— Ты опять молчишь. Хоть бы слово сказал, — Нина поставила чашку на стол, и фарфор звякнул громче, чем нужно.
— Что говорить? — Сергей не поднял глаз. В телефоне что‑то мигнуло, он смахнул уведомление, будто муху.
— Да хоть что‑нибудь. Хоть спроси, как день прошёл.
— А ты и так расскажешь. Всегда рассказываешь.
Она выдохнула, села напротив. Чай остыл. На подоконнике лужица — окно снова поддувает, а руки не доходят залатать. В кухне пахло картошкой с укропом и железом — сверлили где‑то в подъезде.
— Я устала, Серёж. Молчание это... как стена.
— Нина, не начинай, а? — Он встал, налил себе ещё чаю, шумно. — Утро же только.
Она посмотрела на его спину — ровную, привычную, будто какая‑то чужая фигура проживает рядом. Захотелось дотронуться — не решилась. Встала, начала споласкивать кружки.
Гул стиральной машины из комнаты мешал разговаривать, даже думать мешал.
— А на улице морось, — сказала она, лишь бы пробить тишину. — У нас во дворе всё залило, грязь по щиколотку.
— Угу. — Он не слушал.
— И в лифте опять темно, лампочка перегорела, а менять некому.
— Ну вот, поговорила, легче стало? — холодно спросил он.
Ей хотелось швырнуть мокрую тряпку ему в спину. Не из злости, а чтобы хоть как‑то разбудить. Но сдержалась. Протёрла стол снова, хотя он был чист.
Вечером она пришла с работы, расстегнув пальто — молния заедала, и пальцы дрожали от холода. На лестнице кто‑то пил пиво, пахло сыростью и хлебом. Опять лифт не работал, пришлось подниматься пешком. Её зонт, дряблый и старый, сложился пополам у самого входа — теперь торчал из сумки, как память о лопнувших нервах.
Сергей сидел перед телевизором.
— Еда в холодильнике, — буркнул он, не смотря.
— Я вижу, — Нина поставила сумку у двери. — А ты? Ел?
— Ел.
— Что?
— Не помню.
Тишина легла, как мокрое одеяло. Она достала борщ, поставила греться. Борщ остыл, не закипел — выключила. Его всё равно не дождёшься к ужину.
Села у окна — запотевшее стекло, за ним серое небо и капли, струящиеся вниз. В кухне пахло борщом и пустотой. Она посмотрела на холодильник — на нём магнит с морем. Фото: она в белой шляпе, он рядом, улыбается. Такая улыбка у него бывает теперь только, когда соседи хвалят его за новую машину.
— У нас всё хорошо, — шепнула она, сама не веря.
На следующий день пришлось идти в поликлинику, заменяла напарницу. Пациенты — ворчливые, уставшие. У одной старушки порвался пакет, апельсины покатились по полу. Нина помогала собирать и вдруг подумала: «Вот и я так — всё время что‑то подбираю после других».
После работы заходила в магазин — вечерняя очередь, все злые. На кассе ругались, кто‑то толкнул плечом. Она выдохнула на холодном воздухе, посмотрела на ледяной дождь и хотела просто никуда не возвращаться. Домой — туда, где всё тихо, но не от покоя, а от того, что говорить больше не о чем.
Подъезд встретил запахом мусоропровода. Где‑то скрипнула дверь. Стукнула каблуком по ступеньке — грязь отлетела. На третьем этаже застряла замка ручка, заклинило; она вздохнула, подталкивая дверь бедром.
Он был дома. Телевизор гудел — сериал или новости. В куртке, хотя горячие батареи еле живы. Он скинул ботинки прямо в коридоре, прошёл мимо.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
И всё. Ни взгляда, ни улыбки. Сняла пальто, поставила чайник. Из ванной капал кран, ритмично, как отсчёт чего‑то неизбежного.
— Ты вечером ко мне не подошёл, — сказала она.
— Я спал.
— Спал?
— Ну а что мне делать, если ты всё время с кислым лицом?
— Кислым? Может, потому что мы уже как квартиранты?
— Опять двадцать пять.
Он встал, пошёл в комнату, захлопнул дверь. Чашка в её руке дрогнула, обожгла пальцы.
Ночью она проснулась от того, что он её обнял. Тепло, близко, даже привычно. Нина не оттолкнула. Но глаза оставались открытыми — в тьме виднелась трещина на потолке. И эта трещина, казалось, шире всех слов, что они не сказали.
Она лежала, считая капли, что падали за окном. С каждым «тук» понимала — всё тоньше, всё дальше. Его рука на плече, а между ними — холод.
Утром он собирался, молча. Она смотрела, как надевает куртку.
— Уходишь?
— На смену.
— Жаль, что ты только ночью меня видишь. А днём — будто нас нет.
Он застегнул молнию и не ответил.
Она промолчала вслед, но руки дрожали, когда закрывала дверь. Перегоревшая лампочка снова моргнула — последняя искра света затанцевала на стене. Ей стало внезапно ясно: она ведь может и не ждать, когда он вернётся.
Села на край кровати. Дыхание сбилось. В зеркале — женщина, которой давно не говорили «ты красивая». Женщина, которая обнимает сама себя, чтобы хоть кто‑то обнял.
Смех прорвался неожиданно, горький, почти тихий.
Вечером позвонила подруге, Ларисе.
— Ты не изменилась, — сказала та. — Всё спасаешь свой Титаник.
— Он тонет, — тихо ответила Нина. — А я, кажется, уже не хочу черпать воду.
— Тогда выплывай, Ниночка.
После разговора она долго сидела на кухне. За окном всё тот же моросящий дождь. В холодильнике пахло вчерашним борщом, крышка тряслась от компрессора. Вроде бы ничего страшного, но внутри всё тихо рушилось.
Телефон мигнул. Сообщение от Сергея:
«Задержусь. Не ждите».
Не ждите. Будто это приказ.
Она подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. На улице темнело, фонари размыты в лужах. Внизу промелькнул он — спустился из машины, шёл быстро, зонт в руке — новый, не её, чужой цвет, чужая походка рядом.
Нина не сразу поняла, кого он держит под локоть. Потом сердце провалилось. Та самая, с работы его коллега — улыбчивая, в бордовом пальто. Смеялась, поправляя волосы.
Они вошли в соседний подъезд.
Нина стояла у окна, долго. В руках всё ещё кружка с остывшим чаем. На губах — вкус железа, будто от укушенной правды.
Телефон снова мигнул:
«Не жди меня».
Она провела пальцем по экрану и выключила звук. Потом села, достала из шкафа чемодан — старый, с отклеившейся ручкой.
Но не раскрыла. Просто поставила рядом.
Всё внутри дрожало. А за стеной гудела стиральная машина, монотонно, будто сердце, которое ещё не решилось.
За дверью щёлкнул замок.
Она вздрогнула.
— Нин, я забыл...
Он вошёл. Замер.
— Что ты делаешь?
Её пальцы всё ещё лежали на чемодане.
— Думаю, Серёж. Только не уверена — куда.
— Куда — это как? — голос у него был сиплый, растерянный. Он будто не услышал смысл, только звук.
— Просто думаю, — ответила Нина тихо. — О себе.
— А я тут при чём?
— Вот именно, — она посмотрела прямо. — Ни при чём.
Он молча стоял у двери. За окном по стеклу бегали струйки дождя, расплывались в отражении его фигуры. Она впервые за долгое время не хотела говорить. Пусть сам догадается — если ещё умеет.
— Опять обиделась? — попытался улыбнуться.
— Нет. Просто устала играть в «всё нормально».
Она прошла мимо, включила чайник. Воздух в кухне дрожал от тишины, будто там спрятано то, что нельзя произнести.
***
Он ушёл снова, ничего не сказав. На этот раз за ним не захлопнулась дверь — просто прикрыл, как чужой человек, у которого нет права хлопать.
Нина сидела долго. Вода в чайнике закипела, потом остыла. Чай не заварился — и пусть. На плитке стоял забытый суп, пересоленный, но пахло таким родным.
Она позвонила Ларисе утром.
— Я решила, — сказала просто.
— Что решила?
— Жить без ожиданий.
Подруга рассмеялась, но тихо — знала, это не обычная фраза.
***
День прошёл, как во сне. Дежурство, капельницы, бумажки. Соседка по кабинету рассказала анекдот — Нина улыбнулась, впервые по‑настоящему. Даже плечи расслабились.
К вечеру снег посыпал крупными хлопьями. Серое небо стало чище, будто занесло обиды. Она шла домой медленно — без привычной спешки, всё равно там некому ждать.
Во дворе двое подростков играли в снежки. Один попал в её шапку, извинился, смеялся. Она махнула рукой. За двадцать пять лет брака в ней, кажется, впервые не болело от человеческого смеха.
Подъезд встретил запахом мокрой шерсти — кто‑то сушил собаку. На лестнице свет снова не горел. Она, не торопясь, достала свечку, зажгла. Маленькое пламя осветило ступени.
На двери висела записка:
«Ниночка, поговорим. Жду вечером. Сергей».
Строчки неровные. Не смс — написал рукой. Это уже что‑то.
Она сняла шарф, повесила пальто. Взяла записку, переложила в сумку, будто талисман. Потом усмехнулась: «Что я делаю?». Всё ведь ясно.
***
Он пришёл часов в девять. Сел на край дивана, руки в карманы.
— Мы... с ней ничего, — сказал неуверенно.
— Не оправдывайся, — она не дала подняться волнению. — Это не важно.
— Важно для меня.
— Опоздал.
Он опустил голову.
— Я... не знаю, как мы дошли до такого.
— Просто перестали быть "мы", Серёж. Остались "ты" и "я".
Он замолчал. Телевизор бормотал новости, кто‑то за стеной чихнул. Вода в кране тонко журчала.
— Нин... Давай попробуем?
— Что — попробуем? Молчать порознь или вместе?
Он не ответил.
***
Позже, когда он уже спал — уставший, будто после марафона, — она села у окна. Снег ложился мягко, улица белела. Чемодан всё ещё стоял у стены.
Она открыла его. Сложила пару вещей, аккуратно. Руки не дрожали. На тумбочке осталась их старая фотография — он с гитарой, она смеётся.
Слеза не упала. Только дыхание стало ровнее.
— Всё, хватит, — сказала сама себе. — Я больше не фон для чужой жизни.
Она составила записку: «Не ищи. Я не пропала, я проснулась». Положила под кружку.
***
Когда вышла из квартиры, подъезд встретил тишиной и запахом свежего хлеба из соседского пакета. Лифт всё ещё не работал — она спустилась пешком. Шаги отдавались пустотой.
На улице было светло, несмотря на поздний час. Сугробы блестели в фонарях. Мороз кусал щеки, будто проверял — чувствует ли она ещё что‑то.
У автобусной остановки сидела девушка с цветами. Красные тюльпаны, в мороз. Нина подумала: странно, ведь не восьмое марта.
Она подняла воротник, подошла ближе. Девушка улыбнулась.
— Возьмите один, — сказала просто. — Остался лишний.
Нина благодарно кивнула, взяла цветок. Цветок пах солнцем — даже зимой.
Села в автобус, рядом пустое место. За окном город медленно тек назад. У перекрёстка мелькнуло знакомое авто Сергея — он ехал домой. Она отвернулась.
***
Автобус качнуло на повороте, тюльпан выскользнул на сиденье. Нина прижала его к груди. Через стекло — снежная мгла, фонари, и где‑то за ним новая жизнь, без объяснений и жалости.
Телефон в сумке завибрировал. Сообщение. На экране:
«Прости. Я теперь понял...».
Она посмотрела, улыбнулась устало и выключила телефон.
Через минуту автобус растворился в белом тумане.
А дома, в их квартире, на столе оставалась записка и остывший чай.
***
Утро застало Сергея сидящим на краю кровати. Чемодан исчез. Записка под чашкой была короткой.
Он читал несколько раз, потом просто держал в руках, не отпуская, как будто бумага могла вернуть.
Из окна падал первый настоящий снег. Половинки кружек на столе отражались в стёклах — одна с трещиной, одна целая.
Он не знал, какую выбросить.
А в другом конце города Нина стояла у вокзала с маленьким чемоданом и тем самым тюльпаном. Смотрела, как солнце медленно встаёт над крышей, и думала, что впервые за много лет день начинается без страха.
Конец.***