— Ты и кофемашину заберёшь?
— Я ничего тебе не оставлю! Эту кофемашину покупал Я! На МОЮ премию! — голос Артёма пробил тишину квартиры, резкий и сухой, как хруст ломающейся ветки.
Звук этот, казалось, навсегда разрезал пополам прежнюю, привычную реальность. За окном, в промозглом октябрьском воздухе, пламенели клёны. Их листья — словно капли застывшей меди, отсветы недавнего, такого тёплого сентября — бешено метались в порывах ветра, создавая жутковато-живописный контраст с унылым хаосом, царившим в гостиной.
Каждый порыв швырял в стекло пригоршни багрянца и золота, словно природа, не в силах сдержать свою неистовую, прощальную красоту, выплёскивала ее наружу, пока внутри двух людей происходило медленное, уродливое увядание.
Воздух в комнате был густым и спёртым, пахнущим пылью с антресолей, куда Артём залезал за своими коробками. Солнце, бледное и безвольное, пробивалось сквозь листву, отбрасывая на паркет и стены трепетные, беспокойные тени — последние отсветы уходящего дня, который Катя запомнит навсегда.
— Как скажешь, — выдавила из себя Катя, стиснув зубы до боли.
Она чувствовала, как холодная, свинцовая тяжесть опускается от самого горла к животу, замораживая все на своём пути. Ее собственный голос прозвучал чужим, плоским, доносившимся будто из-за толстого стекла аквариума, в котором она вдруг оказалась.
Катя стояла посреди гостиной, у дивана, на котором они вчера вечером смотрели сериал, смеялись, и его рука лежала у нее на плече. Теперь на диване лежал его раскрытый дорожный чемодан, чёрный, с кодовым замком, который она никогда не знала. «Для важных командировок», — говорил он. Видимо, эта командировка оказалась самой важной.
— Да, и ультразвуковой увлажнитель, и блендер профессиональный! И настольную лампу из Барселоны! — продолжал Артём, яростно сгребая вещи в сумки.
Он двигался по квартире резкими, отрывистыми движениями, как робот, запрограммированный на изъятие. Его профиль, такой любимый, знакомый до каждой морщинки у глаз, когда он смеялся, сейчас казался высеченным из гранита: жёсткий подбородок, сжатые губы, брови, сведённые в одну гневную черту. Он не смотрел на нее. Его взгляд скользил по вещам, оценивая, взвешивая, приписывая.
Внешне Катя была статуей — прямая, почти неестественно прямая спина, неподвижное, застывшее лицо, руки, тяжело висящие по бокам. Но внутри бушевал ураган, сравнимый с тем, что крушил за окном последние листья. Каждая его фраза была как удар хлыста по обожжённым нервам. Она слышала глухой, неровный стук собственного сердца где-то в висках, в горле, а в груди будто вырастала ледяная, колючая глыба, сковывая дыхание, не давая сделать полный вдох.
«Неужели все это было? — стучала в висках навязчивая, безумная мысль. – Наши планы на ремонт балкона под зимний сад, наши мечты о даче с собакой, о путешествии на Шри-Ланку следующей зимой? Всё теперь измеряется ценником на кухонной технике и сувенирах? Вся наша любовь, наши три года, уместились в этот чёрный чемодан и два рюкзака?»
Артём методично, как прокурор на суде, продолжал перечислять «свои» вещи, включая подаренную его тётей хрустальную вазу для фруктов — безвкусную, которую Катя терпеть не могла, но держала на видном месте из уважения к его родне.
Потом Артём подошёл к книжной полке и начал выуживать свои книги по юриспруденции и исторические романы в твёрдых переплётах. Делал он это нарочито шумно. Катя следила за его движениями взглядом, в котором уже не было ни боли, ни удивления, лишь пустота, нарастающая с каждой секундой. Потом он направился на кухню. Катя машинально пошла за ним, остановившись в дверном проёме.
Артём распахнул холодильник. Белый свет лизнул его решительное лицо. Он замер на секунду, его взгляд пробежал по полкам. Йогурты, остатки вчерашней пасты, яйца, зелень. Затем его рука уверенно потянулась к верхней полке, где лежал кусок хорошего пармезана, купленного ими в субботу в фермерском магазине у метро. Они собирались есть сыр с фруктами и вином в пятницу.
Артём взял сыр, нашёл в ящике стола пищевую плёнку и с каменным, сосредоточенным лицом, с каким, должно быть, составлял важные договоры, аккуратно завернул его. Жёлтый брусок сыра исчез в глубине серого походного рюкзака.
В этот момент в Кате столкнулись и смешались все чувства. Дикая, слепая ярость, граничащая с желанием схватить вазу и швырнуть ему вслед, чтобы она разбилась о его идеально подстриженный затылок. И одновременно — оглушающее, парализующее недоумение, от которого звенело в ушах.
Кате казалось, что она стала зрителем самой дешёвой мелодрамы, только она не могла переключить канал, встать и уйти. Она была и зрителем, прикованным к экрану в ужасе, и главной героиней этой нелепой, жестокой пьесы, режиссёр которой внезапно потерял рассудок и решил устроить финальную сцену в жанре чёрной комедии.
Последними в рюкзак полетели зарядные устройства, выдернутые из розеток, керамическая кружка с надписью «Я тебя люблю» (её подарила Катя), наушники. Артём натянул куртку, оглядел квартиру одним быстрым, оценивающим взглядом — не забыл ли чего. Его взгляд скользнул по Кате, но не встретился с ее глазами. Он словно увидел просто предмет, часть интерьера, который не входил в список его имущества.
— Ключи, — сказал он отрывисто, положив связку на консоль в прихожей. Звякнули. — Твои. Счета за коммуналку, кстати, тоже твои с этого месяца. Удачи.
Он взял чемодан, накинул рюкзак на плечо, открыл дверь. Холодный поток осеннего воздуха ворвался в прихожую, принеся с собой запах мокрой листвы и городской сырости. Дверь захлопнулась. Не хлопнула, не грохнула — именно захлопнулась. Чётко, окончательно, с тихим щелчком замка. Это был звук конца их совместной жизни.
И тогда лёд внутри Кати треснул, раскололся на тысячи острых осколков, которые вот сейчас разорвут ее изнутри. Она не закричала. Не зарыдала. Она просто перестала дышать. Воздух вырвался из лёгких одним коротким, судорожным всхлипом. Ноги подкосились, и она медленно, как в замедленной съёмке, сползла по стене на холодный кафель прихожей. Тот самый кафель, который они выбирали вместе, споря о размере плитки. «Надо практично, Кать, чтобы мыть легко», — говорил он.
Тело выло само по себе, сотрясаясь от беззвучных, надрывных спазмов. Слезы текли ручьями, но звука не было, только прерывистые, хриплые вздохи. Она обхватила колени руками, вжалась в угол, пытаясь стать меньше, исчезнуть. Сдержаться при нем, не упасть на колени, не умолять, не кричать — это было её принципом. Победа гордости над любовью.
Катя не представляла, сколько прошло времени. Внутри неё была только чёрная, бездонная яма, куда проваливались все смыслы, все «завтра», все «мы».
За окном багряные вспышки клёнов постепенно гасли, растворяясь в наступающих сумерках. Тени в прихожей удлинялись, сливались в одну сплошную темноту. Холод от пола проникал сквозь джинсы, но Катя его не чувствовала. Она чувствовала только эту всепоглощающую пустоту, в которой звенела одна мысль: «Как жить дальше?» Не «почему», не «за что» — а просто «как».
Ее взгляд упал на телефон, валявшийся рядом на полу. Она потянулась к нему дрожащими, одеревеневшими пальцами коснулась экрана. Экран ожил, показав заставку — их совместное фото с озера в Карелии, на берегу которого он сделал предложение.
Катя зажмурилась от воспоминаний, её пальцы сами нашли нужный контакт в избранном. «Лера». Она нажала кнопку вызова и поднесла аппарат к уху.
Гудки. Один. Два. Пять.
— Алло? Катя, что-то случилось? Ты чего так поздно звонишь? — встревоженный голос подруги прозвучал как голос из другого, нормального мира.
— Лера… — только и смогла выдохнуть Катя, и этот единственный слог, сорвавшийся с губ, был полон такой безысходности, что, кажется, не требовал объяснений.
В трубке послышался резкий вдох, звук захлопывающейся двери, бряцание ключей.
— Я всё поняла. Жди. Я уже еду.