Это было тихое счастье. Тише, наверное, и не бывает. Мне — пятьдесят девять, ей — пятьдесят четыре. Мы познакомились на курсах рисования для взрослых — смешно, да? Я пошел туда от нечего делать, после того как вышел на пенсию с завода, где просидел начальником смены тридцать лет. Руки чесались, мозг требовал чего-то нового, а не просто сидеть у телевизора и вспоминать, как было. Она пришла, как она потом сказала, «спастись от тишины» в пустой квартире после отъезда сына в другой город.
Ее звали Галина, но все звали Галя. Она была не красавица в привычном смысле, но в ней было… сияние. Знаете, есть такие люди — они не громкие, но когда они входят в комнату, в ней становится теплее. Она смеялась легко, беззаботно, и в уголках ее глаз собирались такие лучики морщинок — от смеха, от солнца, от жизни, наверное. Мы сидели за соседними мольбертами, пытались изобразить вазу с сухоцветами. У меня выходила какая-то бурая масса, а у нее — легкий, воздушный набросок, полный света, хотя карандаш был один и тот же.
— Давайте, Леонид Петрович, я вам помогу, — сказала она как-то, когда я в очередной раз замер в полном отчаянии. — Здесь не сила нужна, а легкое касание. Смотрите.
Она взяла мою руку в свою. Ее пальцы были прохладные, в крапинках от акварели. И она повела моей рукой по бумаге. Не было никакого электричества, никакой страсти в этом прикосновении — было доверие. Тишина. И ваза вдруг стала похожа на вазу.
После занятий мы шли в соседнюю столовую, пили чай с лимоном из толстых стаканов, говорили обо всем и ни о чем. О книгах, которые читали в юности, о старых фильмах, о том, как пахнет осенью в парке. Она была одинока, я — одинок. У меня — давно овдовел, дети выросли и жили своей жизнью в других городах. У нее — развод лет двадцать как, сын, тот самый, жил где-то на юге, работал менеджером. «Сложный у него характер, — вздыхала она иногда, но тут же отмахивалась. — Но он же мой, родной. Талантливый, просто не нашел себя».
Я в это верил. Потому что верил ей. Всей душой.
Она появилась в моей жизни, как весенний дождь после долгой зимы. Моя двухкомнатная хрущевка, в которой я просто ночевал все эти годы, вдруг ожила. Она принесла в нее запах своих духов — легких, цветочных, не тех тяжелых, которые носят многие женщины ее возраста. Она переставила мебель, купила новые шторы — не вычурные, а простые, льняные. На подоконнике появились герань и фиалки. Она готовила. О, Боже, как она готовила! Не изысканные блюда, а простые: щи, драники, пирог с яблоками. И это было невероятно вкусно, потому что было сдобрено ее вниманием, ее улыбкой, ее вопросом: «Леня, тебе нравится?»
Я чувствовал себя заново рожденным. В пятьдесят девять лет! Мы не спешили, у нас было время. Гуляли, смотрели сериалы, молча сидели на балконе, держась за руки. Она говорила: «Как хорошо, что мы встретились так поздно. Уже нет суеты, нет глупых амбиций. Есть просто жизнь. И ты в ней». Я целовал ее седые виски и думал, что мне дико повезло. Что все плохое — тяжелая работа, тоска по ушедшей жене, одиночество — это все было затем, чтобы привести меня к этому моменту. К тишине. К Гале.
Она переехала ко мне через полгода. Естественно, как дыхание. Ее квартира была в другом конце города, она сдавала ее. «Зачем нам две? — сказала она. — Пусть деньги капают, на старости лет пригодятся. А здесь нам уютно». Мне было уютно. Я был счастлив.
И вот тогда появился он. Сначала как фон, как легкая тень на нашем солнце.
Галя стала чаще говорить о сыне. Звонил он редко, но когда звонил, у нее сразу менялось лицо — становилось озабоченным, напряженным. Она уходила в другую комнату, говорила приглушенно. Возвращалась расстроенная.
— Опять проблемы на работе, — вздыхала она. — Начальник — козел, коллектив не тот. Он такой тонкий, ранимый, Леня. Его не понимают.
— Может, ему сменить сферу? — осторожно предлагал я.
— Он в поиске, — отрезала Галя. — Он талантливый, просто ему не дают раскрыться.
Потом стали поступать переводы. Сначала небольшие — «на продукты», «на лекарства». Потом суммы росли. Галя просила не напрямую. Она просто грустила, ходила, как в воду опущенная, и в конце концов, садясь рядом, брала мою руку.
— Леня, ты же не против, если я… Он в долговой яме немного. Отдам с квартиры. Он мой сын, я не могу…
Я не был против. У меня была хорошая пенсия, скромные накопления. Я видел, как она мучается. «Конечно, помогай, — говорил я. — Что за вопросы». Она плакала от благодарности, целовала меня, называла своей опорой. Мне было приятно. Я чувствовал себя сильным, нужным. Защитником.
Первое предчувствие, крошечная трещина, возникло, когда она, просматривая фото на телефоне, показала его. «Мой Сашенька», — сказала она с гордостью. Я ожидал увидеть… не знаю, человека, похожего на нее. Худощавого, с умными глазами. На фото был крупный мужчина, с гладким, немного одутловатым лицом, с взглядом, который не смотрел в объектив, а как бы оценивал что-то за кадром. Улыбка была правильной, натренированной, но до глаз не доходила. «Хороший парень», — пробормотал я из вежливости. «Он у меня золотой, — заверила Галя. — Сердце большое. Просто судьба у него такая… невезучая».
И вот эта «невезучая судьба» постучалась в нашу дверь буквально через месяц.
Помню, был хмурый ноябрьский вечер. Мы пили чай с медом, Галя что-то вязала. Раздался звонок в дверь — настойчивый, длинный. Галя встрепенулась, бросила взгляд на телефон — нет, не звонил. Пошла открывать.
И я услышал ее сдавленный, радостно-испуганный крик: «Сашенька?! Боже, сынок! Что случилось?»
Мое сердце почему-то упало. Не от неприязни, нет. От предчувствия. От того, что наша тихая пристань вот-вот закончится.
Он вошел в прихожую, снимая дорогие, но потрепанные кроссовки. Внес с собой запах дешевого табака, поезда и чужого потрепанного жилья. Он был больше, чем на фото. Широкий в плечах, с животиком, который не скрывала модная толстовка. Он обнял мать, перешагнул порог и увидел меня.
— О, — сказал он. Голос был глуховатый, бархатный, с легкой, нарочитой хрипотцой. — Значит, ты и есть тот самый Леонид? Мам много о тебе рассказывала. Практически герой.
Он протянул руку. Рукопожатие было влажным, сильным, чуть затянутым — как будто он проверял, не отдерну ли я ладонь.
— Саша, — отрекомендовался он. — Приехал. Надолго, надеюсь.
Галя металась между нами, как бабочка, попавшая в стекло.
— Сашенька, что случилось? Почему не предупредил? Где твои вещи?
— Вещей нет, мам. Остались в том городе. Пришлось… уехать оперативно. Работу потерял. Ну, ты знаешь, эту контору. Ребята подставили. Пришлось выбираться чем был. А жить негде. Думал, к маме приеду, передохну немного. А тут… — он окинул квартиру оценивающим взглядом, — я вижу, у мамы теперь новая жизнь. Не помешаю?
Он сказал это с такой сладкой, ядовитой интонацией, что у меня похолодело внутри. «Помешаешь» — звучало в его словах как приговор. Но Галя не слышала яда. Она слышала только своего уставшего, обиженного жизнью сыночка.
— Что ты, что ты, сынок! Конечно, не помешаешь! Это же наш дом! Леня, правда? — Она посмотрела на меня умоляющими глазами.
Что я мог сказать? «Нет, пусть идет вон»? Я видел ее лицо. Она светилась от счастья, что ее ребенок под родной крышей. Я кивнул, чувствуя, как что-то тяжелое и незнакомое поселилось у меня в груди.
— Конечно, Галь. Разместим как-нибудь.
«Как-нибудь» растянулось на тот вечер. Галя побежала стелить ему на диван в зале, который служил нам и гостиной, и столовой. Он уселся на мое кресло у телевизора, взял пульт и начал переключать каналы, не спрашивая.
— У тебя, Леня, телевизор староват, — констатировал он. — Сейчас уже все на Smart переходят. Интернет тут есть?
— Есть, — буркнул я.
— Пароль?
Я сказал. Он тут же достал телефон, стал что-то активно листать.
Галя принесла чай, села рядом с ним на краешек дивана, смотрела на него, как на чудо. Он рассказывал истории о своей работе — как он всех «тащил», как его «задвигали» менее талантливые, но подхалимные сотрудники, как в итоге он, благородный, ушел сам, не дожидаясь увольнения. Все это было подано с таким апломбом, с такими паузами для одобрения, что я сидел, чувствуя себя лишним на собственном диване.
Позже, когда Галя пошла готовить ему поесть на кухню, он повернулся ко мне.
— Спасибо, что приютили, Леонид Петрович. Я быстро. Пару недель, не больше. Очухаюсь, найду тут работу и съеду. Не волнуйтесь.
Он улыбнулся. Улыбка была все такой же — широкой, но пустой. Глаза оставались холодными, оценивающими. «Волнуйтесь» он сказал так, словно это было именно то, чего он от меня ждал.
Первые дни он вел себя тихо, почти незаметно. Спал до обеда. Сидел с ноутбуком, говорил по телефону за закрытой дверью балкона — «деловые переговоры». Галя на крыльях летала. Она готовила его любимые блюда, стирала его единственную футболку и джинсы, смотрела на него влюбленными глазами. Я старался не обращать внимания. Радовался ее радости. Убеждал себя: ну подумаешь, взрослый сын приехал погостить. У всех бывает черная полоса.
Но «пара недель» тихо истекла. Никаких разговоров о работе или съеме жилья больше не было. Напротив.
Как-то вечером, за ужином, Саша положил ложку и вздохнул.
— Мам, Леня. Надо поговорить. Работу я, в принципе, нашел. Вариант. Но там нужен презентабельный вид. Костюм, хорошие туфли. А у меня, как вы знаете, вещей нет. Да и стартовый капитал небольшой нужен — на проезд, на обеды первые недели.
Галя сразу же посмотрела на меня. В ее взгляде была мольба и… ожидание. Как будто это было само собой разумеющимся.
— Сколько нужно? — спросил я, откладывая вилку. Вкус тушеной картошки вдруг стал как будто ватным.
— Ну, тысяч сорок-пятьдесят должно хватить, — невозмутимо сказал Саша, наливая себе компот. — Я потом, конечно, верну. С первыми зарплатами.
Сорок тысяч. Для моей пенсии — огромные деньги. Я копил их несколько месяцев, откладывая на… даже не знаю на что. Может, на поездку с Галей к морю летом.
— Леня… — тихо сказала Галя.
— Хорошо, — выдавил я. — Завтра снимем.
Я увидел, как взгляд Саши на секунду задержался на моем лице. В нем промелькнуло что-то вроде удовлетворения. Не благодарности. Удовлетворения охотника, попавшего в цель.
Он взял деньги. Костюм купил. На работу «выезжал» пару раз, возвращался усталый, говорил, что «все в процессе». Диван в зале стал его законной территорией. Появилась игровая приставка, подключенная к моему телевизору. По вечерам он играл в шутеры, громко ругаясь матом. Наши тихие вечера с Галей и сериалами закончились.
Однажды я не выдержал.
— Саша, можно потише? Или в наушниках?
Он даже не обернулся, продолжая стрелять в пиксельных солдат.
— Не, в наушниках не то. Не волнуйся, скоро закончу миссию.
Я посмотрел на Галю. Она сидела, склонившись над своим вязанием, но видно было, что она не вяжет. Она напряжена, ждет, что я скажу еще что-то. Но я не сказал. Я ушел на кухню, сел в темноте и слушал, как из-за стены доносились взрывы и его хриплое «Йес!». В горле стоял ком.
Он стал приглашать «друзей». Разные ребята, такие же гладкие, громкие. Они приходили с пивом, с чипсами, садились в зале, смеялись, курили на балконе. Квартира наполнилась чужими голосами, запахом пива и табака. Галя старалась угостить, вести себя по-хозяйски, но я видел, как она нервничает. Как ловит мой взгляд и тут же отводит глаза.
Однажды, после очередной такой посиделки, я нашел на балконе окурок, притуленный о горшок с ее геранью. Растение было опалено.
— Саша, — сказал я на следующий день, стараясь говорить максимально спокойно. — У нас тут не курят. И про гости… Мне кажется, нужно как-то ограничивать.
Он посмотрел на меня с искренним, почти детским удивлением.
— Ой, простите, дядя Леня! Ребят занесло, не уследил. Больше не буду. А гости… это же связи, нетворкинг. Без этого никуда.
Он говорил «дядя Леня» с такой слащавой фамильярностью, что меня передернуло. Но я промолчал.
Конфликты теперь возникали не с ним, а с Галей. Впервые за все время.
— Галь, ты не могла бы поговорить с ним? Он же твой сын.
— О чем говорить, Леня? Ему тяжело. Он адаптируется. Он же не нарочно. Ты же видишь — он старается.
— Старается что? Он уже два месяца живет тут. Не платит ни копейки. Ест наше. Мешает.
— Как ты можешь так говорить?! — глаза ее наполнились слезами. — Он мой сын! Это его дом тоже сейчас! Ты что, хочешь, чтобы он на улице ночевал? Ты такой же черствый, как все!
Она убежала в комнату, хлопнув дверью. Я остался стоять на кухне, чувствуя себя последним подлецом. Меня обуревали противоречивые чувства: ярость к нему, жалость к ней, стыд за свою «черствость» и дикое, животное желание, чтобы все это кончилось.
А он… он стал втираться. Не всегда грубо. То предлагал «помочь» — сломал мой старый, но рабочий паяльник, «чиня» розетку. То начинал разговоры «по душам». Сидит, бывало, пьет мой чай (покупал теперь я, естественно) и изливает.
— Вы, Леонид Петрович, человек правильный. Закоренелый. А нынче мир другой. Нужно быть гибким. Вот вы на заводе тридцать лет — и что? Пенсия гроши. А нужно было связи налаживать, делишки крутить. Я вот хоть и молодой, а понимаю это.
Он читал мне лекции о жизни. О том, как надо «брать от жизни все». Слушать его было невыносимо, но я слушал. Потому что Галя сидела рядом и кивала, смотря на него с обожанием: «Сашенька, какой ты у меня умный». А я боялся ее потерять. Боялся, что если я выставлю его, она уйдет с ним. И останусь я один в этой тихой, теперь уже призрачной, квартире, пахнущей чужим табаком.
Он начал приводить девушек. Ночью. Стоял смех, топот, звуки из ванной. Утром на кухне я находил размороженную пиццу на столе и следы губной помады на стакане. Галя делала вид, что ничего не замечает, мыла посуду с каменным лицом.
А потом случился инцидент с деньгами. Я хранил наличные в тумбочке, в спальне. Небольшой запас на всякий случай. Как-то утром я полез за ними — нужно было оплатить квитанцию. Конверт был на месте, но в нем не хватало пяти тысяч. Я пересчитал три раза. Не хватало.
— Галя, — позвал я. Она застилала кровать.
— Ты не брала из конверта пять тысяч?
Она обернулась, лицо стало настороженным.
— Нет. А что?
— Они… исчезли.
Мы молча посмотрели друг на друга. В квартире, кроме нас, был только он. Он спал в зале.
— Не может быть, — прошептала она. — Ты, наверное, ошибся. Или потратил и забыл.
— Я не забыл, Галь.
Она подошла ко мне, взяла за руки. Глаза ее были полны страха — но не за пропажу денег, а за что-то другое.
— Леня, пожалуйста. Давай не будем. Может, и правда забыл. Не заводи дело. Он сейчас такой ранимый… если он почувствует, что мы в нем сомневаемся…
Я посмотрел в ее испуганное лицо и понял, что правды не будет. Она выбрала. Она выбрала его. Несмотря ни на что.
— Хорошо, — сказал я хрипло. — Наверное, забыл.
Я больше не хранил дома денег. Но чувство, что я не хозяин в своем доме, что здесь живет тихий, наглый враг, пожирающий мой покой, мои сбережения и мою женщину, росло с каждым днем.
Кульминация пришла банально и страшно. За полгода его проживания.
Он собрал нас за кухонным столом. Выглядел официально. Перед ним лежал его ноутбук.
— Мам, Леонид Петрович. Собрал вас, потому что нашел отличный вариант. Бизнес-возможность. Ребята с прошлой работы запускают проект — франшиза кофеен. Мега-перспективно. Я могу зайти к ним директором. Но нужно вложиться. Вступительный взнос.
Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы.
— Сколько? — спросила Галя, вся превратившись в слух.
— Пятьсот тысяч, — сказал он четко, глядя не на нее, а на меня. — Это даст нам долю в 20%. Окупится за год, дальше чистая прибыль. Я все просчитал.
В комнате повисла тишина. Пятьсот тысяч. Это были все мои накопления. На черный день. На похороны, в конце концов.
— Сашенька, это очень большая сумма, — робко начала Галя.
— Мам, это инвестиция в наше будущее! — его голос зазвенел фальшивым энтузиазмом. — Мы же семья! Мы должны поддерживать друг друга. Леонид Петрович вложит деньги, я буду работать, вы будете получать дивиденды. Все в выигрыше.
Он говорил так, как будто предлагал скинуться на торт. Я молчал. Во рту пересохло.
— У меня таких денег нет, Саша, — наконец выдавил я.
— Как нет? — он притворно удивился. — Мам говорила, у вас есть накопления. Вы же не потратили их все на меня, надеюсь? — Он усмехнулся, как будто пошутил. Шутка была ледяной.
— Это мои деньги. На черный день.
— Вот он и наступил, черный день! — он хлопнул ладонью по столу. — День возможности! Сидеть на мешке с золотом и бояться его потратить — это удел трусов. Нужно рисковать, чтобы жить достойно!
Он перешел в наступление. Говорил о моем возрасте, о том, что я «профукал жизнь», а теперь боюсь вложиться в реальное дело. Говорил, что я не доверяю ему, что я не считаю его семьей. Галя сидела, сжавшись в комок, и смотрела то на него, то на меня. В ее глазах была паника.
— Галя, — тихо сказал я. — Скажи что-нибудь.
Она открыла рот, но он перебил ее.
— Мама на моей стороне! Она же хочет мне счастья! И тебе тоже, между прочим! Или ты думаешь только о себе? Ты ее обеспечишь в старости на свою пенсию?
Это был удар ниже пояса. Точный и циничный.
Я встал. Колени дрожали.
— Нет, — сказал я. Одно слово. Тихое, но окончательное. — Денег не дам.
Саша тоже встал. Он был выше и шире меня. Он подошел вплотную. От него пахло дорогим одеколоном, которым он заливал запах табака.
— Тогда, дядя Леня, у меня к тебе другой вопрос. А на каком основании, собственно, ты здесь живешь?
Я не понял.
— Что?
— Квартира. Она же не твоя? Приватизирована на тебя? Или муниципальная? — его голос стал шепотом, ледяным и ядовитым. — Потому что если муниципальная… то прописана здесь моя мама. И я, как ее сын, могу в ней прописаться. А ты… ты кто тут? Сожитель? На какой площади? Может, тебе пора подумать о своем жилье? А мы с мамой как-нибудь сами. Без твоей «помощи».
Я отшатнулся, как от удара. Посмотрел на Галю. Она сидела, уткнувшись лицом в ладони, и тихо плакала. Она слышала все. И она молчала.
В этот момент во мне что-то сломалось. Не гнев. Не обида. Полное, абсолютное опустошение. Я увидел все с кристальной ясностью. Ее сын — циничный, ленивый паразит. И она… она его союзница. Молчаливая, плачущая, но союзница. Она позволила ему дойти до этого. Она выбрала его комфорт над нашей жизнью. Над моим достоинством.
Я не сказал больше ни слова. Развернулся, пошел в спальню. Начал mechanically складывать вещи в спортивную сумку. Не знаю зачем. Просто не мог больше оставаться в этой комнате, где пахло ее духами и его ложью.
Он стоял в дверном проеме, наблюдая.
— Не надо драматизировать, дядя Леня. Подумай о предложении. Пятьсот тысяч — и мы все заживем. А так… сам понимаешь.
Я прошел мимо него, не глядя. На кухне Галя вскочила, схватила меня за руку. Ее лицо было мокрым от слез.
— Леня, подожди! Он не это имел в виду! Он просто горячий! Мы все обсудим!
Я посмотрел ей в глаза. Впервые за все время я не увидел в них того сияния. Я увидел только страх и беспомощность.
— Обсудишь с ним, Галь. Ты уже все обсудила, — тихо сказал я и высвободил руку.
Я вышел из квартиры. Спустился по лестнице. Вышел на улицу. Была сырая мартовская ночь. Я шел, не разбирая дороги, с сумкой в руке. Остановился у детской площадки, сел на холодную лавочку. И только тогда меня накрыло. Не рыдания, а тихая, беззвучная дрожь, которая шла из самого нутра. Я сидел и трясся, глядя в темноту, на огоньки окон. Мое окно было среди них. Там, где когда-то было тихое счастье.
Я не вернулся той ночью. Снял номер в дешевой гостинице. Платил за сутки вперед. Лежал на жесткой кровати и смотрел в потолок. Мозг отказывался работать. Тело болело, как после избиения.
Через день позвонила Галя. Голос был заплаканный.
— Леня, вернись. Давай поговорим. Он уезжает. Обещает.
— Он уезжает, или ты его выгоняешь? — спросил я.
Молчание. Потом:
— Он же мой сын… Я не могу его на улицу…
Я положил трубку.
Больше она не звонила.
Мой «побег» растянулся на недели, которые стали самыми темными в моей жизни. Я вернулся в квартиру, когда Саши не было. Галя встретила меня испуганно, сказала, что он «ушел к друзьям». Я собрал свои документы, самые необходимые вещи и переехал на дачу — старый, холодный домик в садоводстве, который я не открывал несколько лет. Там, среди паутины и мышиного помета, я и начал свое «отвыкание».
Это не было героическим сопротивлением. Это было медленное угасание. Я не мог есть. Сон приходил урывками, и я просыпался от кошмаров, где он стоял в дверях и спрашивал: «На каком основании?». Я звонил дочери в другой город, начинал говорить и заходился немым рыданием. Мне было стыдно. Стыдно, что в мои годы я попал в такую дурацкую, постыдную ситуацию. Что меня, бывшего начальника смены, обул какой-то проходимец. Что я потерял женщину, которую любил.
Я не злился на Галю. Мне было ее жаль. И от этого было еще больнее.
Весна на даче была сырой и неприветливой. Я ходил за водой к колонке, топил печку-буржуйку, ел консервы. Физический труд немного притуплял боль. Я чинил забор, копал грядки — делал все, чтобы устать до потери пульса, чтобы вечером просто рухнуть на раскладушку и провалиться в забытье.
Иногда звонила Галя. Говорила тихо, путанно: то просила прощения, то жаловалась, что Саша совсем распоясался, привел какую-то девушку жить, что они едят все, не убирают. Она плакала. Я молча слушал. Однажды она сказала: «Леня, я не знаю, как его выгнать. Он говорит, что прописывается тут, и тогда меня не выселить». В ее голосе был ужас. Тот самый ужас, который когда-то был в моем. Но я уже не мог его разделить. Мои ресурсы сострадания были исчерпаны.
— Решай, Галь. Или он, или твоя жизнь, — сказал я и положил трубку.
Прошло лето. Потом осень. Я потихоньку возвращался к жизни. Стал ездить в город, ходить в библиотеку, записался в шахматный клуб для пенсионеров. Нашел дешевую однушку и перевез туда свои вещи из общей квартиры. Встреча с Галей для раздела имущества была короткой и тягостной. Она постарела лет на десять. Глаза были пустые. В квартире было грязно, везде валялись чужие вещи, пахло немытой посудой. Саши не было дома. Мы молча разобрали книги, посуду. Она все время плакала. Уходя, я обернулся на пороге.
— Прощай, Галь.
Она только кивнула, не в силах вымолвить слово.
Я закрыл дверь. И закрыл ту главу жизни.
Прошло еще два года. Жизнь вошла в новое, спокойное, одинокое русло. Я читал, гулял, иногда встречался с дочерью и внуками, когда они приезжали. Боль утихла, превратилась в тихую, привычную грусть, как шрам, который уже не болит, но напоминает о себе в непогоду.
И вот, прошлой осенью, я встретил случайно в магазине нашу общую знакомую с тех самых курсов рисования — Людмилу Сергеевну. Мы разговорились, выпили кофе в соседней кафешке. Разговор, конечно, зашел о Гале.
— А ты знаешь, что с ней? — спросила Людмила Сергеевна, понизив голос.
Я покачал головой.
— Плохо, Леня. Очень плохо. Она в больнице была. С сердцем. Еле выходили.
— Что случилось? — хотя я уже догадывался.
— Сын. Тот самый, золотой. Он ее совсем обобрал. Взял ее квартиру в залог под какой-то бизнес — тот самый, кофейни, кажется. Бизнес прогорел. Квартиру забрали за долги. Она осталась на улице. Он, естественно, испарился. Сейчас она снимает какую-то каморку на окраине, живет на одну пенсию. И, говорят, пить начала. Совсем опустилась.
Я слушал, и во рту был горький вкус. Не торжества. Не злорадства. Горького, как полынь, удовлетворения. Карма. Она пришла не в виде громоподобной кары, а в виде тихого, неумолимого краха, построенного на его же жадности, лени и цинизме. Он разрушил жизнь матери, а в итоге лишил ее и единственной материальной опоры, обрек на нищету и одиночество. И самое страшное — он даже не был рядом, чтобы видеть последствия. Он просто сбежал.
— А он где? — спросил я.
— Кто его знает. Говорили, то ли в Питере, то ли в Сочи крутится. В долгах, как в шелках. Ищет новую «мамочку», наверное. Только возраст уже не тот. И репутация, наверное, по округе известна.
Я допил свой остывший кофе.
— Жаль Галю, — честно сказал я.
— Да… — вздохнула Людмила Сергеевна. — Сама виновата, конечно. Но жаль.
Мы распрощались. Я вышел на улицу. Шел мелкий осенний дождь. Я постоял под ним, не прячась. Вода стекала по лицу, и я не мог понять, дождь это или слезы. Но внутри было тихо. Пусто и тихо. Тот гештальт, который годами ноющей раной сидел во мне, наконец закрылся. Справедливость восторжествовала самым жестоким и необратимым образом. И в этом не было ничего сладкого. Только горечь и леденящее спокойствие.
Я больше никогда не видел ни Галю, ни ее сына. Иногда, в тихие вечера, я вспоминаю тот запах духов, тепло ее руки на моей ладони над листом бумаги и тихое счастье, которое длилось так недолго. И мне по-прежнему грустно. Но теперь это светлая грусть. Как по очень далекой, почти нереальной стране, в которой я побывал когда-то проездом, но жить в которой мне было не суждено.
Я выжил. И жизнь, хоть и не стала прежней, все же продолжается. В ней есть утро с чашкой кофе, книги, шахматы с соседом, смех внуков по телефону. Есть тишина. Моя собственная, никем не нарушаемая тишина. И в ней теперь нет страха. Только покой. Дорогой, выстраданный покой.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты, в какой момент я должен был остановиться и сказать «все, хватит»? Может, когда он впервые попросил денег? Или когда начал вести себя как хозяин? Или я вообще не должен был пускать его на порог?