Она училась в классе для детей с задержкой психического развития, а учителя говорят тихо, будто боятся разбудить что‑то, спящее под партами. Училась она так себе: буквы ускользали, цифры расплывались, а тетрадки вечно пахли чем‑то кислым, как будто сама жизнь уже тогда начинала портиться.
Жила обычной жизнью, по‑соседски унылой. Соседи называли её «уткой» и "ПРОстите меня УТКОЙ" — не потому что крякала, а потому что ходила то на лево то в еще куда. После смерти родителей сорвалась, как плохо приделанная дверца шкафа: пила всё подряд, что жгло горло и мозги. Таскала домой мужиков, таких же потрёпанных, уставших и ненужных. Иногда они даже не помнили, где оказались. Каждый день... И так много лет! Соседи сходили с ума, а участковый разводил руками. Ее били не только ее мужики, но и соседки, мужиков которых заходили за легкой жертвой. А она даже не понимала, что и кто приходил. Просто ее брали даже не силой, а с молчаливым согласием. Все! Прям все знали ее на районе.
А спалилась она на ерунде — стала таскать продукты из магазина. Не по голоду, а как будто доказывая миру, что хоть что‑то ещё может взять без спроса. Когда её поймали за руку, она устроила такой скандал, что у охранника дрогнула рука. Вызвали даже не полицию — психбригаду. Приехали люди в сером, будто из другого измерения, забрали быстро, даже шнурки на кроссовках не дали поправить.
В психбольнице ей поставили диагноз — тот самый, который одним росчерком лишает свободы, как топор перерубает канат. Лишили дееспособности, прикрутили к системе, и так она оказалась в ПНИ, где работаю я.
Вот так кратко пройдена жизнь Юли. Точнее, она ещё идёт, как идёт вода по трубе — куда‑то, чего‑то, но цель известна только Всевышнему или кому там наверху положено.
Кололи её психотропами, когда она стала бросаться на медсестёр, санитаров и даже тени в коридоре. Кололи до того, что у неё потекли слюни — тонкой струйкой, как у куклы, у которой перестали держать пружины. И Юля ушла в тот самый «глубокий мир», куда попадают, когда сознание пересыхает, как старый лист.
Она ни с кем не общалась. Всех считала психами, сумасшедшими, а себя — единственной нормальной. Мол, это вы тут крышей поехали, а она, Юля, последняя здравая. Она бы разбила лица всем в интернате, если бы не вечная ватная слабость и сон, который накатывал, как тяжёлое одеяло. Уколы — штука такая: чувствуешь себя будто после бесконечного похмелья. День за днём, месяц за месяцем, иногда и всю жизнь.
Так бы и прожила — в своём вязком тумане — если бы однажды не встретила молодого парнишку. Схожего с ней, но ещё сырого, молодого на двадцать лет. Он был странный, интересный, такой, будто из другого времени выпал. Стал её игрушкой, её зеркалом. С ним она могла делать всё, что укладывалось в правила ПНИ или пока сотрудники не видят уголком глаза.
Где‑то внутри она примирилась с тем, что живёт здесь. Но в глубине всё ещё рвалась на волю — простую, как поход в магазин. Мечтала купить хлеб, колбасу, конфеты. Психиатр спрашивал, что бы она делала на свободе, как бы зарабатывала. Юля отвечала хмуро и уверенно:
«Зачем работать? У меня же пенсия есть».
Вот так ей и не вернули дееспособность. Даже частично. Опекунов тоже не нашлось — соцзащита прочесала всех, но каждый либо был хуже Юли, либо просто не хотел связываться. Не помогли даже выплаты — никому не нужна чужая жизнь на поводке.
Так Юля и гуляет теперь по территории, держит за руку парнишку с умственной отсталостью и рассказывает ему истории из своей прошлой жизни. Про мужиков, про весёлые и не очень времена. А он — придумывает, как бы хотел жить рядом с ней. Два человека, застрявшие между вчера и никогда.
И так оно, похоже, и будет — до конца их жизни.
Что гуманнее: пожизненная «забота» в системе ПНИ или хаотичная, но своя свобода на улице?
Ну и по традиции — обнимаю, прижимаю, приподнимаю, кружу. Пока писал — уже соскучился. Кто ставит лайк и подписывается, того крепче жму к себе.