Город за окном жил своей вечерней жизнью — мигали неоновые вывески, тянулись вереницы фар. Анна, уставшая после восьмичасового марафона с клиентами, наконец-то выдохнула, готовя ужин на одного. В квартире пахло оливковым маслом и тишиной. Именно в этот момент, когда она потянулась за чашкой, на экране телефона вспыхнуло незнакомое имя: «Сергей Иванов». Городской код был знаком — родной, забытый, вызывавший тревожный комок в горле.
— Алло? — голос прозвучал натянуто.
— Анна Лиодоровна? С вами говорит участковый уполномоченный Иванов, город Зареченск. Прошу прощения за беспокойство.
Ложка выпала из руки, глухо звякнув о кафель. Мир сузился до хрипловатого баритона в трубке.
— Ваша мать, Лидия Петровна, сегодня днем была обнаружена соседкой в бессознательном состоянии на полу в кухне. Скорая забрала её в районную больницу. Состояние стабильное сейчас, обезвоживание, сильная слабость. Электричество в доме, насколько я понял, отключено за долги. Проблемы с продуктами. Вам как ближайшей родственнице нужно срочно принять решение.
Слова «обезвоживание», «отключено», «бессознательное» бились в висках, как молотки. Анна медленно опустилась на табурет.
— Я… Я не понимаю. Я регулярно перевожу ей деньги. Каждые две недели. Она не должна была нуждаться.
Участковый сделал паузу, и в этой паузе была вся бездна невысказанного.
— Лидия Петровна, когда пришла в себя, подтвердила про переводы. Но говорила, что наличные у неё «помогают хранить». Детали вам лучше выяснять на месте. Нам нужен кто-то из семьи. Вторая дочь, Марина Викторовна, на звонки не отвечает уже сутки.
Горячая волна стыда и ярости накатила на Анну. Она сжимала телефон так, что пальцы побелели.
— Спасибо. Я всё поняла. Я выеду завтра утром.
Она положила трубку и несколько минут просто смотрела в стену, где висела яркая абстракция — островок её успешной, далекой от всего этого жизни. Потом её пальцы сами набрали знакомый номер.
Трубку взяли после пятого гудка.
— Ань? Что случилось? — голос сестры звучал сонно и раздраженно.
— С мамой случилось. Её в больницу забрали. Участковый звонил. Отключили свет, есть нечего. Ты что же там вообще?!
На другом конце провода повисло тягучее, давящее молчание.
— Ну и что ты кричишь? — наконец отозвалась Марина, и в её тоне уже не было сонливости, а лишь оборонительная колючесть. — Я же не телепат. Последний раз она мне жаловалась, что с котлом проблемы, я Серёгу отправила, он всё починил. А по поводу еды… Сама знаешь, какая она. Гордая. Денег твоих не принимает, говорит, у Анны своей семьи нет, пусть копит.
Это была ложь. Голая и наглая. Анна знала это по какой-то животной интуиции. Мать никогда не отказывалась от денег, всегда благодарила смущенно и многословно.
— Она мне только что сказала через участкового, что принимала, Марин! Но кто-то их «хранил»!
— Ну вот видишь, хранила! А теперь обвиняешь меня? — голос сестры взвился до визгливых нот. — У меня своих проблем выше крыши! Два кредита, дети, у Данилки с английским полный провал, репетитор стоит как крыло от самолета! А ты там в своей столице… Ты когда вообще последний раз её живьём видела? Год назад? Больше?
Этот удар пришелся в самую больную точку. Чувство вины, кислое и привычное, зашевелилось внутри.
— Не в этом дело, — тише сказала Анна. — Она в больнице. Одна. Мне завтра выезжать. Будь там.
— Посмотрю по времени, — холодно отрезала Марина. — Серёга на вахте, детей не с кем оставить. Разбирайся уж, раз такая беспокойная вышла.
Щелчок в трубке. Анна опустила руку с телефоном. Тишина в квартире теперь казалась враждебной. Она подошла к окну. Где-то там, в трехстах километрах, в покосившемся домике на окраине Зареченска, её мать лежала на больничной койке. А она, Анна, дочь, которая «преуспела», покупала дорогой чай и думала, что откупается регулярными переводами.
Она открыла приложение банка. Последний перевод был недельной давности. Деньги были сняты в банкомате в Зареченске в тот же день. Значит, карта у кого-то на руках.
«Хранят», — с горькой усмешкой подумала она.
В тот вечер Анна не стала готовить ужин. Она купила билет на первую электричку и начала судорожно собирать сумку, бросая в нее теплые вещи, лекарства из своей аптечки, пачку денег из сейфа. Мысли путались, но одно было ясно и твердо: она опоздала. Но теперь она должна была все исправить.
Последнее, что она увидела перед сном, глядя в потолок, было лицо сестры — не настоящее, а какое-то выхолощенное и жестокое, каким оно прозвучало в телефоне.
«Билет был куплен на завтра. Я ещё не знала, что эта поездка разорвёт нашу семью навсегда».
Она выключила свет, но сон не шёл. В ушах стоял голос участкового: «Помогают хранить». И тишина в трубке после слов сестры. Тишина, которая была громче любого скандала.
Утренний поезд в Зареченск был прокурен и стар. Анна провела всю четырехчасовую дорогу, прижавшись лбом к холодному стеклу, сквозь которое плыли хмурые, засыпающие ноябрьские поля. В ушах всё ещё стоял визгливый голос сестры. В голове роились обрывки мыслей, каждый из которых вел к одному — к чувству вины, такому тяжелому и осязаемому, будто она везла его с собой в чемодане.
Город встретил ее знакомым запахом угольной пыли и влажного асфальта. Такси довезло от вокзала до больницы — унылого кирпичного здания советской постройки с облезлыми стенами. Внутри пахло хлоркой, вареной капустой и временем. Анна, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, прошла по длинному коридору с выщербленным линолеумом к посту дежурной медсестры.
— Лидия Петровна Семёнова? Палата 307, третья справа, — отрубила сестра в оргстекле, даже не подняв глаз от журнала. — Только не шумите, больные отдыхают.
Дверь в палату была приоткрыта. Анна заглянула внутрь. В сером свете из грязного окна на койке у стены лежала маленькая, почти невесомая фигура. Мать. Она показалась такой хрупкой, что дыхание у Анны перехватило. Лицо было восковым, испещренным сетью морщин, казавшихся сейчас глубокими, как трещины. Она спала, дыша неглубоко и часто.
Анна тихо вошла, приставила сумку к стене и опустилась на табуретку рядом. Только теперь она позволила себе разглядеть детали: тонкие, почти прозрачные руки с выступающими суставами на одеяле; знакомую, но до дыр заношенную домашнюю кофту; сухие, потрескавшиеся губы. Она машинально взяла со тумбочки пластиковый стакан с водой и ватную палочку, стала осторожно смачивать матери губы.
Лидия Петровна зашевелилась, её веки дрогнули и медленно открылись. Несколько секунд её взгляд, мутный от слабости и лекарств, блуждал по потолку. Потом остановился на Анне. И в этих глазах, всегда таких живых и острых, что-то дрогнуло. Не сразу пришло узнавание, будто сознание медленно пробивалось сквозь толщу беспамятства.
— Аннушка? — голос был шепотом, сиплым от долгого молчания. — Это… ты?
— Я, мама. Я приехала. Все хорошо, — Анна сглотнула комок в горле, пытаясь улыбнуться. Её рука сама потянулась и накрыла материну ладонь. Кожа была сухой и шершавой, как бумага.
— Зачем ты? Работу бросила… — мать попыталась приподняться, но сил не хватило. Её глаза наполнились не то тревогой, не то стыдом.
— Молчи, мама. Все в порядке. Я теперь здесь. Доктор говорил, что нужно окрепнуть, и тебя выпишут. Домой.
При слове «домой» взгляд Лидии Петровны метнулся в сторону, на подоконник, и в нём мелькнул животный, неосознанный страх. Этот взгляд резанул Анну острее любого слова.
Вечером, после долгих уговоров и бумажной волокиты, Анну отпустили из больницы, пообещав, что завтра матери станет лучше и её можно будет забрать. Она взяла у участкового ключи и пошла по темным, плохо освещенным улицам к отчему дому.
Дом, в котором она выросла, стоял в конце улицы, упираясь покосившимся забором в пустырь. Он всегда был скромным, но ухоженным. Теперь же он производил впечатление заброшенной развалины. Облупившаяся краска, треснувшее стекло в окне кухни, заколоченное фанерой, прогнившие ступеньки крыльца. Сердце сжалось с новой силой.
Ключ с трудом повернулся в ржавом замке. Дверь со скрипом отворилась, и на Анну пахнуло затхлостью, плесенью и чем-то кислым — запахом немытой посуды, пыли и безнадежности.
Она зажгла свет. Лампочка, одна на всю прихожую, мигнула и загорелась тусклым желтым светом, выхватывая из мрака убогую реальность. Ободранные обои, протертый до дыр коврик, на вешалке — одинокий, выцветший платок матери. Анна прошла на кухню. Там был полный разгром. Гора немытой посуды в раковине, пустые консервные банки на столе, хлебные крошки. На полу — темное пятно, то самое место, где её нашли. Холодильник, с вынутой из розетки вилкой, стоял распахнутый. Внутри — пусто. Совершенная, зияющая пустота. Лишь на верхней полке валялась забытая пачка соли да кусок засохшего, заплесневевшего сыра в полиэтилене.
Анна закрыла глаза. «Я регулярно перевожу деньги». Её собственные слова теперь звучали как страшное, лицемерное оправдание. Она открыла кран. Вода не пошла. Отключена. Она попробовала включить конфорку электроплиты — мертво. Участковый был прав.
Стиснув зубы, она начала осмотр. Нужно было понять, что можно спасти, привести в порядок до завтра. В спальне матери, в комоде, среди аккуратно сложенного белья, её рука наткнулась на старую шкатулку из-под конфет. Анна машинально открыла её. Сверху лежали их с Мариной детские фотографии, письма от отца с армейской службы, какие-то справки. И под этим слоем памяти — стопка свежих, хрустящих бумаг.
Это были выписки из сберкнижки. Не той, на которую Анна переводила деньги, а другой. Анна взяла верхний лист. Глаза с трудом фокусировались на цифрах. Остаток: 2 450 000 рублей. Дата последней операции — три месяца назад.
У неё закружилась голова. Она опустилась на жесткий матрас. Два с половиной миллиона. Откуда? Мать всю жизнь проработала библиотекарем, пенсия у неё была более чем скромная. Отец умер давно, наследства не оставил. Это были не её деньги. Или… были?
Внезапный скрип калитки на улице заставил её вздрогнуть. Она подошла к окну, осторожно раздвинула занавеску. Во двор, озаренный тусклым светом от фонаря на столбе, уверенной, хозяйственной походкой входил мужчина. Высокий, плотный, в спортивной куртке. Сергей. Зять. Муж Марины.
Он даже не посмотрел по сторонам, будто был здесь вчера. Шел прямо к крыльцу, к двери. Его рука потянулась к карману — доставать ключ.
В ту же секунду в кармане у Анны завибрировал телефон. Она посмотрела на экран. «Марина».
Она не стала поднимать трубку. Она смотрела, как фигура Сергея замерла у двери, как он, видимо, услышав звонок изнутри, наклонился, пытаясь заглянуть в окно. Его лицо, освещенное снизу голубоватым светом экрана его же телефона, показалось Анне чужим и решительным.
Телефон замолк. Через секунду пришло сообщение: «Ань, ты в доме? Серёга хочет кое-какие инструменты забрать, свои, забытые. Открой».
Анна не двигалась. Она стояла в темноте, за занавеской, сжимая в одной руке выписку со странными деньгами, а в другой — телефон с наглой ложью сестры. Сергей постоял еще минуту, что-то пробормотал себе под нос, пнул ногой ступеньку и так же уверенно, как пришел, развернулся и ушел за калитку.
Только когда его фигура растворилась в темноте, Анна выдохнула. Она медленно отодвинулась от окна и снова посмотрела на цифры в выписке.
«Моё. Про запас. Не трогай их», — будто бы эхом прозвучал в голове голос матери, который она еще не слышала, но уже предчувствовала.
Тишина в доме стала гулкой и многослойной. В ней было теперь не только запустение, но и тайна. И страх. Не ее страх. Страх матери, которая что-то прятала. От всех.
В тот вечер, услышав скрип калитки, я выглянула в окно. Это был Сергей. Он шёл к нашему дому с такой деловитой уверенностью, будто это его собственность. А я стояла в темноте, понимая, что пропасть, в которую свалилась мама, оказалась гораздо глубже и страшнее, чем я могла предположить. И мы обе, кажется, уже стояли на самом её краю.
Следующий день был потрачен на беготню. Анна, движимая лихорадочной решимостью, подключила воду, внесла оплату за свет, заказала уголь для полуразвалившегося котла. Она сметала паутину, выносила хлам, отдраивала годами немытые полы, пытаясь физическим трудом заглушить нарастающую тревогу. Но мысли возвращались к выписке, спрятанной на дне её сумки. Два с половиной миллиона. Молчание матери. Визит Сергея.
К обеду в доме стало чище, теплее и даже немного уютнее, если можно так сказать об этом призрачном жилище. Анна сварила на новой переносной плитке бульон, чтобы везти матери в больницу. Именно в этот момент, когда запах еды начал перебивать затхлость, во дворе резко затормозила машина — не новая иномарка Сергея, а старенькая, помятая «Тойота» Марины.
Анна замерла с половником в руке. Она мысленно готовилась к этому разговору, но теперь, услышав за дверью голоса — высокий, нервный голос сестры и низкое, ворчливое бормотание Сергея, — её ладони стали влажными.
Дверь не постучали. Ключ щелкнул в замке, и они вошли, как хозяева. Марина остановилась на пороге, окидывая взглядом прибранную прихожую. Её лицо, когда-то миловидное, теперь казалось одутловатым и невыспавшимся. В глазах — привычная усталость и мгновенно вспыхнувшее раздражение.
— Ну, навела тут блеск, — произнесла она без приветствия, снимая дешевую куртку на синтепоне. — Теперь, глядишь, и сама захочешь пожить. На свежем воздухе.
Сергей, пройдя за ней, лишь кивнул Анне, не глядя в глаза, и прошел в комнату, будто проверяя, всё ли на месте.
— Здравствуй, Марина. Присаживайся, — с усилием сохраняя спокойствие, сказала Анна. — Как мама? Ты её сегодня навещала?
Марина фыркнула, опускаясь на стул у кухонного стола.
— А ты что, сама не сходила? Решила тут генеральным уборством заняться? Она в порядке, ей уже лучше. Завтра, говорят, выпишут. — Она потянулась к пачке сигарет в кармане, но, поймав взгляд Анны на чистом столе, передумала. — Так-то я к тебе по делу. Надо обсудить, что с мамой дальше делать.
— Что обсуждать? — Анна поставила кастрюлю с огня. — Я забираю её завтра сюда. Пока она не окрепнет. Потом будем решать.
— Решать? — Марина искаженно усмехнулась. — Ты что, тут насовсем? Через неделю тебя ветром в столицу сдует обратно к твоим дизайнам. А я тут опять одна со всем этим… добром. Она же беспомощная, Анна! В доме одной нельзя! Ты вчера видела, во что она его превратила? В помойку!
Анна медленно повернулась к сестре, опершись о край мойки.
— Марин, а почему в доме не было света и воды? Почему в холодильнике пусто? Я же перевожу деньги. Каждые две недели. На карту. Где эти деньги, Марина?
Тишина повисла густая, звенящая. Марина покраснела, её глаза сузились.
— Вот всегда так! Прискачешь, наведёшь шороху и сразу в обвинения! А ты в курсе, сколько лекарства стоят? Сколько угля нужно? А вызов сантехника, когда трубу прорвало? Это всё на мои плечи свалилось! Твои переводы — это капля в море! Мы с Сергеем вбухивали сюда свои, последние!
Из комнаты вышел Сергей. Он встал рядом с женой, положил тяжёлую руку ей на плечо. Его присутствие, кажется, придало Марине уверенности.
— Верно говорит, — вступил он грубым, безапелляционным тоном. — Ты там в своих пафосных конторах не в курсе, как жизнь тут идёт. Всё дорожает. А старухе нужно внимание, уход. Марина тут без выходных, как сиделка. А твои деньги… — он пренебрежительно махнул рукой, — они так, на мелкие расходы. Мы её, можно сказать, содержали.
Ложь лилась так легко и естественно, что у Анны перехватило дыхание от наглости. Она вспомнила пустой холодильник, вынутую вилку, пятно на полу.
— Содержали? — её голос дрогнул от сдерживаемой ярости. — До больницы и голодного обморока? Карта мамина, Марина. Деньги снимались в день перевода. Каждый раз. В банкомате на центральной. Кто их снимал? Она сама, в полуобморочном состоянии, через всё село шла? Или ты ей «помогала хранить»?
Марина вскочила со стула, её лицо исказила злоба.
— А ты кто такая, чтобы меня допрашивать?! Ты десять лет тут не жила! Мама мне всё доверяла! Она сама просила! Она боялась, что потеряет карту! А ты… ты вообще какое право имеешь? Приехала на два дня, хорошая дочка, теперь будешь учить меня жить?!
— Я имею право, потому что я её дочь! И потому что я не обкрадывала собственную мать! — крикнула Анна, теряя контроль.
— Обкрадывала?! — взвизгнула Марина. — Да я ей последнее отрывала! В то время как ты в столице карьеру строила и жизнь устраивала! У тебя даже семьи нормальной нет, только кошки и твои дурацкие картины! Может, ты на неё давила, чтобы она тебе больше оставила? Она же в последнее время вся в себе, молчит… Может, это ты её до инфаркта довела своими расспросами?
Сергей шагнул вперед, его крупная фигура заполнила пространство кухни.
— Хватит орать, — рявкнул он, глядя на Анну. — Ты тут на недельку прискакала, а мы тут горбатимся годами. Не учи нас жить. Старухе всё равно уже ничего не нужно, а нам детей растить. Ей здесь одной не справиться. Реальный выход один — дом продаём, на эти деньги хороший пансионат ей находим, а остальное… остальное справедливо делим. Как родные люди.
В его глазах не было ни капли сомнения. Он уже всё решил. Продать. Поделить. Сбыть с рук.
Анна смотрела на них — на разъярённую, ослеплённую обидой и жадностью сестру и на её наглого, циничного мужа. Они стояли единым фронтом. Против матери. И против неё.
— Ничего вы не продадите и ничего не поделите, — тихо, но очень чётко сказала Анна. — Это мамин дом. И её решение, где жить. Ваш «уход» я видела. Теперь буду ухаживать я.
— Ага, конечно! — язвительно бросила Марина, хватая свою куртку. — Посмотрю я на это! Ты не представляешь, что тебя ждёт! Удачи тебе, героиня! Серёг, поехали. Незачем тут воздух сотрясать.
Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью. Сергей ещё секунду постоял, испытующе глядя на Анну, затем кивнул в сторону спальни.
— Кстати, инструменты мои старые в сарае. Заберу как-нибудь. Береги мамашу. Смотри, не довези до больницы.
И он вышел вслед за женой. Через окно Анна видела, как он что-то активно говорил Марине, жестикулируя, та трясла головой. Потом они сели в машину и уехали, выбросив из-под колёс комки грязи.
Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Анна опустилась на стул, её трясло мелкой дрожью. В ушах звенело: «Старухе всё равно уже ничего не нужно». «Ты её до инфаркта довела». «Продаём, делим».
Она сидела так, не знаю сколько, пока не услышала слабый шорох из спальни. Анна обернулась. В дверном проёме, шатаясь и держась за косяк, стояла Лидия Петровна. Её выписали досрочно? Или она… Анна вскочила, чтобы поддержать её.
— Мама! Ты как здесь? Тебя же завтра…
— Ушла, — прошептала мать, позволяя отвести себя к кровати. Её глаза были полы усталости и такого глубокого горя, что Анне стало физически больно. — Услышала, что Маринка приехала… побоялась… взяла такси.
Она опустила голову, и по её морщинистым щекам медленно поползли слёзы. Тихо, без рыданий. От этого зрелища сжалось всё внутри у Анны.
— Мама, прости меня, я…
— Не ты, дочка, — перебила её Лидия Петровна, с трудом выговаривая слова. — Это я… я всех обманывала. И тебя тоже.
Она подняла мокрое от слёз лицо и посмотрела на Анну прямым, ясным взглядом, в котором не осталось ни слабости, ни страха, только бесконечная усталость от долгой лжи.
— Аннушка, у меня есть квартира. Вернее, были деньги от неё. И я всё переписала на тебя. Ещё год назад.
Слова матери повисли в воздухе, казалось, изменив само его давление. «Переписала на тебя». Анна медленно опустилась на край кровати рядом, не отпуская её холодную руку. В голове пронеслись обрывки: выписка со счетом, наглые претензии Марины, визит Сергея. Теперь всё это складывалось в чудовищную, но ясную картину.
— Мама, что ты говоришь? Какую квартиру? Ты продала ту, в Обнинске? От тёти Кати? — Анна помнила эту историю. Давняя наследственная доля в «хрущёвке» в соседнем городе, о которой все, казалось, забыли.
Лидия Петровна кивнула, с трудом сглотнув. Анна поднялась, принесла стакан воды. Мать сделала несколько мелких глотков, и её взгляд стал собраннее, будто признание придало сил.
— Три года назад. Мне позвонили из агентства, нашли покупателя на мою долю. Деньги были… хорошие. Я никому не сказала. Положила в банк, под проценты. — Она замолчала, её пальцы нервно теребили край одеяла. — А потом… потом Маринка с Сергеем начали. Сначала намёками: «Одной тебе, мам, тяжело, дом старый, давай мы поможем, переоформим на нас, а ты уж тут пожизненно». Потом прямее: «Ты же всё равно нам оставишь, зачем тянуть, сейчас налоги меньше». А последний год… — её голос дрогнул, — они просто считали это уже своим. Сергей приходил, говорил, какие перестройки сделает, стену тут снесёт, окно расширит. Как в своём. А когда я деньги твои получала… Они забирали. Говорили: «Мы тебе всё нужное купим, ты не разберёшься, тебя обманут». И покупали. Дешёвую колбасу, макароны, крупу. Будто для собаки.
Анна слушала, и каждая фраза была как удар. Она представляла эту сцену: мать, маленькая, беспомощная, в своём доме, и этот здоровый, наглый мужчина, хозяйничающий в её жизни, в её кошельке.
— Почему ты мне не позвонила? Почему не сказала? — вырвалось у Анны, но в её тоне не было упрёка, только боль.
— А что ты могла сделать из Москвы? Приехать, поскандалить? А потом уедешь, а я с ними останусь. Они стали бы злее. И… я боялась, что ты… — мать потупила взгляд.
— Что я что?
— Что ты скажешь: «Дели всё поровну». По справедливости. — Лидия Петровна посмотрела на дочь, и в её глазах читалась бездонная усталость от жизни. — А я не хотела им поровну. Я не хотела им ничего. Потому что они уже всё взяли. Моё спокойствие. Моё достоинство. Они приходили в мой дом и смотрели на вещи, оценивая, сколько это будет стоить, когда меня не станет. Я это видела в их глазах.
Она вытерла ладонью щёку и потянулась к тумбочке. Дрожащей рукой достала из-под вязаной салфетки не конверт, а обычный пластиковый файл, потёртый на сгибах.
— Вот. Дарственная на дом и землю. Зарегистрирована. И завещание. На счёт в банке и всё прочее имущество. На тебя. Только на тебя. Я ходила к нотариусу в райцентр, на такси. Они не знают.
Анна взяла файл. Бумаги внутри казались нереальными. Юридические формулировки, печати, её имя, написанное в графе «одаряемый» и «наследник». Рука, выводившая подпись «Л.П. Семёнова», была неуверенной, старческой, но подпись нотариуса стояла чётко.
— Мама, они… они могут это оспорить. Суд. Они будут говорить, что ты была не в себе, что я на тебя влияла.
— Пусть пробуют, — неожиданно твёрдо сказала Лидия Петровна. — У меня справка от психиатра есть, из областной. Проходила комиссию для сделки. Всё в порядке. Я всё понимала. И сейчас понимаю. Я не хочу, чтобы они получили хоть рубль. Они не заслужили.
Анна листала документы. Огромная ответственность, страшная и тяжелая, ложилась ей на плечи. Это была не радость, не выигрыш. Это было поле битвы, которое мать тайком приготовила для неё.
— Что же теперь делать? — тихо спросила она, больше сама у себя.
— Тебе решать, дочка. Я… я всё сделала, что могла. Теперь мне всё равно. — Мать закрыла глаза, и её лицо снова обмякло, выдавая полное истощение.
Анна накрыла её одеялом, поправила подушку. Мать почти сразу погрузилась в неглубокий, тяжёлый сон. Анна же сидела рядом, держа в руках пластиковый файл. Она достала телефон. Поиск в интернете: «можно ли оспорить дарственную от пожилой матери», «обязательная доля наследства для детей», «признание недееспособным».
С каждой статьёй тревога росла. Да, шансы были. Особенно если Марина с Сергеем подадут в суд о признании матери недееспособной. Свидетели, соседи, которые видят её слабость после болезни. Давление. Потребуют психиатрическую экспертизу. Исход мог быть любым.
Она нашла контакты нотариуса, чья подпись стояла на документах. Было уже поздно, но она отправила краткий, сдержанный email с просьбой о срочной консультации. Потом, после минутного колебания, нашла в сети сайт адвокатской конторы из областного центра, которая специализировалась на наследственных спорах. Записала номер.
На следующее утро, убедившись, что мать спит и ей относительно хорошо, Анна вышла на крыльцо, чтобы позвонить. Утро было морозным и туманным. Её дыхание превращалось в клубы пара.
Первым делом она дозвонилась до нотариуса. Пожилая женщина с деловым, усталым голосом подтвердила: сделка совершена, Лидия Петровна проходила все необходимые проверки, в момент подписания была полностью дееспособна, настаивала на конфиденциальности. Но предупредила: если другие наследники подадут иск, придётся доказывать всё в суде. «Собирайте всё: чеки на лекарства, которые вы покупаете, показания врачей о её ясном сознании сейчас, любые доказательства давления с их стороны».
Затем звонок адвокату. Молодой, уверенный мужской голос выслушал краткое изложение сути.
— Ситуация стандартная, но нервная, — сказал адвокат, представившийся Артёмом. — Дарственная — сильный документ. Она вступила в силу в момент подписания и регистрации. Завещание на деньги тоже. Но да, их путь — признание дарителя недееспособным или доказательство того, что вы оказывали давление. Ваша задача — опередить. Доказать, что мать в ясном уме, что её решение осознанно. И, что очень важно, собрать любые доказательства противоправных действий сестры и её мужа: вымогательство, присвоение денег. Это дискредитирует их в суде. Вы на месте?
— Да, в доме матери.
— Хорошо. Первое: если есть возможность, организуйте видеообращение вашей матери с юристом или нотариусом, где она чётко, спокойно объяснит мотивы своего решения. Второе: никаких конфликтов с сестрой в одиночку. Все разговоры — только при свидетелях или, если законодательство вашего региона позволяет, с включенной диктофонной записью (с предупреждением о записи). Они будут давить, угрожать, провоцировать. Вы должны быть тихой крепостью.
Он сделал паузу.
— Готовьтесь, они уже в курсе. Такие вещи редко остаются абсолютно тайными. Либо кто-то в регпалате проболтался, либо они сами что-то заподозрили. Обычно после первого же официального запроса от их адвоката.
Анна поблагодарила и закончила разговор. Она стояла, прислонившись к холодной стене дома, и смотрела на пустырь. «Тихая крепость». Она чувствовала себя не крепостью, а последним оплотом, который вот-вот штурмом возьмут.
Вернувшись в дом, она увидела, что мать не спит. Та смотрела на неё с немым вопросом.
— Всё в порядке, мама. Я всё беру на себя. Ты правильно сделала.
— Прости меня, что втянула тебя в эту грязь, — прошептала Лидия Петровна. — Но я не могла отдать всё им. Они сожрут всё, выплюнут и пойдут дальше. И про меня забудут. Как про ненужную вещь, которой попользовались.
Анна села рядом, обняла её за хрупкие плечи.
— Ничего не бойся. Теперь я здесь.
Но в её голове уже звучали слова адвоката: «Они уже в курсе». Она посмотрела в окно, ожидая увидеть снова подъезжающую машину. Пока во дворе было пусто. Но это было затишье. Предгрозовая, звенящая тишина, в которой уже слышался отдалённый гул надвигающейся бури.
Мать сжала мою руку. «Прости, что втянула тебя. Но я не могла отдать всё им. Они сожрут всё и выбросят меня, как ненужную вещь.» Я молча кивала, глядя в окно. Закон был на нашей стороне. Но я уже понимала, что битва, в которую мы вступили, ведётся не по параграфам, а по самым тёмным закоулкам человеческой души. И противники мои были готовы идти до конца. Мне оставалось только приготовиться к тому же.
Тишина продержалась два дня. Два дня, в течение которых Анна пыталась наладить быт, а Лидия Петровна медленно, словно нехотя, возвращалась к жизни. Эти дни были обманчиво спокойными. Анна успела свозить мать к терапевту, закупить нормальные продукты, связаться с адвокатом Артёмом и договориться о видеофиксации показаний матери у нотариуса на следующей неделе. Она почти начала верить, что худшее позади, что Марина и Сергей, поняв бесперспективность борьбы, отступили.
Она ошиблась.
На третий день, ближе к вечеру, когда Анна вышла во двор, чтобы забрать дрова для котла, она услышала нарастающий гул двигателей. Не один, а несколько. По улице, поднимая сухую ноябрьскую грязь, катились две машины: помятая «Тойота» Марины и чёрный, брутальный внедорожник, за рулём которого угадывался Сергей. За ними, на почтительном расстоянии, плелась старенькая «девятка».
Сердце у Анны ушло в пятки. Она застыла с поленом в руках, понимая, что это не обычный визит. Это — демонстрация силы.
Машины резко остановились у калитки. Двери распахнулись. Первой выпрыгнула Марина. Её лицо было искажено такой неистовой злобой, что стало почти неузнаваемым. За ней тяжело вывалился Сергей, и с пассажирского сиденья внедорожника вышел их сын, Денис, двадцатилетний дылда с пустым, наглым взглядом. Из «девятки» вышла пожилая женщина в помятой куртке — тётя Шура, дальняя родственница со стороны отца, любившая выпить и посплетничать.
Они двинулись к калитке единой, мрачной толпой. Марина даже не пыталась открыть её — она с силой дёрнула на себя, и старый засов, дребезжа, поддался. Они вошли во двор. По улице, из-за заборов, уже показывались головы соседей. Шоу начиналось.
— Анна! Выйди! — пронзительно крикнула Марина, останавливаясь посреди двора. Её голос нёсся по всей улице. — Выйди и смотри всем в глаза, воровка!
Анна медленно опустила полено на поленницу. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, но внутри вдруг стало холодно и пусто. Страх сменился ледяной яростью. Она сделала шаг навстречу.
— Чего приехали, Марина? Снова инструменты забыли? — спросила она намеренно спокойно, останавливаясь в паре метров от сестры.
— Молчать! — взревел Сергей, выступая вперёд. — Где документы? Где мать? Что ты с ней сделала?
— Мама отдыхает в доме. После вашего последнего визита ей стало плохо. И говорите тише, если вам не всё равно.
— Ой, какая заботливая! — с истеричной ноткой в голосе выкрикнула Марина. — Всю жизнь ей на пятки наступала, карьеру строила, а теперь тут распоряжаешься! Ты что, маму в угол загнала? Заставила всё на тебя переписать? Мы уже знаем! Нам добрые люди всё сказали!
— Какие добрые люди? Что вы знаете? — Анна скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть увереннее, чем была.
— Знаем, что ты, пользуясь её болезнью, доведя её до ручки, вынудила подписать какую-то бумажку! — продолжала кричать Марина, обращаясь уже не столько к Анне, сколько к появившимся у калиток соседям. — Это мошенничество! Я родная дочь! Я здесь живу! А эта… эта приезжая на недельку всё у старой матери выманила!
Тётя Шура, пахнущая дешёвым одеколоном и небрежностью, кивнула, делая скорбное лицо.
— Видала я Лиду в прошлом месяце… Не в себе совсем была. Забывчивая, растерянная. Любой мог ей что угодно подсунуть.
Ложь была настолько чудовищной и беспардонной, что Анна на секунду онемела. Она посмотрела на соседей. На лицах читалось любопытство, некоторая жалость к Марине, привыкшей быть «здешней», и недоверие к ней, Анне, «столичной штучке».
— Вы с ума сошли, — тихо, но отчётливо произнесла Анна. — Никто ничего у мамы не выманивал. Она сама, будучи в здравом уме, приняла решение. Потому что устала от вашего «внимания». От того, что у неё карту опустошали, оставляя голодать в холодном доме.
— Врёшь! — закричал Денис, делая угрожающий шаг вперёд. — Бабушка нам всё сама отдавала! Мы ей помогали! А ты приехала и всё настрочила на себя!
Сергей положил тяжёлую руку на плечо племянника, но его взгляд, устремлённый на Анну, был полон холодной ненависти.
— Хватит трепаться. Вот что, Анна. Дело простое. Ты отказываешься от этих твоих бумажек. Пишешь отказ. Всё остаётся как было. Мама будет жить, а мы, как честные люди, будем за ней ухаживать. Или…
— Или что? — спросила Анна, глядя ему прямо в глаза.
— Или мы будем выяснять через суд. И выясним. У нас есть свидетели, — он кивнул на тётю Шуру. — Есть основания полагать, что мать не отдавала отчёта в действиях. Мы подадим на оспаривание и на признание её недееспособной. Суды долгие, нервные. Думаешь, мать выдержит? Думаешь, тебе хватит времени и денег мотаться сюда из Москвы на каждое заседание?
Это была не эмоциональная истерика, как у Марины. Это была холодная, расчётливая угроза. Они приехали не ссориться, а запугивать. И делали это принародно, чтобы сломить её сопротивление и заручиться «поддержкой общественности».
Марина, видя, что Анна молчит, добавила, уже чуть тише, но так, чтобы слышали соседи:
— Она же всегда тебя больше любила, Анна. Даже когда ты уехала. А я тут… Я рядом. И что в итоге? Ты её обобрала. Все видят, какая ты.
Из группы соседей раздался чей-то вздох, и женский голос произнёс:
— Да, Лидия Петровна всегда Марину хвалила, что та рядом… Странно как-то вышло…
Этот шёпот, полный ложного сочувствия и готовности поверить в самую простую, скандальную версию, добил Анну. Она поняла, что в этой войне правда не имеет значения. Имеет значение только то, кто громче кричит и кто больше «свой».
Она посмотрела на эту пёструю группу на своём дворе: на истеричную сестру, на циничного зятя, на туповатого племянника, на подвыпившую «свидетельницу». И на соседей — судей, которым нужна лишь драма для обсуждения за чаем.
— Всё сказали? — спросила Анна ледяным тоном. — Тогда слушайте вы. Никаких отказов я писать не буду. Ни копейки, ни пяди земли этой вы не получите. Хотите суд — подавайте. Буду ждать повестки. А теперь прошу вас покинуть мой участок. И мамин дом.
— Твой участок? — взвизгнула Марина. — Да как ты смеешь?!
— Именем Лидии Петровны Семёновой, собственника, который доверил мне управление, — чётко выговорила Анна, вспомнив наставления адвоката. — Уходите. Или я звоню участковому Иванову, который прекрасно помнит, в каком состоянии он нашёл мою мать. И вызываю полицию за незаконное вторжение и угрозы.
Она достала телефон из кармана и сделала вид, что набирает номер. Это сработало. Сергей, поняв, что публичный нажим не дал мгновенного результата, сдвинул брови. Он что-то сипло сказал Марине на ухо. Та яростно тряхнула головой, но он взял её за локоть.
— Ладно, — бросил он в сторону Анны. — Сегодня — ладно. Но это только начало. Ты сильно ошибаешься, если думаешь, что всё так просто.
Он развернулся и потянул за собой Марину. Та, отступая, выкрикнула в последний раз:
— Увидимся в суде, сестрица! Посмотрим, кто кого!
Денис и тётя Шура поплёлись за ними. Машины завелись, развернулись и с ревом умчались, оставив после себя тяжёлую тишину и пристальные взгляды соседей. Анна стояла, не двигаясь, чувствуя, как дрожь пробирается внутрь, к самым костям. Она медленно обернулась и пошла к дому. Её взгляд скользнул по лицам у заборов. Люди быстро отводили глаза, делая вид, что просто вышли подышать.
Лишь одна пожилая соседка, Валентина Ивановна, которая жила через дом и всегда тихо здоровалась с её матерью, не стала отворачиваться. Их взгляды встретились. И в глазах старушки Анна прочла не осуждение, а нечто иное — усталую грусть и едва уловимый, почти незаметный кивок. Кивок понимания.
Я закрыла дверь на щеколду, заглушая наконец наступившую тишину. Руки тряслись. Я прислонилась спиной к холодному дереву двери и закрыла глаза. Война, о которой говорил адвокат, вышла из тиши кабинетов на улицу, стала грубой, грязной и публичной. Они объявили её всем миром. Отступать было некуда. И я поняла, что следующая наша встреча будет не во дворе. Она будет там, где решают судьбы, — в казённой комнате с гербом на стене. И готовиться к ней нужно было уже сейчас.
Тишина в доме после их ухода была обманчивой. Она гудела в ушах, как набат. Анна, отойдя от двери, первым делом поднялась к матери. Лидия Петровна сидела на кровати, бледная как полотно, и смотрела в одну точку. Громкие голоса во дворе, конечно, долетали и сюда.
— Мама, всё кончено. Они ушли, — Анна села рядом, взяла её руку. Та была холодной и безжизненной.
— Что они говорили? — прошептала мать. — Они же сказали… про суд? Про недееспособность?
— Пустые угрозы. У них нет оснований.
— У них есть люди, — голос матери звучал глухо и безнадежно. — Сергей… он везде связи имеет. В полиции, в суде… Он хвастался. Им лишь бы бумажку какую дать…
— Никакие связи не отменят закон, мама. У нас есть документы. У нас есть правда.
Но даже сама Анна не была в этом уверена. Она вспомнила ледяной, расчётливый взгляд Сергея. Он не был просто крикуном. Он был стратегом. И его следующего хода ждать пришлось недолго.
Уже вечером раздался первый звонок. Незнакомый номер, городской.
— Алло, это Анна Семёнова? — женский голос, сладковатый и настороженный.
— Да.
— Здравствуйте, это Людмила Петровна, мы с вашей мамой в церковном хоре вместе пели… Я просто не могу молчать! Что же это творится, родненькая? По всему городу говорят, что вы маму свою принудили, бедную, квартиру на себя переоформить! Да как же так-то? Вы же образованная, вам бы совесть иметь!
Анна, сжав зубы, прервала этот поток:
— Людмила Петровна, это неправда. И прошу вас не обсуждать с посторонними нашу семейную ситуацию. Всего доброго.
Она положила трубку. Через десять минут зазвонил другой номер. Мужской голос, представившийся «соседом по улице», начал громко возмущаться, что «молодая отбирает последнее у старухи и сестры». Анна оборвала разговор, не слушая. Потом пришло СМС: «Верни сестре её долю, ведьма. Или пожалеешь». Номер был анонимным.
Она поняла, что это часть плана. Давление через общественное мнение. Через осуждение. Чтобы она сломалась психологически, чтобы её заклевали, как ворону.
Перед сном, проверяя соцсети в попытке отвлечься, она наткнулась на местную городскую группу «Зареченск LIFE» в «Одноклассниках». Сердце упало. На самом верху ленты, с десятком уже возмущённых комментариев, висел пост.
«Помогите восстановить справедливость!» — гласил заголовок. Под ним — чуть размытая, но узнаваемая фотография их дома, сделанная, видимо, сегодня из-за забора. Далее шёл текст, написанный от лица «возмущённых жителей»:
«В наш тихий город приехала дочь из Москвы, которая годами не навещала свою престарелую мать. Узнав, что та тяжело больна, она, пользуясь её беспомощным состоянием, обманным путём переписала на себя ВСЁ имущество — дом и сбережения! Вторая дочь, которая ВСЮ ЖИЗНЬ ухаживала за матерью, остаётся ни с чем! Больную старушку фактически держат в заточении, не пускают к ней родных! Помогите донести правду! Не дайте восторжествовать несправедливости!»
Комментарии кипели: «Ужас!», «Что с миром происходит!», «Надо в опеку звонить!», «Таких судить надо!». Были и голоса сомнения: «А вы точно в курсе всех обстоятельств?», но их быстро заглушал хор негодующих.
Анна сидела с телефоном в руках и чувствовала, как её накрывает волна беспомощной ярости. Они не просто врали. Они создавали альтернативную реальность, в которой они были жертвами, а она — монстром. И люди охотно верили в этот простой и драматичный сюжет.
На следующий день, когда Анна пыталась договориться по телефону с юристом о видеофиксации, во двор снова заехала машина. Но на этот раз не «Тойота». Это был скромный седан госучреждения. Из него вышли две женщины в строгих пальто. Одна — пожилая, с усталым лицом. Вторая — молодая, с деловым портфелем и безэмоциональным взглядом.
Они направились к дому. Анна, предчувствуя недоброе, открыла дверь.
— Здравствуйте. Мы из органов опеки и попечительства, — сказала молодая женщина, предъявляя удостоверение. Её коллега просто молча кивнула. — К вам поступает сигнал. Можно войти?
— Какой сигнал? — спросила Анна, пропуская их в прихожую. Холодный комок страха сжался у неё в желудке.
— Поступило обращение о нарушении прав пожилой, возможно, недееспособной гражданки Лидии Петровны Семёновой. О том, что её против воли удерживают, ограничивают в общении с близкими, оказывают давление с целью завладения имуществом. Мы обязаны проверить условия её проживания и поговорить с ней.
Старая женщина молча осматривала прихожую, чистую, с работающим котлом, её взгляд скользнул по валенкам у порога и аккуратной вешалке.
— Кто подал это обращение? — голос Анны дрогнул.
— Обращения анонимные, но мы обязаны реагировать, — отчеканила молодая опекунша. — Где находится Лидия Петровна? Нам нужно побеседовать с ней наедине.
— Она очень слаба, недавно выписалась из больницы. Ваш визит может её расстроить.
— Тем более мы должны убедиться, что её жизни и здоровью ничего не угрожает, — парировала женщина. Её тон был непробиваемо вежливым и ледяным. — Прошу вас.
Анна понимала, что сопротивление только усилит подозрения. Она кивнула и провела их в комнату. Мать, увидев незнакомых людей в официальной одежде, испуганно приподнялась на локте.
— Мама, это из опеки. Хотят с тобой поговорить.
— Здравствуйте, Лидия Петровна, — мягче сказала пожилая сотрудница, подходя ближе. — Мы тут ненадолго. Проверяем, как вы живёте, всё ли у вас в порядке. Вы можете с нами поговорить?
Мать кивнула, её глаза бегали от женщин к Анне, стоявшей в дверях.
— Анна Викторовна, пожалуйста, подождите в соседней комнате, — не оборачиваясь, сказала молодая.
Анна вышла, прикрыв дверь. Она не могла уйти далеко, стояла в коридоре, прислушиваясь к приглушённым голосам. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Она ловила обрывки: «…чувствуете себя?», «…кто покупает продукты?», «…часто видитесь с дочерью Мариной?», «…вы подписывали какие-то документы? Понимали, что подписываете?».
Голос матери звучал тихо, устало, но сквозь дверь прорывались чёткие слова: «Сама… Всё сама… Анна помогает… Марина… не хочу видеть…»
Беседа длилась минут двадцать. Когда опекуны вышли, выражения их лиц ничего не выражали. Молодая что-то отметила в блокноте.
— Условия удовлетворительные, — констатировала она. — Но обращение было, и мы его зафиксировали. Лидия Петровна выглядит ослабленной, эмоционально подавленной. Рекомендуем провести комплексное медицинское обследование, в том числе у врача-психиатра, для оценки её общего состояния и дееспособности. Это в её же интересах.
— Она абсолютно дееспособна! У неё есть заключение! — вырвалось у Анны.
— Тем более обследование это подтвердит и снимет все вопросы, — парировала женщина. — Вам, как лицу, осуществляющему фактический уход, стоит побеспокоиться об этом. Чтобы в дальнейшем не возникало подобных сигналов. Хорошего дня.
Они ушли. Анна заперла дверь и прислонилась к ней, закрыв глаза. «Сигналы». «Обследование». Это была ловушка. Если мать под давлением стресса на обследовании даст слабину, запнётся, проявит растерянность — это станет козырем в суде. Они этого и добивались.
Она зашла к матери. Та лежала, отвернувшись к стене, и тихо плакала.
— Что они спрашивали? — присев на край кровати, спросила Анна.
— Всё… Кто, что, почему… Спрашивали, знала ли я, что подписываю… Говорила, что знала. Говорила, что сама хотела… — мать всхлипнула. — Они смотрели на меня, как… как на вещь сломанную. И не верили.
— Они просто делают свою работу, мама.
— Нет… — Лидия Петровна медленно перевернулась. Её лицо было испуганным и потерянным. — Они спрашивали, не угрожал ли мне кто, не заставляли ли… Я сказала нет. Но они… они качали головой.
Она замолчала, а потом произнесла слова, от которых у Анны похолодело внутри:
— Может, правда, Аннушка… отдать им часть? Дом… или деньги? Чтобы отстали… чтобы эту пытку прекратить… Я не выдержу, дочка. Не выдержу ещё одного такого визита… этих разговоров… этих глаз…
Её голос дрожал, в нём звучала мольба о пощаде. Не от болезни, а от этой войны, которую она сама начала, но сил вести которую у неё уже не оставалось.
Анна взяла её руку и сжала изо всех сил. Она видела — мать на грани. Система, запущенная Мариной и Сергеем, работала. Она не ломала двери, не кричала. Она тихо, бюрократически, неотвратимо давила на самое слабое звено — на психику пожилой, больной женщины.
«Может, правда отдать?» — этот вопрос теперь висел и в её собственной голове. Цена победы могла оказаться слишком высока. Но цена капитуляции… Ценой капитуляции была бы не только собственность. Ценой было бы признание, что наглость, ложь и жестокость — сильнее. Что они победили.
После их ухода мать молчала весь вечер. А потом сказала: «Может, правда отдать им часть? Чтобы отстали...» Мое сердце упало. Я смотрела на её сгорбленную спину, на трясущиеся руки, и понимала: их грязные методы работают. Они били не по документам, а по самому больному — по её покою, по её вере в справедливость. И следующий удар, я знала, будет ещё точнее. Нужно было контратаковать. Не защищаться, а нападать. И делать это безжалостно.
Слова матери о сдаче висели в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Анна понимала: это была не просьба, а симптом. Симптом истощения, страха, того самого психологического давления, которое так расчётливо оказывали Марина с Сергеем. Если она сейчас дрогнет, сдастся, то предаст не только мать, но и саму себя. Сдавшись один раз, отступать придётся всегда.
Она крепко сжала руку матери.
— Ни копейки, мама. Ни пяди. Ты не для того всё это затеяла, чтобы сдаться на полпути. Мы будем бороться. И мы выиграем. Но для этого мне нужна твоя помощь. Всего на один день. Самый важный.
На следующий день состоялся долгий разговор с адвокатом Артёмом по видеосвязи. Он был краток и деловит.
— Ситуация переходит в горячую фазу. Опека — это разведка боем. Следующий шаг — официальный иск в суд о признании Лидии Петровны недееспособной и оспаривании дарственной. Нужно бить на опережение. Вам необходимо привезти мать в мой офис в областном центре. Здесь, в присутствии двух моих коллег и с соблюдением всех процедур, мы проведём подробную видеофиксацию её показаний. Она должна, глядя в камеру, чётко и спокойно ответить на набор вопросов: кто она, где находится, какое сегодня число, почему приняла решение о дарственной, понимала ли последствия, оказывал ли на неё кто-то давление. Это будет наш главный козырь в суде. Без этого — просто бумажка, которую легко опрокинуть «показаниями свидетелей» о её слабоумии.
Организовать эту поездку было непросто. Мать боялась. Боялась машины, боялась города, боялась камеры. Но Анна, проявив твёрдость, которой в ней самой не всегда хватало, уговорила. Они поехали втроём: она, мать и нанятая по рекомендации адвоката медицинская сестра с опытом работы с пожилыми.
Процедура в просторном кабинете адвоката длилась около часа. Лидия Петровна сначала робела, голос дрожал. Но Артём, задавая вопросы мягко и чётко, дал ей время собраться. И постепенно она расправила плечи. Говорила о своём решении твёрдо, с горечью, но без истерики. Рассказала про «заботу» Марины и Сергея, про опустошённую карту, про их разговоры о переоформлении дома. Голос её креп, глаза становились яснее. Камера фиксировала не беспомощную старушку, а уставшую, но абсолютно вменяемую женщину, отстаивающую свою последнюю волю.
— Этого будет достаточно, — сказал Артём после, когда мать с медсестрой вышли попить чаю. — Но это щит, а не меч. Нужно атаковать. У вас есть что-то ещё? Любые доказательства их действий. Чеки, записи разговоров, свидетельства.
Анна вспомнила. После скандала во дворе она, следуя совету, стала фиксировать все звонки. Но были и другие вещи. Она открыла на телефоне папку с фотографиями, сделанными в первые дни.
— Вот. Холодильник. Пустой. Вот — вынутая из розетки вилка. Вот — счёт за свет с отметкой об отключении. А это… — она нашла фото выписки из банка по маминой карте, которую успела сфотографировать в приложении, пока та была активна. — Все переводы снимались в день поступления. Все. В банкомате на центральной.
— Хорошо. Это косвенно. Нужны прямые свидетельства или признания. Продолжайте собирать. И готовьтесь. Иск, я уверен, уже на подходе.
Он не ошибся. Через три дня, когда они уже вернулись в Зареченск, по почте пришло заказное письмо. Уведомление из районного суда. Марина Викторовна Семёнова подала исковое заявление «о признании гражданина Семёновой Л.П. недееспособной и об отмене дарственной». К иску были приложены «свидетельские показания» тёти Шуры и ещё одной дальней родственницы, а также выводы комиссии опеки о «необходимости проведения психиатрической экспертизы». Война переместилась на официальное поле.
Дата предварительного слушания была назначена через две недели. Эти две недели пролетели в кошмарной подготовке. Артём прислал список необходимых документов, ходатайств. Нужно было собрать все медицинские заключения, включая то самое, старое, из областного диспансера. Анна бегала по инстанциям, а вечера проводила с матерью, готовя её к возможным вопросам в суде, стараясь укрепить её дух, который снова начал сдавать под грузом ожидания.
И вот этот день настал.
Зал районного суда был небольшим, пустым и пахнул пылью и остывшим центральным отоплением. За столом секретаря сидела невозмутимая женщина, строчащая что-то в протокол. Судья — мужчина лет пятидесяти с усталым, невыразительным лицом — бегло просматривал дело.
Анна с матерью и Артёмом сидели с одной стороны. Напротив — Марина, Сергей и их адвокат, немолодой, дородный мужчина в дорогом, но безвкусном костюме. Он перешёптывался с Сергеем, кивая. Марина не смотрела в их сторону. Она сидела, выпрямившись, с выражением оскорблённой невинности на лице.
Судья открыл заседание, огласил состав, спроил, есть ли ходатайства. Адвокат Марины, представившийся Виктором Петровичем, тут же подал ходатайство о назначении судебно-психиатрической экспертизы в отношении Лидии Петровны, мотивируя это её преклонным возрастом, перенесённым заболеванием и «противоречивым, внушаемым поведением».
Артём встал.
— Уважаемый суд, возражаем. У ответчика на руках имеется действующее заключение комиссии врачей-психиатров областного клинического диспансера, датированное периодом, предшествующим оформлению оспариваемой сделки, которое однозначно свидетельствует о полной дееспособности гражданки Семёновой. Кроме того, мы имеем более свежие доказательства её ясного сознания и воли. Мы просим приобщить к материалам дела видеозапись, произведённую в присутствии адвоката и свидетелей неделю назад.
Судья, не меняясь в лице, принял диск. Его вставили в ноутбук секретаря. На экране, развёрнутом так, чтобы видеть могли все, появилось лицо Лидии Петровны. Чёткое, спокойное. Звук был хорошим.
Артём за кадром задавал вопросы. И мать отвечала. Чётко, по делу. Она назвала дату, год, своё имя. Объяснила, что такое дарственная. А потом, на вопрос о причинах, заговорила. Не сбиваясь, без слёз, сухим, намеренно бесстрастным тоном перечисляла: «Моя дочь Марина и её муж Сергей систематически забирали у меня пенсию и деньги, которые присылала Анна. Оставляли меня без продуктов. Давили на меня, чтобы я переписала на них дом. Я не хочу, чтобы они что-то получили после моей смерти. Поэтому я оформила дарственную на Анну. Я сделала это добровольно, меня никто не принуждал. Я полностью отдаю себе отчёт в своих действиях».
В тишине зала её голос звучал звеняще. Анна видела, как Марина побелела, как Сергей сжал кулаки. Их адвокат что-то быстро записывал.
Когда запись закончилась, судья откашлялся.
— У истцов есть вопросы к ответчику Семёновой Л.П.?
Адвокат Марины встал, поправил галстук. Его уверенность пошатнулась, но не исчезла.
— Есть, ваша честь. Гражданка Семёнова, скажите, а кто присутствовал при съёмке этого видео? Кто задавал вам вопросы?
— Адвокат Артём и ещё два человека, его коллеги.
— А ваша дочь Анна была там?
— Нет. Она ждала в соседней комнате.
— Не кажется ли вам, что сам факт организации такой съёмки, оплата адвоката — это и есть давление? Вас готовили к ответам?
Артём вскочил.
— Протестую! Наводящий вопрос, порочащий мою профессиональную репутацию!
— Протест удовлетворён. Вопрос снять, — сухо сказал судья.
Адвокат попробовал подойти с другой стороны.
— Лидия Петровна, вы утверждаете, что ваша дочь Марина плохо о вас заботилась. Но у истцов имеются многочисленные свидетельства соседей, фотографии покупок, которые они вам приносили. Как вы это объясните?
Мать на мгновение замешкалась. Анна почувствовала, как её собственная спина покрылась холодным потом. Но Лидия Петровна лишь вздохнула.
— Они приносили, да. Самую дешёвую колбасу, макароны. Раз в неделю. А деньги забирали все. И говорили, что я всё равно ничего не понимаю в ценах. Это не забота. Это… содержание. Как скотину.
В голосе её прозвучала такая горькая, неизбывная правда, что даже судья на секунду поднял на неё взгляд.
— У истцов есть ещё вопросы? — спросил он после паузы.
Адвокат Марины понял, что проигрывает этот раунд. Он сел и что-то резко сказал Сергею на ухо.
Судья, поскрипев пером, вынес определение: в связи с наличием свежего, надлежащим образом оформленного доказательства полной дееспособности ответчика (видеозаписи) и при отсутствии новых данных о её психическом состоянии, ходатайство о назначении экспертизы отклоняется. В удовлетворении исковых требований о признании недееспособным — отказать. Вопрос об оспаривании дарственной будет рассматриваться в основном судебном заседании, дата которого будет назначена дополнительно.
Это была не полная победа. Но это была огромная, стратегическая победа. Они отбили первую, самую страшную атаку. Без признания матери недееспособной шансы Марины оспорить дарственную падали в разы.
Когда они выходили из зала, Марина и Сергей уже стояли в коридоре. Их адвокат, не глядя ни на кого, быстро шёл к выходу. Сергей отстранил жену и шагнул к Анне и Артёму. Его лицо было тёмным от злости.
— Ну что, поздравляю, — прошипел он так, чтобы не слышали посторонние. — Один раунд ваш. Но это только начало. Мы будем тянуть эту канитель годами. Апелляции, новые иски. У нас есть время. А у вас? — Он бросил взгляд на Лидию Петровну, которая, держась за руку Анны, смотрела в пол. — Здоровье-то у старушки не железное. Суды, стрессы… Выдержит ли? Может, всё-таки договоримся по-хорошему? Семьдесят на тридцать, и мы отзываем все иски. Ваша мама проживёт спокойно остаток дней. Или… — он сделал паузу, — или мы будем грызться до конца. Посмотрим, чьи нервы крепче.
Артём хотел что-то сказать, но Анна остановила его жестом. Она посмотрела в глаза зятю. В эти холодные, циничные глаза человека, готового использовать здоровье старой женщины как разменную монету. И в этот момент вся её неуверенность, вся жалость, всё сомнение испарилось. Осталась только сталь.
— Ни копейки, Сергей, — сказала она тихо и чётко. — Передай Марине. И скажите своему адвокату, что теперь мы идём до конца. И следующее заседание будет не о том, право ли мама. Оно будет о том, как вы её обкрадывали и морально уничтожали. И у нас на это есть доказательства. Спокойной ночи.
Она взяла мать под руку, кивнула Артёму, и они пошли по длинному коридору прочь от них. Анна не оборачивалась, но чувствовала их взгляды у себя в спине. Взгляды полные ненависти и, впервые, может быть, неуверенности.
Они вышли на холодные, но освещённые зимним солнцем ступени суда. Мать глубоко вздохнула.
— Всё? — спросила она.
— Нет, мама. Это только начало конца, — ответила Анна, глядя вперёд. — Но теперь они знают, что мы не сдадимся.
Слова, сказанные Сергею на ступенях суда, оказались пророческими. Они действительно пошли до конца. Но цена каждого шага вперёд измерялась каплями материнского здоровья и тишиной, воцарившейся между сёстрами — тяжёлой, беспросветной, как бетонная стена.
Следующее заседание, на котором должен был рассматриваться иск об оспаривании дарственной, откладывалось дважды — то адвокат Марины подавал ходатайство об истребовании новых доказательств, то судья брал отпуск. Каждая отсрочка была маленькой пыткой. Лидия Петровна, сначала воспрянувшая духом после первой победы, снова начала сдавать. Её одолевала бессонница, она вздрагивала от любого стука в калитку, даже от телефонного звонка. Суд превратился для неё в абстрактного, но постоянного монстра, сидящего на шее.
Анна, разрываясь между подготовкой документов с адвокатом и уходом за матерью, чувствовала, как её собственные силы тают. Она жила в состоянии перманентной тревоги. Даже когда пришло письмо от адвоката Марины с предложением мирового соглашения — 50% от стоимости имущества каждой стороне — она уже не сомневалась. Это был тактический ход, слабость. Артём подтвердил: «Они поняли, что проигрывают. Цепляются за соломинку. Но соглашаться нельзя. Любая уступка будет воспринята как слабость, и они снова начнут давить».
И она не согласилась. Отправила сухой, юридически выверенный отказ.
Через неделю после этого отказа, поздно вечером, Лидия Петровна пожаловалась на давящую боль за грудиной и внезапную слабость. Руки у неё тряслись так, что она не могла удержать чашку. Анна, с холодным ужасом в душе, вызвала скорую. Врачи в приёмном покое районной больницы, смерив давление и сняв кардиограмму, покачали головами.
— Микроинфаркт. Или тяжёлый приступ стенокардии. Нужен стационар, полный покой. Никаких стрессов, вы слышите? Никаких. Следующий раз может стать последним.
Анна кивала, глядя, как мать, такую маленькую и беззащитную, увозят на каталке по длинному, светящемуся люминесцентным светом коридору. Вина накрыла её с головой. Она боролась за справедливость, за мамину волю. А в итоге положила её на эту больничную койку. Цена. Та самая цена, которую предрекал циничный Сергей.
Она провела в больнице почти всё время, лишь изредка выбегая домой за необходимым. На третий день, когда мать, благодаря капельницам, наконец, выглядела немного лучше и дремала, в палату заглянула медсестра.
— К вам посетитель. Женщина. Говорит, что сестра.
Анна вышла в коридор. У дверей в отделение, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, стояла Марина. Без Сергея. Без Дениса. Одна. Она выглядела уставшей и постаревшей. В руках она сжимала клетчатый пакет, из которого торчали бананы и упаковка сока.
— Я… я узнала от тёти Шуры. Что мама тут, — тихо начала Марина, не поднимая глаз. — Как она?
— Отойдёт, — так же тихо ответила Анна, преграждая путь в палату. — Если оставят в покое.
Марина кивнула. Несколько секунд длилось неловкое молчание.
— Я… я принесла ей. Может, пригодится.
— Спасибо. Оставь здесь, у поста, — Анна не двигалась с места.
Марина поставила пакет на лавочку. Она, кажется, ждала, что её позовут внутрь, что будет хоть какая-то возможность. Но Анна молчала. Всё, что было между ними, — общее детство, смех на кухне, секреты, ссоры — всё это было погребено под грузом взаимных обвинений, под грязью скандала во дворе и холодом судебных бумаг.
— Ань… — Марина вдруг подняла на неё взгляд. В её глазах не было прежней злобы. Была какая-то опустошённая растерянность. — Мы ведь действительно… довели её.
Это была не попытка оправдаться. Это было констатация. Признание, вырванное болью и страхом.
— Да, — коротко и жёстко сказала Анна. — Довели. Ты и Сергей — своими действиями. Я — своим бездействием раньше. И теперь — этой войной. Все мы.
— Я не хотела… чтобы вот так… — голос Марины сорвался. Она снова опустила глаза. — Серёга… он говорил, что это всё правильно. Что мы свои. Что так все делают.
— И ты поверила, — не спросила, а констатировала Анна. — Тебе было выгодно верить.
Марина не стала спорить. Она стояла, сгорбившись, и Анна вдруг с неожиданной ясностью увидела не врага, а такую же запутавшуюся, несчастную женщину, застрявшую в жизни, которую она сама и выбрала. Но жалости не было. Была только усталость.
— Забери свой иск, Марина, — сказала Анна. — Пока не поздно. Пока она ещё жива. Отстань от нас.
Марина покачала головой, но уже без прежнего огня.
— Я не могу… Сергей не даст. Он вложился… Адвокату столько отдали… Он говорит, теперь назад дороги нет.
— Дорога всегда есть. Просто она часто ведёт не туда, куда хочется, — сказала Анна и повернулась, чтобы уйти. — Иди, Марина. И не приходи больше. Ни сюда. Ни к дому.
Она не обернулась, чтобы увидеть, ушла ли сестра. Она вернулась в палату, к тихому дыханию матери, к мерному писку аппаратов. Битва, казалось, была выиграна. Но поле было усеяно телами, и среди них — их сестринство. И детство. И всё, что когда-то было семьёй.
Через две недели, уже после выписки матери, пришло определение суда. Иск Марины об оспаривании дарственной был оставлен без рассмотрения в связи с её неявкой в судебное заседание без уважительных причин. Адвокат Артём пояснил: это формальность, они могут подать снова, но шансов почти ноль. Фактически война закончилась. Победой Анны.
Но праздновать было нечего. Лидия Петровна вернулась из больницы тенью самой себя. Ей был нужен постоянный уход, покой и другие условия. Старый дом, полный тяжёлых воспоминаний, для этого не подходил. Анна приняла решение, которое далось ей нелегко. Нужно было продавать.
Она, соблюдая формальности, через адвоката предложила Марине выкупить её долю (хотя юридически доли уже не было, был жест). Марина, после короткого разговора с Сергеем, отказалась. Гордо? Расчётливо? Надеясь, что Анна не решится на продажу? Неизвестно. Отказ пришёл скупой СМС: «Не нужен нам этот старый сарай».
«Старый сарай». Так они называли дом, в котором выросли. В этой фразе для Анны всё окончательно встало на свои места.
Она нашла покупателей через агентство — молодая пара, которая искала дачу. Дом продали быстро, за сумму, которая вместе с теми самыми деньгами со счёта позволила купить небольшую, но светлую двухкомнатную квартиру в тихом районе соседнего, более крупного городка. С первым этажом, современной кухней и, главное, без единого воспоминания в стенах.
Переезд был тяжёлым, но Лидия Петровна, казалось, оживала в новом месте. Здесь не было тени Сергея у калитки, не было взглядов соседей из-за забора, не было страха, что в дверь постучат. Здесь было тихо, тепло и безопасно. Она начала понемногу интересоваться бытом, смотреть телевизор, пытаться вязать. Раны заживали медленно, но они заживали.
Анна осталась с ней. Она перевела работу на удалённый режим, объяснив ситуацию начальству. Её жизнь в Москве, с её ритмом и амбициями, осталась там, за сотни километров. Здесь была другая жизнь — размеренная, наполненная заботой, визитами врачей, готовкой диетических обедов. Иногда по ночам она ловила себя на мысли, что не может вспомнить, когда в последний раз смеялась от души или думала о чём-то, кроме лекарств, судов и счетов.
Однажды вечером, разбирая старые коробки, Анна наткнулась на ту самую шкатулку из-под конфет. Она открыла её. Детские фотографии. Она и Марина, лет семи и десяти, в одинаковых платьях, обнявшись, щурятся на солнце. Они смотрят в объектив с беззаботными, сияющими улыбками. Они ещё не знают, что их ждёт. Не знают, что через тридцать лет будут стоять по разные стороны судебного зала, глядя друг на друга как на чужих.
Анна долго смотрела на фотографию, потом осторожно положила её обратно и закрыла крышку. Она подошла к окну. За ним был чужой, но уже знакомый двор. Дети катались на велосипедах. Кто-то выгуливал собаку. Обычная жизнь.
Она сделала то, за что боролась. Она спасла мать от нищеты и наглых рук. Сохранила её волю. Обеспечила ей достойную, спокойную старость. Но чтобы сохранить одного человека, ей пришлось потерять всех остальных. Потерять сестру. Потерять часть себя — ту, которая верила в неразрывность родственных уз.
Победа оказалась горькой. И правильным ли был её выбор — этого Анна не знала до сих пор. И, наверное, не узнает никогда.
Иногда, чтобы сохранить одного человека, приходится потерять всех остальных. И я до сих пор не знаю, правильный ли это был выбор. Но когда я вижу, как мама спокойно спит в своей комнате, не вздрагивая от каждого скрипа, я понимаю — другой дороги у меня не было. И эта мысль — одновременно моё утешение и мой приговор.