— Будьте моей женой, Глафира Сергеевна, — он стоит на одном колене, держа в руках красную бархатную коробочку с кольцом.
Она томно вздыхает, потом закрывает лицо руками, пуская слезу умиления и счастья. А потом дует ветер, развевая ее атласную юбку. Они целуются на глазах изумленных прохожих и уезжают прочь по серпантину в белоснежном кабриолете.
— Глаша! — окрик матери выдернул девушку из сладких мечтаний, как вытаскивает рыбак карася из пруда субботним утром.
— Опять ты прохлаждаешься, бездельница! — запричитала мать. — А скотина некормленая!
— Да иду я, иду! — отозвалась Глаша, обувая галоши на ноги в мохнатых носках.
Она встала со ступенек крыльца и поспешила туда, где ожидали утренней кормежки птицы и животные.
— И чего сразу бездельница? — жаловалась Глаша поросятам. — Мечтать не вредно вообсче-то.
— Хрю-хрю, — отзывались те, толкаясь пятачками в корыте. — Хрю-хрю.
А как было не мечтать? По меркам деревенских Глаша уже переросла возраст невесты на выданье — ей стукнуло двадцать три года. Всех красивых подружек парни разобрали замуж еще после школы. А Глашка была, ну скажем честно, далеко не красотка. В ней собрался полный набор стереотипов глубоко провинциальной девушки: круглое лицо, рыжие кудри, веснушки, нос картошкой, фигурка чемоданчиком, пухлые пальцы и невысокий рост.
За глаза деревенские парни называли ее Глаша-Простокваша. Сердобольные бабульки Глаше сначала умилялись, именуя ее «cвятая простота», а потом сокрушались, что у той жениха все нет.
Больше всех суетилась мать. Она пыталась пристроить дочурку всем, кто едва давал намек на женитьбу.
— Смотри, какая невестка будет — дородная, работящая, троих родит — во! — расхваливала та дочку.
Будущие сваты кривили нос, зная, что соседка лукавит. Да и прошли те времена, когда мнения молодых никто не спрашивал.
А у матери был свой интерес. Большое хозяйство нуждалось в мужских руках. Продажа мяса и птицы было семейным делом, где двух пар женских рук катастрофически не хватало. Тем не менее, даже перспектива сытости и относительного достатка не привлекали женихов. Глаша — деревенская дурнушка и ее сварливая шумная мать — такого родства не хотел в селе никто.
А меж тем дочку материнская озабоченность мирским не волновала. Глаша работать не шибко любила, зато по вечерам не пропускала ни одной серии женских сериалов, и перечитала в местной библиотеке все бульварные романы. Там, в этом красочном мире мелодрам, девушки были хрупкими принцессами, которых добивались и любили сильные, умные, красивые мужчины. Там их осыпали цветами и золотом, там их носили на руках, а не гнали взашей чистить свинарник.
Мечтания о принце и «любви как в кино» стали теплой отдушиной Глаши. Отдушиной, которая ну никак не вязалась с ежедневной рутиной. Но это было так приятно — хотя бы мысленно побывать в мире роскоши, ухаживаний, цветов и лоска.
Только вот наяву принцев не было. Глаша знала, что она красотой не блещет, но трактористы и ее не прельщали. Да и кто жил в деревне, знает, что нормальных мужиков там тоже быстро разбирают. И остаются дураки да пьяницы. Словом, местный контингент не тянул даже на нижнюю планку Глашиных мечтаний. Так и приходилось ей жить — в голове принцы, наяву поросята и галоши.