиды, которую сама же и выдумала. Она оскорбляла не просто «бедную мать невесты». Она оскорбила женщину из мира, который для нее был сказкой, мифом, недостижимой вершиной. И теперь этот миф обернулся реальной, грозной опасностью.
Она закрыла ноутбук, не в силах больше смотреть на это лицо. Оставшись в темноте, освещенная лишь светом уличного фонаря из окна, она сидела в своем кресле, сжавшись в комок. Страх парализовал ее. Впервые в жизни она почувствовала себя не хозяйкой положения, а мышью, попавшей в капкан. И капкан этот щелкнул именно тогда, когда она была так уверена в своей победе. Теперь оставалось только одно: униженно ползать и вымаливать прощение. И надеяться, что госпожа Демидова, она же Ольга-библиотекарь, проявит милосердие, которого сама Тамара никогда никому не проявляла.
Она думала о том звонке. О том, как Ольга сказала: «Я помню». Что она помнила? Обещание? Угрозу? Договоренность? Тамара Степановна понимала только одно: эта женщина держала в руках нечто такое, что могло в мгновение ока превратить ее, властную и уверенную Тамару, в ничто. И от того, захочет ли Ольга воспользоваться этой силой, теперь зависело абсолютно все.
Следующие два дня для Тамары Степановны прошли в лихорадочной, нервной подготовке. Она была похожа на генерала, готовящегося не к наступлению, а к капитуляции, которую нужно обставить с максимальным достоинством. Она лично объезжала лучшие гастрономы, выбирая фермерские сыры, изысканные паштеты, редкие фрукты, забрала из винотеки несколько бутылок бордо, которые берегла для действительно особых случаев. Она отменила работу своей домработницы и всю субботу провела на кухне, пытаясь вспомнить, как готовятся сложные блюда, которыми она когда-то хвасталась. Руки дрожали, соус упрямо сворачивался, а в голове непрерывно крутилась одна мысль: «Как я могла не понять? Как я могла быть такой слепой?»
Она также пересмотрела свой гардероб, отвергнув слишком роскошные наряды как кричащие и неумные. Выбрала строгий, но дорогой шерстяной костюм нейтрального серого цвета, минимум украшений — только жемчужные серьги. Нужно было выглядеть сдержанно, достойно, «на одном уровне». Уровне, о существовании которого она раньше лишь догадывалась.
Сергей Петрович, наблюдавший за этой суетой со скучающим недоумением, лишь ворчал: «Опереточная какая-то. Вчера война, сегодня мир на коленях. Нервы ей лечить надо, а не ужины устраивать». Максим, напротив, был полон осторожной надежды. Резкая перемена матери казалась ему чудом, долгожданным прозрением, и он изо всех сил старался уговорить Анну прийти.
Аня, все еще раненая и недоверчивая, долго отнекивалась.
— Она просто взяла паузу для новой атаки, Максим. Я знаю таких людей.
— Нет, ты не понимаешь, — горячо убеждал жених. — Она была не в себе после кофейни. Говорила о каком-то осознании. Она хочет извиниться. Давай дадим ей шанс. Ради нас.
В конце концов, Ольга разрешила спор своим тихим, но решающим голосом:
— Поедем, Аня. Нужно посмотреть, что это за новая игра. И закрыть этот вопрос.
Сама Ольга готовиться не стала. Она надела то же платье, что и в «Элегии» — скромное, темно-синее, из хорошей ткани, но без каких-либо признаков бренда. Единственным украшением снова стала брошь от дочери. Она смотрела на свое отражение в зеркале прихожей и видела в нем не мать невесты, идущую на переговоры, а человека, возвращающегося на поле боя, которое он покинул много лет назад. И в ее взгляде была не радость, а усталая решимость.
Дом Тамары Степановны в этот вечер был залит мягким светом люстр, пахло цветами и изысканной едой. Но атмосфера была не праздничной, а, скорее, траурной. Тамара встретила гостей в прихожей сама, без обычной напускной церемонности. Ее улыбка была натянутой, глаза бегали, цепляясь за каждую деталь в облике Ольги, как будто пытаясь заново прочесть давно знакомый текст.
— Ольга Владимировна… Анечка… Спасибо, что пришли, — заговорила она, и голос ее звучал неестественно тихо. — Прошу, проходите.
Максим, помогая Ане снять пальто, облегченно улыбался. Сергей Петрович, соблюдая формальности, буркнул что-то приветственное и удалился в гостиную к телевизору.
Стол был накрыт с безупречным, почти музейным вкусом. Ничего лишнего. Хрусталь сверкал, серебряные приборы лежали ровными рядами. Тамара Степановна рассаживала гостей с преувеличенной внимательностью, усадив Ольгу на самое почетное место напротив себя.
Первые минуты прошли в мучительной, тягучей неловкости. Звучали общие фразы о погоде, о сложностях с парковкой. Тамара разливала вино, ее рука заметно дрожала, когда она протягивала бокал Ольге.
— Я… я хочу начать с самого главного, — наконец выдохнула она, не притронувшись к своей еде. — Ольга Владимировна. Я приношу вам свои глубочайшие извинения. За все, что было сказано мной. Я вела себя неподобающе, грубо и глупо. Я находилась под властью ложных предубеждений и… и страха.
Она говорила, глядя в тарелку, краснея и бледнея. Максим и Анна смотрели на нее, затаив дыхание. Такого они не видели никогда.
— Мне стыдно, — продолжила Тамара, и в этом слове впервые прозвучала искренность, продиктованная не раскаянием, а животным страхом. — Я прошу у вас прощения. И у тебя, Анечка. Мое требование о контракте… оно снято. Полностью. Свадьба будет такой, как вы захотите. Я лишь хочу помочь, если вы, конечно, разрешите.
Ольга слушала молча, держа бокал за тонкую ножку. Ее лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным. Она видела не извинения, а панику. Панику того, кого прижали к стенке. И это зрелище было для нее более отталкивающим, чем прежняя наглость.
— Благодарю вас за эти слова, Тамара Степановна, — наконец сказала Ольга, и ее ровный, тихий голос прозвучал в тишине столовой особенно отчетливо. — Я принимаю ваши извинения. Что касается свадьбы, то, как я уже говорила, это дело Ани и Максима. Пусть они решают, какая помощь им нужна.
— Конечно, конечно… — закивала Тамара, чувствуя, как пот проступает у нее на спине под дорогой блузкой. — Я полностью согласна. Я просто… хотела показать, что готова к диалогу. На равных.
Последнюю фразу она произнесла с трудом, и в воздухе она повисла как признание собственной предыдущей неправоты.
В этот момент из глубины дома, из кабинета, донесся низкий, уверенный мужской голос, говоривший по телефону. Голос Сергея Петровича. Он говорил о каких-то поставках, о проблемах с таможней. Ничего особенного. Но Тамара Степановна вдруг вздрогнула, как от удара током. Ее глаза снова дико метнулись к Ольге. Телефонный разговор. Звонок Демидова. Она сглотнула и, почти не контролируя себя, спросила, запинаясь:
— Ольга Владимировна… я, кстати, в прошлый раз… в кофейне… нечаянно заметила… у вас звонил телефон. Не беспокоит ли вас кто-то? Может, какие-то… назойливые звонки?
Она пыталась говорить намеками, проверяя почву, надеясь, что Ольга поймет и даст хоть какой-то знак, подтверждение или, наоборот, опровержение ее ужасающих догадок.
Ольга медленно повернула голову в ее сторону. В ее глазах, наконец, появилось выражение. Не гнева, не торжества. А ледяного, бездонного презрения. Презрения к этой жалкой попытке выведывания, к этому рабскому страху, который заставил надменную женщину превратиться в эту дрожащую тень.
— Нет, Тамара Степановна, — четко и холодно произнесла Ольга. — Меня не беспокоят. Это был личный звонок. От человека, которого я знаю очень давно. Он иногда справляется о нас с дочерью. Это все.
И в этот самый момент, будто поставленный режиссером по точному сигналу, в парадной двери раздался мерный, настойчивый звонок. Не резкий, но полный такой уверенной власти, что все за столом невольно обернулись.
Тамара замерла. Горничная, выглянув из кухни, двинулась было открывать, но Тамара резко, почти истерично махнула ей рукой: «Я сама!» Она поднялась, поправила волосы и, сделав глубокий, шумный вдох, направилась в прихожую. Сердце колотилось так, что было слышно в ушах.
Она открыла дверь.
На пороге стоял мужчина. Высокий, с проседью в темных волосах, дорого и безупречно одетый в темный костюм, по которому было видно, что он сшит на заказ не в местном ателье. Его лицо, с резкими, волевыми чертами, было хорошо знакомо Тамаре по десяткам фотографий в Forbes и РБК. Но вживую оно казалось еще более монолитным, высеченным из гранита. Это был Андрей Демидов.
Он не улыбался. Его взгляд скользнул по бледному, застывшему лицу Тамары, не видя в ней ничего заслуживающего внимания, и прошел дальше, в глубину дома, в освещенный проем столовой.
— Я к Ольге, — произнес он просто, низким, бархатным баритоном, в котором привычка командовать сливалась с холодной учтивостью.
И, не дожидаясь приглашения, шагнул через порог. Его уверенность была абсолютной, как право собственности. Он прошел мимо остолбеневшей Тамары, словно мимо мебели, и направился прямо в столовую.
Максим и Анна, увидев незнакомца, тоже замерли. Анна нахмурилась, пытаясь понять, кто этот человек и почему он кажется ей смутно знакомым. Максим инстинктивно встал, как перед лицом начальства.
Ольга была единственной, кто не двинулся с места. Она лишь медленно, очень медленно поставила бокал на стол и подняла глаза на вошедшего. На ее лице не было ни удивления, ни радости. Была лишь та самая усталая решимость, что граничила с грустью.
Демидов остановился в нескольких шагах от стола. Его взгляд на мгновение смягчился, когда он перевел его с Ольги на Анну. В его глазах мелькнуло что-то сложное, давнее — сожаление, вина, отцовская нежность, которую он так и не научился выражать. Затем он снова посмотрел на Ольгу и слегка, почти неуловимо наклонил голову.
— Оля. Прости, что без предупреждения. — Он говорил тихо, но в гробовой тишине дома каждое слово звучало как удар колокола. — Я был неподалеку по делам. И не смог не заехать. Чтобы поздравить нашу дочь лично.
Слово «нашу» повисло в воздухе тяжелым, неоспоримым фактом.
Анна ахнула, поднеся руку ко рту. Ее глаза, широко раскрытые, метались от лица матери к лицу незнакомца. В памяти всплывали обрывки детства: редкие, таинственные подарки, которые мать объясняла «помощью старого друга», фотография в мамином альбоме, спрятанном на верхней полке…
Максим стоял, не понимая абсолютно ничего. «Нашу дочь?» Кто этот человек? Что происходит?
Тамара Степановна, прислонившись к косяку двери в столовую, казалась маленькой и сморщенной. Все ее страхи материализовались здесь и сейчас, в ее собственном доме, в ее столовой, за ее идеально накрытым столом. Она видела, как Демидов подошел к Ольге, взял ее руку и поднес к губам в почтительном, старомодном жесте. Этот жест, исполненный такой естественной, аристократической грации, был последним гвоздем в крышку гроба ее мира.
— Папа? — прошептала Анна, и в ее голосе прозвучало не столько узнавание, сколько потрясенное осознание тысячи мелких деталей, которые вдруг сложились в целое.
Демидов обернулся к ней, и на его суровом лице на мгновение дрогнуло что-то человеческое, уязвимое.
— Да, Аня. Это я.
И тогда все взгляды, как по команде, устремились на Ольгу. Она сидела, прямая и неподвижная, как королева, вокруг которой только что разыгрался бурелом, не затронув ее самого. В ее глазах отражалось пламя свечей на столе и бездонная, вековая усталость. «Немая сцена» была в полном разгаре. И главной героиней в ней была она — женщина, чье молчаливое достоинство оказалось сильнее любых криков, оскорблений и денег. Сильнее страха и сильнее власти. Оно просто было. И этого было достаточно, чтобы весь выстроенный Тамарой карточный домик высокомерия рухнул в одно мгновение.
Мир сузился до размеров столовой, где воздух казался густым, как сироп, и дышалось с трудом. Тишину после слов Демидова нарушил только тихий, сдавленный всхлип Анны. Она смотрела на мать, глаза ее были полны немого вопроса, упрека и растерянности. Максим стоял, будто вкопанный, его мозг отказывался обрабатывать информацию. «Папа?» Демидов? У него в голове звенело от противоречия: изящная, скромная Ольга — и этот монолит власти в дорогом костюме.
Тамара Степановна, прислонившись к дверному косяку, медленно сползала вниз, цепляясь за него, чтобы не упасть. Ее лицо было цвета мокрой штукатурки. Все худшие опасения подтвердились с лихвой, и теперь этот кошмар стоял в ее гостиной, не обращая на нее никакого внимания.
Первой заговорила Ольга. Она медленно отвела свою руку, которую Андрей почтительно поцеловал. Ее движение было не резким, но окончательным. В ее голосе, когда она заговорила, не было ни тепла, ни враждебности — лишь ледяная, непреодолимая дистанция.
— Андрей. Ты нарушил наше соглашение. Я просила не вмешиваться.
Демидов не смутился. Он привык к ее тону. В его глазах читалось не раскаяние, а упрямая решимость человека, который считает, что действует во благо, пусть и против воли.
— Я не вмешиваюсь, Оля. Я приехал как отец. Поздравить дочь. И убедиться, — он сделал паузу, и его взгляд, тяжелый, как гиря, скользнул по бледному лицу Тамары, по растерянному Максиму, — что с ней и с тобой все в порядке. Мне донесли, что возникли некоторые… трения.
Слово «донесли» заставило Тамару вздрогнуть, как от удара бича. Кто? Как? Это означало лишь одно: за ними следили. Или, что еще страшнее, сама Ольга в какой-то момент решила использовать свое «тяжелое прошлое». Холодный пот выступил у нее на лбу.
— Мама… — тихо проговорила Анна, наконец найдя голос. — Это… это правда? Он мой отец? Тот самый… Демидов?
Ольга взглянула на дочь, и в ее глазах на мгновение растаял лед, сменившись глубокой, материнской скорбью.
— Да, Анечка. Андрей Демидов — твой отец. Мы расстались давно, когда ты была маленькой. Я просила его не напоминать о себе, чтобы дать тебе возможность прожить обычную жизнь. Кажется, я ошиблась, думая, что это возможно.
— Обычную жизнь? — в голосе Демидова прозвучала сдержанная, но явная горечь. — Ольга, посмотри вокруг. Твоя «обычная жизнь» привела к тому, что тебя и мою дочь унижают за кусок хлеба в каком-то ресторане. За то, что у тебя нет лишних миллионов на банкет. Это та обычность, которой ты хотела?
Его слова, произнесенные спокойно и четко, обожгли Тамару, как раскаленное железо. Она попыталась что-то сказать, но издала лишь хриплый, бессвязный звук.
— Это не твое дело, Андрей, — холодно парировала Ольга. — Мы справляемся сами. Всегда справлялись.
— До определенного предела, — Демидов шагнул к столу, и его фигура заслонила свет от люстры. Он навис над столом, но не как агрессор, а как судья, явившийся для вынесения вердикта. — А теперь пределы нарушены. — Он повернулся к Максиму, который невольно выпрямился под этим взглядом. — Вы — жених?
— Я… Да. Максим, — выпалил тот, чувствуя себя школяром на экзамене.
— Максим. Рад. Я — Андрей Демидов, отец Анны. Я здесь не для того, чтобы ломать ваши планы. Я здесь, чтобы убедиться, что моя дочь выходит замуж по любви и уважению, а не становится разменной монетой в чьих-то больных амбициях.
Он снова посмотрел на Тамару, и в его взгляде не было гнева. Было то, что страшнее гнева — полное, абсолютное презрение, как к неразумному, вредному насекомому.
— И мне стало известно, — продолжил он, обращаясь уже ко всем, но каждый чувствовал, что слова адресованы одной Тамаре, — что невесту и ее мать, мою бывшую жену, подвергали систематическим унижениям. Оценивали их финансовое положение, навязывали брачный контракт, пытались диктовать условия свадьбы. Прямо как в дурном сериале. Только в сериалах обычно есть сценарист, который следит за логикой. Здесь же я вижу лишь патологическую спесь, помноженную на глубочайшее невежество.
Сергей Петрович, услышав шум, появился в дверях. Увидев Демидова, он остолбенел, узнав его. Его обычная апатия сменилась мгновенной, животной тревогой. Он понял все без слов.
— Я… мы… господин Демидов… — начала Тамара, поднимаясь с пола, цепляясь за стену. Голос ее был сиплым, разбитым. — Это недоразумение… Я уже извинялась… Я осознала…
— Осознали? — Демидов перебил ее, не повышая тона, но от этого его слова звучали еще страшнее. — Что именно вы осознали, Тамара Степановна? Что моя бывшая жена, которую вы третировали, могла бы купить и продать ваш так называемый «семейный бизнес», даже не заметив этой операции в своем бюджете? Что ее отказ от денег — это не бедность, а принцип, который вам никогда не понять? Или осознали, что ваше поведение могло бы иметь для вас очень серьезные последствия, если бы я был человеком мстительным?
Каждое слово било точно в цель. Тамара молчала, беззвучно шевеля губами, готовая расплакаться от унижения и страха.
Но тут случилось неожиданное. Заговорил Максим. Не его мать, не отец, не олигарх. Он. Его голос сначала дрогнул, но затем окреп, наполнившись новой, незнакомой силой — силой собственного решения.
— Господин Демидов, — сказал он, делая шаг вперед, между Демидовым и своей матерью. — Я благодарен вам за… за заботу об Ане и Ольге Владимировне. Но это — моя семья. Моя мама. И этот конфликт — мой конфликт. Мне его решать.
Все взгляды устремились на него. Даже Ольга смотрела на него с новым интересом.
— Мама, — Максим повернулся к Тамаре. Его лицо было строгим и взрослым. Таким она его никогда не видела. — Ты слышала. Ты все поняла. Теперь слушай меня. Я люблю Аню. Я выхожу за нее замуж. И наша новая семья будет жить отдельно. От тебя. От твоих советов, твоего контроля, твоих «лучших побуждений», которые всегда оказываются ядом.
Тамара ахнула, будто ее ударили ножом.
— Максимка… сынок… что ты…
— Я не «Максимка». Я взрослый мужчина, который должен был защитить свою невесту и не сделал этого. Потому что боялся тебя. Больше не боюсь. Ты перешла все границы. Ты оскорбила самых дорогих мне людей. И сейчас твое раскаяние, — он с горечью махнул рукой в ее сторону, — оно не от сердца. Оно от страха. Страха перед ним, — кивок в сторону Демидова. — А это не имеет цены.
Он обернулся к Анне. Его глаза были полны боли, но и решимости.
— Аня, прости меня. Я был слаб. Глуп. Я позволял этому происходить. Дай мне шанс доказать, что я могу быть другим. Что наша семья будет другой. Но для этого… для этого нам нужны четкие границы. Железные. С моими родителями. Навсегда.
Анна смотрела на него, и слезы, наконец, потекли по ее щекам. Но это были не слезы обиды. Это были слезы облегчения и какой-то горькой надежды. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Демидов наблюдал за этой сценой, скрестив руки на груди. На его лице промелькнуло нечто вроде уважения. Мальчик начал становиться мужчиной. Пусть и с опозданием.
— Это правильные слова, Максим, — сказал он. — Границы — это единственное, что работает с такими людьми. Как вы их установите — ваше дело. Мое дело — убедиться, что у моей дочери есть тыл. Любой ценой. — Он снова посмотрел на Тамару, и его взгляд стал ледяным. — Вы поняли меня, Тамара Степановна? Любой. Ценой. Ваш бизнес, ваша репутация в тех кругах, куда вы так жаждете попасть… все это очень хрупкие конструкции. Ольга просила не вмешиваться. Я уважаю ее выбор. Пока. Но если хоть один намек на неуважение, на давление, на сплетни дойдет до меня… вы очень пожалеете, что когда-то вообще заговорили с ней. Это не угроза. Это констатация факта.
Сергей Петрович, наконец, нашел в себе силы подойти. Он положил руку на плечо жены, но это был не жест поддержки. Это был жест сдерживания, чтобы она не рухнула.
— Андрей… Господин Демидов, — сказал он, и его голос звучал устало и смиренно. — Происшедшее — наша вина. Моя, в первую очередь, потому что я позволял. Мы все поняли. Никаких проблем больше не будет. Вы имеете мое слово.
— Слово человека, который молчал, пока травили мою семью, для меня ничего не стоит, — отрезал Демидов. — Мне нужны дела. Тишина и отсутствие. Дайте детям жить.
Затем он снова повернулся к Ольге. Его поза смягчилась.
— Оля, я поеду. Аня, — он посмотрел на дочь, и в его глазах снова мелькнула та самая уязвимость, — я рад, что увидел тебя. Если захочешь поговорить… ты знаешь, как меня найти. Через маму.
Он слегка кивнул Ольге, еще раз бросил ледяной взгляд на побелевшую Тамару и, не прощаясь больше ни с кем, развернулся и вышел так же уверенно, как и вошел. В прихожей хлопнула дверь.
В столовой воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Тамары. Потом она беззвучно опустилась на пол, закрыв лицо руками. Ее тело содрогалось от беззвучных рыданий. Но это были не слезы раскаяния. Это были слезы тотального краха — краха ее власти, ее статуса, ее картины мира, где она была королевой. Теперь она была никем. И это осознание было для нее страшнее любой угрозы.
Максим подошел к Ане и обнял ее. Он крепко прижал ее к себе, словно боясь отпустить. Ольга медленно встала из-за стола. Она посмотрела на эту сцену — на свою дочь в объятиях жениха, на рыдающую свекровь на полу, на сломленного свекра. На изысканный, нетронутый ужин.
— Пойдемте домой, Аня, — тихо сказала она. — Здесь нам больше нечего делать.
И они ушли, оставив за собой дом, где царил не запах еды, а смрад окончательного и бесповоротного поражения. Цена слов, брошенных с высокомерием, оказалась неподъемной. И платить по счетам предстояло очень долго.
Месяц спустя осенний город утопал в золоте и багрянце. Прошло достаточно времени, чтобы суета и пыль от разыгравшейся драмы улеглись, обнажив новый, более устойчивый ландшафт отношений.
Свадьба Анны и Максима состоялась. Не в «Элегии» и не в каком-либо другом пафосном месте из списка Тамары Степановны. Они обвенчались в небольшой, уютной церкви на окраине города, а потом отпраздновали это в стильном лофте с видом на реку, куда пригласили только самых близких друзей и родных. Со стороны жениха был только Сергей Петрович, тихий и немного потерянный, но искренне улыбающийся. Платье у Анны было простым, из струящегося шелка, без кринолинов и стразов, но в нем она выглядела как королева. Максим не сводил с нее глаз, и его рука почти все время касалась ее руки, ее талии, как будто он боялся, что это сновидение рассеется.
Ольга сидела в первом ряду. На ней было то самое темно-синее платье и брошь. Рядом, соблюдая дистанцию в полметра, но все же рядом, сидел Андрей Демидов. Он пришел ненадолго, как и обещал, — только на церемонию. Он смотрел, как его дочь, сияющая, произносит vows, и его суровое лицо смягчалось. После венчания он подошел, поцеловал Анну в лоб, пожал руку Максиму, что-то тихо сказал ему на ухо, от чего молодой человек серьезно кивнул. Потом он задержал взгляд на Ольге.
— Спасибо, что позволила прийти, — сказал он ей тихо.
— Это был ее выбор, — ответила Ольга. — Не мой.
— Она похожа на тебя. Сильная, — он сделал паузу. — Как ты… живешь?
— По-прежнему. Работаю. Читаю. Живу. Ты не должен беспокоиться.
— Привычка, — он слабо улыбнулся, и в этой улыбке было что-то почти человеческое. — Если что… ты знаешь.
— Знаю. Но не будет. Все кончено.
Он кивнул, еще раз посмотрел на дочь и удалился, растворившись в толпе гостей так же незаметно, как и появился. Его присутствие было кратким, но значимым. Оно стало финальной точкой в той старой истории и молчаливой гарантией для новой.
Молодые сняли небольшую, но светлую квартиру в новом районе. Без помощи родителей Максима. Он, используя свое образование и наработав связи, нашел позицию в одной крупной международной компании. Это была его личная победа, его выход из-под крыла семейного бизнеса, который теперь ассоциировался у него только с гнетущей атмосферой материнского контроля. Анна продолжила занятия дизайном, начала получать первые заказы. Их жизнь была наполнена обычными заботами: ипотека, ремонт, планирование отпуска. И они были счастливы этой обычностью.
В доме Тамары Степановны теперь царила иная тишина. Не та, что бывает перед бурей, а густая, беспросветная, как в гробу. Сергей Петрович, после той памятной ночи, подал на развод. Для всех, кто знал эту пару, это стало шоком большим, чем вся история с Демидовым. Молчаливый, терпеливый Сергей, выдержавший тридцать лет брака, оказался способен на один, но решительный поступок.
— Я устал, Тамара, — сказал он ей утром после ужина, за которым случилось немое представление. Он говорил спокойно, упаковывая чемодан в кабинете. — Я устал быть тенью, соучастником и вечным оправдателем. Я молчал, пока ты строила из себя королеву. Я молчал, когда ты начала крушить жизнь сыну. Я даже молчал, когда этот человек пришел в мой дом и показал мне, кем мы стали в его глазах. Нищими духом. Дальше молчать не могу. Прощай.
Он ушел к своей сестре. Развод проходил тихо, без дележа имущества. Он оставил ей почти все, забрав только свою машину и сбережения с личного счета. Ему была нужна не вещь, а свобода.
Тамара Степановна осталась одна в огромном, пустом доме. Ее власть, которая держалась на деньгах, статусе и страхе окружающих, испарилась. Сын не звонил. Муж ушел. В обществе, где она когда-то царила, поползли странные слухи — о том, что их фирма чуть не попала под раздачу могущественных сил, что Максим ушел из-за невыносимой атмосферы дома. Ее перестали приглашать на важные мероприятия. Она стала изгоем в своем же мирке.
Однажды, в один из таких бесконечно тихих вечеров, когда свет от торшера отбрасывал на стену лишь одинокую тень, она набрала номер Ольги. Руки дрожали. Она не знала, зачем звонит. Может, чтобы в сотый раз извиниться. Может, чтобы услышать хоть какой-то человеческий голос, даже голос того, кого она презирала. Может, в тайной надежде, что Ольга, как победитель, проявит великодушие и даст ей какую-то… инструкцию, как жить дальше.
Телефон взяли на третьем гудке.
— Алло, — спокойный, ровный голос Ольги. Все тот же.
— Ольга Владимировна… это… это Тамара, — она выпалила, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.
На том конце короткая пауза.
— Здравствуйте, Тамара Степановна.
— Я… я просто хотела… узнать, как вы… как Анечка… — она бессвязно бормотала.
— У нас все хорошо, спасибо. Анна с Максимом уехали в короткое свадебное путешествие. Все прекрасно.
— Ах, вот как… это хорошо… — в голосе Тамары послышалась жалостливая, страдальческая нотка, приглашение к сочувствию. — А я тут… одна… Сергей ушел, представьте…
Ольга не перебивала. Она молчала, давая ей выговориться. И в этом молчании не было ни злорадства, ни участия. Была лишь нейтральная, вежливая дистанция.
Тамара говорила еще минуту о своем одиночестве, о пустом доме, о несправедливости жизни. Она ждала утешения. Хоть крупицы.
И тогда Ольга, не повышая голоса, произнесла то, что стало для Тамары окончательным приговором и главным уроком, который она, возможно, так и не поймет.
— Тамара Степановна, — сказала Ольга. — У каждого своя жизнь. Свои выборы и их последствия. Вы сделали свои. Теперь живите с ними. Живите своей жизнью. И дайте жить другим. Прощайте.
Раздались короткие гудки. Ольга не стала слушать оправданий, жалоб или новых извинений. Она положила старомодную телефонную трубку на рычаг аппарата, стоявшего на тумбочке в ее гостиной. На улице начинался мелкий, моросящий дождь. Она подошла к окну, обняла себя за плечи и смотрела, как капли стекают по стеклу, растворяя в себе отражения уличных фонарей.
Она думала не о Тамаре. Она думала о дочери, которая сейчас, наверное, смеется где-то под южным солнцем. Думала о том странном спокойствии, которое наконец наступило после всех этих бурь. Прошлое, наконец, перестало быть угрозой. Оно стало просто фактом, частью истории, которая больше не имела власти над ней. Андрей выполнил свою роль сторожа и ушел. Анна знала правду и приняла ее. А она… она вернулась к своим книгам, к тишине библиотечных залов, к вечернему чаю в одиночестве.
И это был ее выбор. Не вынужденное бегство, как раньше, а осознанное, свободное предпочтение. Она могла бы сейчас вращаться в самом центре светской жизни, быть матерью невесты олигарха, иметь все, что так lusted после Тамара Степановна. Но она выбрала это — тишину, простоту, самостоятельность.
Она повернулась от окна, и ее взгляд упал на фотографию в простой деревянной рамке: она и маленькая Аня, лет пяти, на пикнике в лесу. Обе смеются, в волосах у обеих — одуванчики. Никаких бриллиантов, никаких замков на заднем плане. Только трава, солнце и счастье.
Ольга улыбнулась. Потом подошла к книжной полке, взяла с нее томик Бродского, раскрыла на давно знакомой странице, села в свое кресло и включила настольную лампу, теплый свет которой выхватывал из темноты лишь круг стола, книгу и ее руки.
В голове звучали ее же слова, сказанные Тамаре, но теперь они обрели для нее самой окончательный, глубочайший смысл. Слова, которые стали эпиграфом ко всей ее жизни, прожитой после побега из золотой клетки. Слова, которые она никогда не произнесет вслух, но которые отныне будут ее тихим credo:
«Бедность — это не про деньги. Бедность — это про душу. А я свою давно разбогатила».
За окном шелестел дождь, смывая пыль с асфальта и с прошлого. В комнате было тихо, уютно и цельно. История закончилась. Началась просто жизнь. Та самая, обычная и настоящая, которую она когда-то выбрала и которую теперь, пройдя через все испытания, могла назвать своей без тени сомнения.