Кто на тебя позарится, курица
Света стояла у плиты, переворачивая куриные котлеты, когда в кухню вошел Андрей. Он бросил ключи на стол со звонким лязгом, который заставил её вздрогнуть.
Опять эта серость? — буркнул он, глядя на котлеты. — На работе устал, а дома даже нормально поесть нечего.
Света молча переложила котлету на тарелку. Руки её не дрожали, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Двадцать три года брата. Двадцать три года этих взглядов, этих комментариев, этого постоянного ощущения, что она — неудачное приобретение, вещь, которая разонравилась, но выбросить жалко.
Завтра будет что-то другое, — тихо сказала она, ставя тарелку перед ним.
Завтра, завтра… — Он отломил кусок котлеты, небрежно размазал пюре. — Ты всё обещаешь. Как курица — всё квохчешь, а яйца золотые не несёшь.
Фраза повисла в воздухе, острая и привычная, как зазубренный нож. «Курица». Его любимое прозвище для неё в последние годы. Глупая, пугливая, плодящаяся кудахтаньем вместо дел. Он смеялся, когда называл её так при друзьях: «Моя курочка, всё по зернышку собирает». И они смеялись вместе с ним, а она краснела и пыталась улыбаться.
Андрей доел, отодвинул тарелку.
Ладно, пойду телик смотреть. Убери тут.
Он вышел, оставив после себя запах дешёвого лосьона после бритья и тяжёлое молчание. Света принялась мыть посуду. Тёплая вода лилась на руки, а она смотрела в окно на тёмный двор. Где-то там была она — та Света, которая когда-то мечтала стать художником-иллюстратором, которая смеялась громко и заразительно, которая верила, что этот самоуверенный красавец с горящими глазами — её судьба.
Судьба. Она медленно вытерла руки. На холодильнике магнитиком был прикреплён счёт за свет — с очередной предупреждающей красной надписью. Андрей последние полгода работал нерегулярно, деньги просаживал на какие-то «перспективные проекты» с сомнительными друзьями. А она, «курица», тихо продавала на интернет-барахолке старые вещи, подрабатывала вышивкой на заказ, чтобы оплачивать коммуналку и продукты. И всё равно её старания считались ничтожными.
«Курица».
Она подошла к кухонному шкафчику, открыла его. Среди банок с крупами стояла маленькая, неприметная баночка с домашней аджикой, которую когда-то привезла её тётя из Абхазии. Ярко-красная, обжигающая. Света взяла баночку в руки, ощутила холод стекла. И вдруг, совершенно чётко, как озарение, в голове возник план. Не сгоряча, не в порыве ярости. Холодный, отточенный, как лезвие.
Она улыбнулась. Впервые за долгие месяцы её улыбка была искренней и не имела ничего общего с покорностью.
На следующий день Андрей сообщил, что уезжает на три дня на «важную встречу с инвесторами» в соседний город. Света кивнула, помогла собрать чемодан.
Только не квохчи, что денег мало оставляю, — предупредил он на прощание.
Если всё сложится, заживём.
Дверь захлопнулась. Света выждала, пока звук его машины не затих вдали. Затем она спустилась в гараж — их старый, захламлённый бокс, который Андрей считал своей вотчиной. Там, под грудой ненужного хлама, она нашла то, что искала: старый ящик с её университетскими вещами. Папки с эскизами, тушь, кисти. И толстый блокнот с плотной бумагой.
Она принесла блокнот на кухню, разложила инструменты. Пальцы, долгие годы делавшие только практичные, нужные вещи — стирку, готовку, уборку, — дрожали от волнения. Она открыла блокнот на первой странице, взяла карандаш. И провела линию. Неровную, робкую. Потом ещё одну. Через час на странице возник первый набросок: грозная, величественная птица с пронзительным взглядом и острым клювом. Не курица. Соколица.
Работа затянула её с головой. Она забывала поесть, не слышала звонков телефона. Она рисовала птиц. Ястребов, беркутов, орлиц. Сильных, свободных, опасных. Каждый рисунок она сопровождала короткой, ёмкой подписью, которая рождалась сама собой: «Стервятник не знает, что падаль когда-то дышала», «Сокол не квохчет. Он молчит и выбирает момент», «Гнездо строят оба. Разоряет — один».
К вечеру второго дня блокнот был полон. Света закрыла его, ощущая странную, давно забытую усталость — усталость творчества, а не выматывающего быта. Но это был только первый этап.
Она села за старый ноутбук, создала новый email и аккаунт в социальной сети. Никаких своих фото, только аватарка — сканированный рисунок соколиного глаза. Имя аккаунта — «Птицеговор». Она начала выкладывать рисунки по одному в день, сопровождая их своими краткими, точными подписями.
Реакции поначалу не было. Потом появились первые лайки, первые подписчики в основном женщины. Кто-то писал: «Это про моего бывшего», «Как вы это угадали?», «Спасибо, что даёте голос нашим мыслям». Света не общалась, она только выкладывала рисунки.И подписывала кратко Её молчание добавляло таинственности.
Через неделю на «Птицеговор» подписалось уже несколько сотен человек. А Андрей вернулся. Раздражённый, уставший, пахнущий чужим парфюмом и пивом. «Инвесторы» оказались пустышками.
Ну что, курочка, как тут без меня? — бросил он, валяясь на диване.
Всё в порядке, — спокойно ответила Света, ставя перед ним тарелку супа. Она заметила, как его взгляд скользнул по ней с привычным снисхождением. Он даже не увидел, что в её глазах появилась новая глубина, твёрдая, как гранит.
«Птицеговор» набирал популярность. Появились предложения о продаже принтов, о сотрудничестве с женскими блогами. Света молча принимала решения, отсылала отсканированные работы в печать, получала первые, совсем небольшие, но свои деньги. Она клала их на отдельную, тайную карту. Карту своей свободы.
Однажды вечером, когда Андрей в очередной раз рассказывал за ужином о своём новом гениальном плане, который наконец-то вытащит их из «этой мышей дыры», Света тихо спросила:
Андрей, а помнишь, я когда-то хотела рисовать?
Он хмыкнул, отламывая хлеб.
Рисовать? Это ж несерьёзно. Ты же у меня реалистка, курочка. Мечтать не вредно, но есть надо что-то более существенное, чем акварельки.
Он даже не посмотрел на неё. Он не видел, как сжались её губы в тонкую ниточку. Не видел, как в её взгляде вспыхнул тот самый огонь, что был на её рисунке у соколици.
Кстати, — сказал он позже, листая ленту в телефоне. — Тут одна дура нарисовала какую-то птицу. И народ сходит с ума. Вот бы мне такую халяву — калякать-малякать и бабло сшибать. А ты, курица, даже яйца золотые нести не можешь.
Света промолчала. Она мыла посуду и знала, что он только что лайкнул один из постов «Птицеговора». Ирония судьбы была слаще мёда.
Переломный момент наступил через два месяца. Один из постов «Птицеговора» — рисунок могучего филина, смотрящего сверху вниз на крошечную фигурку человека с напыженным видом, и подпись: «Сова мудра, потому что молчит. Человек кажется глупым, потому что говорит» — разошёлся по сети. На аккаунт посыпались предложения, в том числе от небольшого, но известного издательства, специализирующегося на арт-буках.
Света вела переписку ночью, когда Андрей спал. Она договорилась об авансе, который втрое перекрывал его последнюю «зарплату». Деньги пришли на её тайную карту. Она держала телефон в руках, глядя на цифры, и чувствовала, как внутри вырастают крылья. Не куриные. Орлиные.
Настало время для второго этапа её плана.
Она заказала в типографии самый удачный, самый сильный рисунок — ту самую соколицу с первого листа. В большом формате, на качественном холсте. Посылку привезли, когда Андрея не было дома. Она спрятала свёрток в шкаф.
В пятницу он пришёл домой в особенно скверном настроении. Очередная авантюра провалилась.
Всё! — рявкнул он, швыряя портфель в угол. — Всё, я сыт по горло этой жизнью! Никакого просвета! Одни неудачники вокруг!
Света стояла у стола, накрытого к ужину. Она была спокойна.
Может, дело не в неудачниках вокруг? — тихо произнесла она.
Он обернулся, глаза его сузились.
Что? Ты что сказала, курица?
Слово прозвучало как щелчок бича. Но на этот раз оно не обожгло, а дало последний, необходимый импульс.
Я сказала, — её голос прозвучал чётко и громко, непривычно для его ушей, что, возможно, проблема не в окружающих. Может, это ты — тот самый неудачник, который всех и всё вокруг себя тянет на дно?
Андрей остолбенел. Его лицо покраснело.
Ты… Ты с ума сошла? Или наглости набралась? Я тут горбы гну, а она…
Ты не гнёшь горб, — перебила она. Он даже рот открыл от неожиданности — она никогда его не перебивала. — Ты гнёшь только меня. Двадцать три года. Но знаешь что, Андрей? Курицы — они на самом деле очень выносливые птицы. И умные. И когда на них постоянно наступают, они могут превратиться в нечто другое.
Она подошла к шкафу, достала свёрток. Развернула его перед ним.
На холсте соколица смотрела прямо на Андрея. Её взгляд был не просто острым. Он был всевидящим. Он видел всю его ничтожность, его трусость, его вечное самооправдание. И в углу картины стояла подпись — не «Птицеговор», а её настоящая, забытая всеми, в том числе ею самой, подпись: «Светлана Воронова». И дата — сегодняшнее число.
Андрей смотрел на картину, потом на неё. Его мозг, медленный и зацикленный на самом себе, наконец-то начал складывать пазл. Он увидел знакомые штрихи — те самые, что он когда-то, в начале их отношений, называл «милыми каракулями». Увидел стиль, который теперь гремел в интернете. Увидел подпись.
Это… ты? — выдохнул он. — «Птицеговор»… это ТЫ?
Да, — просто сказала Света. — Это я. Та самая курица, которая наконец-то снесла своё золотое яйцо. И знаешь что? Оно не для тебя.
Он продолжал таращиться, его рот открывался и закрывался без звука. Гнев, непонимание, обида и жгучий стыд боролись на его лице. Стыд — потому что он, такой проницательный, ничего не заметил. Потому что его «курица» обвела его вокруг пальца. Потому что весь мир уже аплодировал ей, а он всё ещё пытался затоптать её в грязь.
Ты… ты меня высмеивала? В этих своих картинках? — просипел он.
Нет, — честно ответила Света. — Я себя спасала. А тебя… я просто наконец-то увидела. И позволила другим увидеть. Такому, какой ты есть.
Она повернулась, взяла со стула свою старую сумку, уже собранную.
Я ухожу, Андрей. Документы на развод мой адвокат пришлёт тебе на следующей неделе. Не пытайся меня искать или что-то вернуть. У тебя нет на это ни сил, ни ума. Твоя курица улетела.
Она пошла к двери. Он не двигался, прикованный к месту взглядом нарисованной соколици.
Подожди! — вдруг крикнул он ей в спину, и в его голосе впервые за много лет прозвучала не злоба, а животный страх. Страх остаться одному. Страх перед пустотой, которую он сам и создал. — Куда ты? У нас же семья! Двадцать три года!
Света остановилась у порога, обернулась. Она посмотрела на этого человека — ссутулившегося, внезапно сморщившегося, потерявшего весь свой напускной лоск.
Двадцать три года я была твоей курицей, — сказала она очень тихо. — А теперь полети за мной сам. Если сможешь.
Она вышла, закрыв за собой дверь без стука. На улице был свежий вечер. Она подняла голову к небу, где зажигались первые звёзды, и глубоко вдохнула. Воздух пах свободой и дорогой в никуда, которая была прекраснее любого знакомого места.
Андрей остался стоять посреди гостиной, глядя на дверь, потом на картину. Могучая соколица с холста смотрела на него с холодным, безразличным превосходством. И в её каменных глазах он прочёл свой приговор. Он медленно сполз на пол, на колени, и тихо, по-куриному, закудахтал — от страха, от осознания того, что его насмешка обернулась против него с такой сокрушительной силой. Он думал, что запер птицу в клетке, а сам оказался в клетке собственного высокомерия. И теперь его тюремщица расправила крылья и улетела, оставив его наедине с самым страшным — с самим собой.
На улице Светлана Воронова шла быстрым, уверенным шагом. В кармане её пальто лежали ключи от съёмной квартирки,снятые на первые деньги от «Птицеговора», и билет на утренний поезд в Петербург, на встречу с издателями. Она чувствовала лёгкость во всём теле. Она больше не была курицей. Она была автором. Художником. Соколицей. И её полёт только начинался.