Я поняла, что с Наташей что-то не так, когда увидела её спустя десять лет. Она стояла у фонтана в городском парке — та же рыжая копна волос, та же осанка и абсолютно гладкая кожа. Ни единой морщинки. Она не изменилась ни на день, в то время как я за это десятилетие успела повзрослеть и обзавестись первыми «лучиками» у глаз.
Именно эта встреча в парке заставила меня вспомнить всё, что я знала о ней раньше, и наконец сложить кусочки пазла воедино. Но вернёмся к началу.
В 2001 году я была обычной студенткой и подрабатывала официанткой в небольшом ресторанчике в центре. Коллектив у нас был молодой, и лидером в нашей компании была Наташа. Она выделялась среди нас, как антикварная ваза среди пластиковых стаканчиков: глубокие синие глаза и какая-то старинная, величавая манера держаться. Мы гадали, сколько ей лет — на вид около двадцати, но во взгляде сквозило что-то бесконечно древнее.
Наташа была идеальным работником, но наотрез отказывалась от должности администратора. Она хотела просто разносить подносы, оставаясь в тени. У неё была и другая странность: она никогда не ходила с нами «тусить» после смены. Пока мы стайкой неслись в ночные клубы, Наташа вежливо ускользала, растворяясь в сумерках.
Через два года ресторан закрыли. В последний вечер Наташа неожиданно пригласила нас к себе. Мы ожидали увидеть современные апартаменты, но это была крошечная «однушка» на окраине нашего города. Внутри нас охватила оторопь: квартира напоминала музей. Тяжелая, потемневшая от времени мебель, старинное зеркало в пол и странный запах сухих трав. Было ощущение, что время здесь остановилось полвека назад.
Тогда, на прощальной вечеринке, я случайно задела стопку старых бумаг на комоде, и из них выпал пожелтевший снимок. На нем была молодая женщина в старомодном платье начала века. Те же рыжие волосы, те же пронзительные синие глаза.
— Это твоя бабушка? — спросила я, протягивая фото Наташе.
Она на мгновение замерла, быстро забрала снимок и сухо ответила:
— Просто старое семейное фото. Мы в роду все похожи.
И вот, десять лет спустя, я снова видела это лицо в парке. Столь же юное, вопреки всем законам природы. Я не выдержала и подошла к ней. Наташа не удивилась. Она посмотрела на меня, и в её взгляде я увидела бесконечную, вековую усталость.
— Можно к тебе зайти? — тихо спросила она. — Кажется, мне нужно это кому-то рассказать.
Мы сидели у меня на кухне. Наташа грела руки о чашку чая и говорила голосом, в котором слышался шелест ушедших эпох:
— В 1920 году на окраине этого самого города, когда здесь еще были предместья и поля, я была первой красавицей. Влюбилась, забеременела... Но роды начались мучительно, я умирала. Позвали старуху Гретту — знахарку, которую все обходили стороной. В свете керосиновой лампы она взяла мою новорожденную дочь на руки и прошептала: «Отдай её мне. Я поставлю её на ноги, выхожу, и она будет жить долго. А взамен я дам тебе то, о чем мечтает каждая женщина — вечную молодость. Ты никогда не познаешь увядания. Согласна?»
В полубреду, теряя сознание от боли, я кивнула. Утром мне сказали, что ребенок не выжил. Я похоронила эту тайну и долгие годы жила с этой болью. Но время шло. Муж состарился и умер, родители превратились в прах, а я осталась запертой в теле девятнадцатилетней девчонки.
Только спустя много лет я узнала правду: Гретта сдержала обещание. Она действительно выходила мою дочь. Моя девочка выросла, прожила долгую жизнь здесь же, в нашем городе. Но я не могла быть ей матерью. Каково это — видеть, как твоя дочь становится взрослой женщиной, потом старухой, а ты всё так же молода, как в ту ноябрьскую ночь? Я стала для своего ребенка вечным призраком, тайной гостьей, которая всегда остается за порогом.
Наташа подняла на меня свои синие глаза, и я увидела в них не дар, а страшный приговор.
— Я просто хотела, чтобы она жила, — прошептала она. — И она живет. Но цена оказалась слишком высокой. Одиночество длиной в столетие.
Она ушла. Больше я её никогда не видела. Но теперь, проходя мимо ветхих домов в историческом центре, я невольно замедляю шаг. Мне кажется, что где-то там, за плотными занавесками, в одной из комнат доживает свой век глубокая старуха. И я почти верю в то, что иногда к ней заходит молодая рыжеволосая гостья, садится у кровати и, бережно сжимая иссохшую ладонь, наконец-то позволяет себе произнести одно-единственное слово: «Доченька».
А я теперь часто всматриваюсь в лица прохожих. Сколько их таких среди нас — тех, кто прячет под молодой маской усталость целой вечности?
*****************************
Можно ли осуждать мать, которая в момент отчаяния согласилась на такую сделку ради спасения ребенка? Или за каждое чудо в этой жизни обязательно должна быть назначена непомерная цена?