В комнате было темно, только телевизор мигал тихим светом. Муж лежал на боку, отвернувшись, спал неровно — то ворочался, то вскидывал руку. Одеяло снова оказалось на его стороне. Марина дёрнула — тщетно. Под пустыми простынями чувствовался холод, от батареи толку никакого, едва тёплая.
— Ну правда, Саш, ты опять всё к себе, — прошептала она.
Он не ответил. Только шевельнул плечом, и одеяло ещё сильнее натянулось.
Тишина. Где-то за стеной щёлкнула труба, послышалось, как в соседней квартире кто-то кашляет. С кухни тянуло острым запахом — вечером подгорела картошка, на сковородке так и остался чёрный налёт.
— Слышишь? — Марина чуть громче. — Опять всё на себя.
— Да спи ты уже, — буркнул он, не поворачиваясь.
— Так не могу, мерзну.
— Одеяльце тебе отдельное купить?
Она выдохнула, устало.
— Купи. Может, и кровать сразу отдельную. Так хоть спать спокойно будем.
Он фыркнул, тихо, но так, что стало обидно.
Марина встала, босиком прошла на кухню. Линолеум холодный, ноги сразу свело. Чайник на плите, в кружке остывший кофе с тонкой пенкой. На подоконнике влажная тряпка — вечером мыла окно, надеялась, стекло перестанет запотевать. Не перестало.
Села. Смотрела в тёмное окно — в отражении своё лицо, усталое, с хвостиком, который уже наполовину рассыпался.
Саша пришёл через минуту. Без слов сел напротив. Пахло его кремом для бритья и сигаретами.
— Тоже не спится? — спросила тихо.
— Ты вечно начинаешь, — он положил руку на стол. — У нас всё нормально, Мари. Просто холодно стало. Я тулюсь, ты тянешь. Всё.
— Не в этом дело, — ответила она.
— А в чём тогда?
— Не знаю. Просто... уже не вместе.
Он усмехнулся, криво.
— Опять твои придумки.
— Это не придумки. Мы рядом — и всё время порознь.
Он пожал плечами. — Я на работе с утра до ночи. Не до разговоров.
— Так и я работаю. Тоже устаю. Только как дома — будто стены крошатся.
— Ну извини, что не пою и не пляшу.
Она отвернулась к окну. Металлический гул стиральной машины из ванной стоял монотонный, будто фон.
— Саша, помнишь, как раньше спорили — кто посуду моет?
— Ну?
— Я тогда жаловалась, что всё на мне. А ты сказал: "Молчи, зато муж при деле".
— Шутила ты.
— Тогда — шутила. А сейчас не смешно.
Он молчал, и только часы на стене отмеряли равномерно, как шаги кого-то невидимого.
— Знаешь, — сказал наконец, — тебе, похоже, скучно стало. Может, на курсы какие сходи? У соседки вон вязание.
— Спасибо за совет. Может, жизнь поменять?
— Ну вот опять. Нормально же всё.
— Вот это “нормально” — и есть страшнее всего.
Марина поднялась, взяла кружку, вылила в раковину остатки чёрного кофе. Капли ударялись в эмаль громко, будто спорили.
— Хочешь, я тебе завтра новое постелю? — он встал, почесал затылок.
— Не надо.
Прошла в спальню, достала из шкафа старое зелёное одеяло, которое пахло нафталином. Расправила на диване в зале. На секунду замерла — странно было. Столько лет рядом, и вот — шаг будто незначительный, а значит многое.
Саша заглянул в дверь.
— Это что, серьёзно?
— А как ты думаешь?
Он на секунду растерялся.
— Из-за ерунды.
— Не ерунда. Просто я устала делать вид, что тепло, когда холодно.
Он тихо хлопнул дверью и ушёл обратно в спальню. Марина легла, зарылась в старое одеяло. Пружины под диваном утыкались в бок. В голове крутилась его фраза — «нормально же всё».
Она только посмеялась, без звука.
Утром он молчал. Завтрак съели как чужие. У неё пересоленный суп с вечера остался — доела просто чтобы не выбрасывать. Он вылил себе кофе, сел у телевизора.
— Что на ужин будет? — спросил будто между делом.
— Не знаю. Может, ничего.
Он кивнул, даже не удивился.
Вечером Марина вернулась поздно, у подъезда моросил дождь, асфальт блестел, как промасленный. В воздухе запах сырости. На лестнице горела одна лампочка, моргала. Из мусоропровода шёл тяжёлый запах.
Саша сидел на кухне, пил пиво, телевизор бубнил из комнаты.
— Чего так долго? — не глядя.
— Задержали отчёты.
— А мог бы позвонить. Я уж думал...
— Что?
— Да ничего. Просто думал.
Она устало сняла пальто, повесила. Вспомнила, как когда-то он встречал её на остановке с термосом, чтобы руки согреть. То ли придумала, то ли правда было.
— Слушай, — сказал он, — давай завтра Сереже позвоним. Пусть приедет.
— Наш сын три месяца уже как живёт отдельно. Зачем ему это?
— Так просто. Посидим, поужинаем.
— Вдвоём нельзя?
Он пожал плечами. — Можно. Только что-то молчать мы разучились.
Она открыла шкаф, достала тарелку, посмотрела — трещина.
— Всё трещит, Саша. Вот и мы тоже.
Он посмотрел, не сразу, чуть сощурившись, как на чужого человека. Медленно встал.
— Если хочешь уйти — скажи.
— Не хочу.
— Тогда чего?
— Хочу, чтобы ты понял.
Он прошёл мимо, в комнату, включил свет. На кровати — смятое бельё, половина подушек на полу. На зеркале запотевшее пятно.
Марина стояла в дверях.
— Подушку тоже забрал?
— Может, ты переборщиваешь.
— Может.
Она зашла и остановилась, видела, как он берёт своё одеяло — то самое, общее — и бросает на другой край кровати.
— Так? Нормально теперь?
— Так, может, и правда — раздельно?
Он замер, будто удивился, а потом просто сел на кровать.
— Валяй.
И снова холод. Тишина. Только гул стиралки, продолжающей крутить одно и то же бельё.
Марина пошла в ванную, присела на край стиральной машины. Вода булькала, и ей показалось — как будто вся жизнь там, в барабане, мешается, перемывается, без толку.
В коридоре звякнул телефон. Старый, с кнопками. Она вышла, подняла.
— Мари? Это Лена.
— Что-то случилось?
— Не по телефону лучше. Ты когда сможешь встретиться?
— А что такое?
— Просто... мне нужно тебе кое-что сказать. Про Сашу.
Марина почувствовала, как пальцы машинально сильнее вцепились в трубку. Слова будто зависли в воздухе, не дотронувшись до неё.
— Про Сашу? — повторила тихо.
— Да. Завтра. В девять, у нас во дворе. Только одна приходи.
Связь оборвалась.
Марина стояла в темноте коридора, телефон в руке, откуда ещё шёл мягкий гудок. Из комнаты доносился звук телевизора — смеялся кто-то, громко и фальшиво.
Она выключила свет, постояла у двери. Серое небо за окном, в подъезде сыростью пахнет. И вдруг стало ясно — ночь впереди будет очень длинной.
Утром всё было как обычно. Саша пил чай, листал телефон. На кухне пахло подгоревшими гренками и чем‑то сладким, давно просроченным. Свет из окна блеклый, серый — будто сама зима устала.
— На работу не опоздай, — сказал он машинально.
— Ага, — ответила Марина, натянув шарф.
Между ними стояла привычная пустота. Не злость, не обида — просто ничего.
На улице слякоть. Ветер лез под воротник, а у остановки — очередь. Люди стояли молча, как в церкви. Марина слушала, как автобус фырчит на повороте, и думала, что, может, зря согласилась на встречу. Что, если Лена опять с пустыми разговорами о здоровье, соседях и скидках? Но голос у неё вчера был другой — тихий, тревожный.
Лена ждала во дворе, в длинном коричневом пальто. Стояла у качелей. Вокруг — мокрый снег, на скамейке лужа.
— Привет, — сказала Марина.
— Привет. Идём, не тут. Люди смотрят.
Они прошли за дом, где старые гаражи. Лена остановилась, вытащила из кармана сигареты.
— Я не курю, — сказала Марина.
— Я тоже. Просто в руках держу, чтоб легче было.
Она тяжело вздохнула, посмотрела куда‑то под ноги.
— Я, может, зря тебе, конечно, но не могу молчать.
— Что случилось?
— Утром в аптеку заходила, а потом... ну в общем, видела его. Твоего.
Марина молчала.
— С кем? — спросила только.
— С женщиной. Не скажу, что гуляют, но… рядом шли. В магазине вместе стояли, выбирали шампунь какой‑то. Пакеты у них общие, понимаешь? А он ей кассу оплатил.
Марина усмехнулась странно.
— Шампунь, говоришь? Ну, неплохо. Может, и зубную пасту подберёт.
— Я не хотела лезть. Просто подумала — ты должна знать.
Ветер тянул за шарф, пальцы окоченели.
— Спасибо, Лена. Я подумаю, что с этим делать.
Они попрощались. Марина шла домой медленно, будто раздумывала, идти ли вообще туда. Под ногами грязный снег, в нём лужи с разводами соли. В голове тихо, как в пустом доме.
***
Саша был уже дома. Телевизор орал. На столе тарелка с недоеденной вермишелью, нож в раковине.
— Рано вернулась, — сказал, не глядя.
— Да.
Она сняла пальто, повесила мокрое. В прихожей влажно пахло обувью.
— С кем сегодня в аптеку ходил? — спросила спокойно.
Он поднял голову. — В аптеку? С коллегой. Мы лекарства брали, для бухгалтерии.
— А шампунь?
— Какой шампунь? Что ты опять выдумала?
Марина подошла ближе. Глаза у него усталые, но не испуганные. Раздражённые.
— Знаешь, мне всё равно уже. Просто хотелось услышать, как ты выкрутишься.
— Опять соседи наговорили? Мари, честное слово... — он развёл руками.
— Хватит.
Она обошла его, села за стол.
— Я тебе верила. Даже когда не стоило. Даже когда думала, что всё пустое. А сегодня вдруг поняла — мне стало спокойно.
Он нахмурился.
— Что «спокойно»?
— То, что ты можешь делать, что хочешь. Мы ведь уже давно живём не вместе, просто не оформили.
Он едва заметно усмехнулся:
— Значит, хочешь официально?
— Да.
Саша встал, прошёл к окну. Уличный шум вползал в комнату: лай собак, хлопанье форточек. Он обернулся:
— Ты уверена?
— Абсолютно.
— А сыну что скажем?
— Что пора каждому по-отдельности жить. Ему, знаешь, всё равно давно ясно.
Он вышел из кухни, хлопнул дверцей шкафа в спальне. Через полчаса, не разговаривая, собрал пакет одежды.
— У меня пока у Петра поживу, — сказал сухо. — Потом решим.
— Как скажешь.
Дверь хлопнула, и в квартире стало тихо. Только холодильник гудел, да капал кран.
Марина прошла в комнату, посмотрела на пустую кровать. Простыня на одной стороне смята, на другой — ровная.
Села, поджала ноги. Никаких слёз. Только лёгкая, выматывающая усталость и странная пустота.
***
Вечером позвонил Сергей.
— Мам, всё нормально?
— Всё.
— Папа уехал от тебя?
— Да.
— Он писал мне. Говорит, вы поссорились.
— Мы просто перестали быть семьёй, сынок.
На том конце повисла пауза.
— Может, к тебе заехать?
— Не надо. Попозже.
Она положила трубку, пошла на кухню, включила чайник. У окна — серый мрак, за стеклом моросит. Пахнет сыростью и немного горелым хлебом.
Марина взяла кружку, налила кипяток, достала хлеб, отщипнула кусок, просто чтобы занять руки. Вдруг вспомнила, как когда-то Саша приносил ей по утрам кофе в постель — тот самый, с ложкой сахара сверху. Смеялись.
Сейчас не было ни кофе, ни смеха. Только тишина, которая казалась честнее любого разговора.
***
Прошла неделя. Он не звонил. Письма не оставил, ключ от квартиры забрал.
Марина жила спокойно. По вечерам вязала, включала старую передачу, ставила чайник. Иногда ловила себя на том, что слушает, не отзовётся ли где-то за стеной мужской голос, но быстро одёргивала себя.
В субботу позвонила Лена.
— Ну как ты?
— Нормально.
— Я думала, ты расстроишься.
— Нет. Всё правильно.
Потом добавила после паузы:
— Только знаешь, Лена... шампунь тот, что они брали, стоит у нас в ванной. Новый, открытый.
— Как?
— Видимо, случайность. Или… он не успел забрать.
Она подошла в ванную. На полке стоял флакон, ещё наполовину полный. Запах сладкий, непривычный. На крышке — тонкий след женской помады, почти незаметный.
Марина села на край ванной, пальцы вцепились в холодную плитку. Включила воду — струя с шумом ударила в раковину, пар заполнил воздух.
В доме опять стало влажно и тесно. Только теперь она знала точно: всё, что должно было случиться, случилось. И в этом не было катастрофы — только освобождение.
Она вытерла руки, вышла на кухню, открыла форточку. С улицы донёсся ветер, пахший мокрым снегом и чем-то новым.
Марина стояла у окна долго, пока не показалось, что темнота за стеклом начинает светлеть.
Скоро утро. Новое. Без него.
**Конец*****