Полевой совершенно не вписывается в схему «западники – славянофилы», поскольку включает в себя достоинства обеих партий и не содержит их недостатков
В чём состоит парадокс ситуации? В том, что личность гениальная – в полном смысле этого слова, без всяких натяжек, – остаётся в тени, по сути, совершенно неизвестной современному читателю. Это тот самый случай, когда строители отвергли краеугольный камень.
Но для современности, для русской литературы в целом, и для Курска в частности, в этом также и плюс – нам вдруг выпадает козырная карта, открываются невиданные горизонты, необработанные доселе запасы драгоценной породы, – и не использовать всё это сегодня было бы крайне неразумно.
Выходя за пределы схемы
Причина, по которой одно из главных действующих лиц русской литературы первой половины XIX века оказывается затем почти полностью забытым, заключается в идеологической конъюнктуре. В середине XIX столетия Полевой проиграл, во-первых, потому что ему «перекрыли кислород» (главный виновник – тогдашний министр просвещения Уваров), а, во-вторых, потому что возобладала левая идеология.
Российское общество стало на путь социальной революции, а власти, поражённые какой-то «куриной слепотой», своими неуклюжими действиями по факту подыгрывали революционерам. Всё, что исходило от власти, левая конъюнктура объявляла реакционным. Также и всё в поддержку власти, в поддержку государства, в поддержку России – тут логика проста: поскольку общество несправедливо, стало быть, все, кто его защищает, реакционеры. Таким образом, реакционным в свете левой конъюнктуры оказалось и само понятие патриотики. Что в определённых кругах имеет место и сегодня, не так ли?
А вот для современного общественного сознания – в связи с резким изменением социально-политической конъюнктуры – характерно такое явление как перевёртыш. Всё, что ругалось, оправдывается; всё, что хвалилось, ругается. Самый простой пример. Декабристов всячески превозносили, значит, сегодня их надо всячески поносить. А Николая I, Аракчеева, Бенкендорфа, того же Уварова раньше ругали – значит будем их восхвалять.
Беда этой схемы – в её крайней дуальности, что исключает поиск и понимание срединного пути. Кроме того, как уже было отмечено про «неуклюжие действия», непродуманностью действий и чистой декларативностью своих лозунгов охранители порой приносят не меньше, а то и больше вреда, чем открытые бунтовщики. Именно об этом гласит известная поговорка: «Господи, спаси меня от друзей, а от врагов я как-нибудь сам спасусь!».
Ещё у нас очень любят схему «западники – славянофилы». У нас вообще очень любят разные схемы, штампы. Припечатал – и сразу же обездвижил кого-то или что-то, а главное – собственную мысль.
Так вот, Полевой совершенно не вписывается в схему «западники – славянофилы», поскольку включает в себя достоинства обеих партий и не содержит их недостатков. А в отличие от чисто декларативной уваровской триады «самодержавие – православие – народность» позиция Полевого содержит в себе всё то, что подразумевают такие понятия как «срединный путь» и «золотое сечение». Кстати, оппозиция Уваров – Полевой видится сегодня очень перспективной в плане осмысления и выявления реального, а не чисто декларативного пути России.
Таким образом, в настоящее время – на новом витке исторической спирали – Полевой оказывается образцом наиболее взвешенной позиции, просто идеальной фигурой в осмыслении Русской идеи.
В одном ряду с Пушкиным
А теперь обо всём подробно – с доказательствами заявленного. Первым нашим подспорьем будет, наверняка, лучшая книга о Полевом, из всех, которые выходили в обозримом прошлом. Как ни парадоксально, но это книга, вышедшая в «Издательстве писателей в Ленинграде» в 1934 году, в эпоху, весьма специфическую как для гуманитарных, так и для естественных наук. Называется она: «Николай Полевой. Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов», редакция, вступительная статья и комментарий Вл. Орлова.
Со всей ответственностью заявляю, что этой книге – тому, что сделал многоуважаемый Владимир Орлов, – просто цены нет. Больше она не переиздавалась. В чём особенность, чем она меня поразила? А тем, что Полевой представляется здесь как один из наиболее значимых авторов своего времени. Ни много ни мало сопоставимый с Пушкиным!
Уже во вступительной статье «От редактора» читаем:
«Двадцатые и тридцатые годы, так называемая пушкинская эпоха, – именем Пушкина отнюдь не покрываются. Имя Полевого имеет для этой эпохи объективно столь же крупное значение, как и имя Пушкина, поскольку Полевой отчетливее других выражал тенденции разрушения русской дворянской литературы, вершиной которой был Пушкин. И в этом смысле эпоха Пушкина с равным основанием может быть названа эпохой Полевого. На эпохиальное значение Полевого указал в своё время ещё Белинский, в понимании которого Полевой был «лицом историческим» и стоял в одном ряду с Ломоносовым и Карамзиным, поскольку «каждый из них оказал своё влияние на литературу своим особенным образом, сообразно с обстоятельствами и требованиями своего времени».
То, что Полевой – значительное явление русской литературы, я понял после первого знакомства, которому послужила новелла «Блаженство безумия». А с каждым новым прочтением чего-нибудь из его обширного наследия всё более в этом убеждался. Но когда делился своими впечатлениями, всякий раз наталкивался на стену непонимания, прежде всего, со стороны представителей цеха официальных филологов.
Причина – устоявшийся стереотип, согласно которому, есть проверенный временем «канон русской классики», а всё что осталось за его пределами, не может быть поставлено с ним в один ряд.
Но так ли это на самом деле? когда появился и как утвердился этот канон, и почему туда не вошёл Полевой? – в этих вопросах мы будем разбираться в нашей следующей публикации.
Олег Качмарский