Это началось так обыденно, что сейчас, оглядываясь назад, я ловлю себя на мысли: да как же я не увидела? Но тогда, в свои сорок восемь, я просто радовалась. Кажется, я забыла, что такое радоваться. Жизнь стала размеренной, предсказуемой, серой. Работа бухгалтером в небольшой фирме, где все друг друга знают двадцать лет. Квартира, доставшаяся от мамы, с ее еще старыми обоями в цветочек на кухне и скрипучим паркетом в зале. Выходные — уборка, редкие встречи с подругами, у которых свои семьи и заботы, сериалы под вязание. Одиночество не было трагедией, оно стало привычным фоном, тихим гулом, как шум холодильника. Я к нему прислушиваться перестала.
С Максимом мы познакомились на курсах итальянского. Да, в сорок восемь. Смешно, правда? Подруга сказала: «Надя, надо мозги встряхнуть, новое хобби». Я выбрала итальянский, потому что всегда мечтала посмотреть на настоящий Колизей, а не на картинке. На первом же занятии он сидел через стол, путался в простейших фразах, смущенно почесывал затылок и улыбался такой виноватой, детской улыбкой. Ему было пятьдесят два, но выглядел он моложе — спортивный, подтянутый, в очках в тонкой металлической оправе. Говорил спокойно, basso profondo, взвешивая слова. Он был инженером-проектировщиком, работал в московском офисе какой-то крупной фирмы, но часто приезжал в наш город, здесь у него была квартира.
Он не был похож на тех мужчин, что встречались мне раньше. Не сыпал пошлыми шутками, не хвастался, не пытался сразу куда-то затащить. Он был… внимательным. Спросил, нравится ли мне преподаватель, предложил чашку кофе после занятия, потому что «выгляжу я, по его мнению, уставшей». Это было так неслыханно заботливо. Помню тот первый кофе в маленькой кафейне с липкими столиками. Пахло корицей и жареным миндалем. Он рассказывал о своей работе над проектом моста где-то на севере, и глаза у него горели. Он говорил о напряжениях в металле, о нагрузках, о том, как важно рассчитать все до миллиметра. «Жизнь, Надежда, — это система, — сказал он тогда, поправляя очки. — И если где-то есть слабое звено, рано или поздно все рухнет. Надо укреплять слабые места. Своевременно».
Тогда это прозвучало мудро. Теперь эти слова отдаются ледяным эхом.
Мы стали встречаться. Нечасто, раз-два в неделю. Он был вечно занят, завален работой, летал в командировки. Это даже подогревало интерес. Когда он появлялся, это был праздник. Он привозил странные, тщательно подобранные подарки: книгу об архитектуре Тосканы, дорогой чай в жестяной банке, теплые носки ручной вязки («У тебя же всегда холодные ноги, я заметил»). Он запоминал мелочи. Цвет, который мне идет. Что я не ем кинзу. Что от громких звуков у меня начинает болеть голова. Он создавал ощущение, что я — хрупкая, ценная ваза, которую он нашел на блошином рынке и теперь бережно несет домой, чтобы отреставрировать и поставить на самое лучшее место.
Через полгода он впервые остался у меня ночевать. Осмотрел мою квартиру одобрительно, но с легкой критикой.
«Уютно, мило, — сказал он, обнимая меня за плечи. — Но знаешь, на что похоже? На музей. На музей твоей мамы. Тут все ее. Тебя-то где?»
Я засмеялась, смутилась. А он был прав. Розовые обои, кружевные салфетки на комоде, старый сервиз за стеклом — все это было немым укором моей неспособности что-то изменить.
«Тебе нужно свое пространство, Надя. Ты застряла здесь. В прошлом».
Он не давил. Он просто сеял зерна. Маленькие, почти невидимые. «Вот у меня квартира — студия в новом доме. Все по моему вкусу. Минимализм. Ничего лишнего. Легко дышать». Или: «Как тебе не надоело каждый день по два часа в пробках стоять? От меня до работы — пятнадцать минут пешком». Он рисовал картину другой жизни. Упорядоченной, легкой, взрослой. Без духоты прошлого.
Год нашей встречи мы отметили тихим ужином у него. Он приготовил пасту с морепродуктами, зажег свечи. Было очень красиво. Его квартира и правда была образцом порядка: бетонные стены, хромированные детали, идеальная чистота. Ни пылинки. Мне было даже неловко поставить сумку на пол — нарушить эту стерильную гармонию.
И тогда, попивая вино, он взял мою руку и сказал:
«Надя, давай жить вместе. Пора».
У меня заколотилось сердце. Радость, страх, смятение.
«Здесь?» — пробормотала я, оглядываясь на этот безупречный интерьер, где не было ни одной моей вещицы.
«Нет, — он мягко улыбнулся. — Здесь — нет. Видишь ли, я все продумал».
И он изложил свой план. Гениальный, по его словам. Логичный, как инженерный расчет.
«Моя квартира находится в очень востребованном районе. Ее можно сдать за очень хорошие деньги. Очень хорошие. А мы с тобой переедем в твою. Ну, сделаем там легкий ремонт, выкинем этот старый хлам, купим новую мебель. На наши с тобой чувства. Там просторнее. И дополнительные деньги нам не помешают. Мы же хотим когда-нибудь съездить в ту самую Италию? А на одну зарплату… ты знаешь».
Я молчала, переваривая.
«А… а мою квартиру?» — спросила я наконец.
Он покачал головой, выражение лица стало серьезным, почти отеческим.
«Нет, дорогая. Твою квартиру сдавать не будем. Ни в коем случае. Это твоя крепость. Твой тыл. Мамин подарок. Если вдруг… ну, мало ли что в жизни. Если мы вдруг поссоримся, если тебе нужно будет побыть одной, если у тебя будут гости — у тебя всегда будет свое место. Не смешивать личное и финансовое — это правило. Я забочусь о тебе. Чтобы у тебя всегда был запасной аэродром».
Это звучало так разумно. Так по-взрослому. Он не хотел лишать меня моего имущества, наоборот — берег его для меня. Он думал о моей безопасности, о моем душевном комфорте. Я почувствовала прилив нежности и… стыда. Стыда за свои подозрения. Конечно, он прав. Мы же не дети, чтобы бросаться в омут с головой. У нас все должно быть с умом.
«Ты уверен?» — тихо спросила я.
«Абсолютно, — он поцеловал меня в лоб. — Я все просчитал. Доверься мне».
И я доверилась.
Переезд дался тяжело. Выкинуть мамины вещи было мучительно. Каждую салфетку, каждую треснувшую тарелку он комментировал: «Надя, это хлам. Это память не об маме, а о нищете. Ты хочешь жить в нищете?» Он говорил это беззлобно, констатируя факт. И постепенно его голос стал звучать в моей голове громче, чем мой собственный. Да, это хлам. Да, это нищета. Я тащила за собой этот груз десятилетиями. Пора взрослеть.
Мы сделали ремонт. На его деньги. Вернее, на деньги, которые он получил за первый месяц аренды своей квартиры. «Видишь, как все хорошо складывается? — говорил он, пока мы выбирали краску для стен. — Аренда оплачивает наш новый быт». Он настоял на сером цвете для стен. «Успокаивающий, не маркий, стильный». Мои робкие предложения добавить немного цвета он мягко отвергал: «Дорогая, ты потом надоест. Поверь моему вкусу».
Его вкус проникал во все. Мебель — простые формы, никаких узоров. Посуда — белый фарфор, ничего лишнего. Даже мои книги он аккуратно переставил по цвету корешков, разрушив мою多年нюю систему. «Так эстетичнее». Я чувствовала себя гостем в своей же, но уже совершенно чужой квартире. Но я убеждала себя: это и есть взрослая жизнь. Порядок. Система. Я благодарила его за заботу.
Первая трещина появилась через месяц совместной жизни. Вернее, она была всегда, но я наконец ее ощутила.
Он принес папку с распечатками.
«Вот, — сказал деловым тоном. — Давай обсудим наш бюджет».
Я удивилась: «Какой бюджет?»
«Ну, мы же живем вместе. Вести общее хозяйство. Нужна система. Я все расписал».
Он сел рядом, пахнул своим дорогим лосьоном после бритья, и от этого запаха, который раньше сводил меня с ума, теперь почему-то свело желудок.
«Итак, — он надел очки. — Моя квартира сдается за 60 тысяч в месяц. Эти деньги идут на общие нужды: коммуналку здесь, продукты, бытовую химию, мелкие расходы на дом. Этого должно хватать с запасом. Твою зарплату ты тратишь на себя: на одежду, косметику, свои личные вещи. Мою зарплату я откладываю на наше будущее: на путешествия, на непредвиденные расходы, может, в будущем на машину. Логично?»
На первый взгляд — логично. Но что-то смущало.
«А… а если этих 60 тысяч не хватит?» — спросила я.
Он посмотрел на меня поверх очков, как на нерадивую ученицу.
«Надя, дорогая. 60 тысяч на двоих — более чем достаточно. Если не хватит, значит, мы неэффективно тратим. Нужно оптимизировать расходы. Я уверен, хватит. Я все посчитал».
И он начал считать. Считал все. Он попросил меня сохранять чеки из магазина. Каждый вечер он брал блокнот и вносил данные. «Молоко — 85 рублей. Почему не купили в «Пятерочке», там было по акции за 78?» «Зачем ты купила эту дорогую колбасу? Можно же взять курицу и запечь, это и дешевле, и полезнее». «Ты снова оставила свет в ванной. Это 50 рублей в месяц набегает».
Сначала это было похоже на игру. Потом — на работу. Потом — на тюрьму. Я начала бояться походов в магазин. Я стояла у прилавка, сжимая в потной ладони список, и думала: «А что скажет Максим? Он найдет более дешевый вариант?» Я покупала гречку самой дешевой марки, хотя мне не нравился ее вкус. Я перестала покупать свои любимые сырки, потому что он как-то заметил: «Это же сплошной сахар и пальмовое масло. Ты что, хочешь в свои годы проблемы с сосудами?»
Однажды я купила пучок тюльпанов у метро. Белые, пушистые. Поставила в вазу на кухонный стол. Он пришел с работы, увидел, и лицо его помрачнело.
«И это за чей счет?» — спокойно спросил он.
«За мой… — пролепетала я. — Я же на свою зарплату…»
«Надя, — он вздохнул, снял очки, протер их. — Твоя зарплата — это часть нашего общего будущего. Тратя ее на мимолетные вещи, ты крадешь у нас завтрашний день. Эти цветы завянут через три дня. А деньги, которые могли бы стать частью нашей поездки в Рим, — испарились. Это инфантильно».
Я чувствовала себя провинившимся ребенком. Цветы стояли на столе, будто обвиняя меня в расточительности. На следующее утро они исчезли. Он выкинул их, пока я была в душе.
Я начала оправдывать его. Просто он очень рациональный. Ответственный. Он хочет для нас лучшего. Он прав — пора перестать быть ветреной девочкой. В сорок восемь лет пора, наконец, повзрослеть.
Но взросление становилось все более похожим на медленное удушение.
Он взял на себя оплату всех счетов. «Чтобы тебе голова не болела». Я просто отдавала ему свою карточку для снятия наличных на «личные нужды», сумма которых он определял сам. Часто это были смешные деньги, на которые можно было купить разве что самое необходимое. «Тебе же на работе выдают униформу? Зачем тебе много одежды?» А когда я попыталась возразить, он мягко сказал: «Надя, я же вижу, как ты не умеешь распоряжаться финансами. Я помогаю тебе. Доверься».
Доверие стало его главным оружием. «Ты мне не доверяешь? После всего? Я же для тебя стараюсь. Я строю нам крепкий фундамент. А ты своими сомнениями его разрушаешь».
Я замолкала. Винила себя. Сомнения и правда были разрушительными. Наверное, я просто не умею быть счастливой. Мне дали шанс, а я сама все порчу.
Он контролировал не только деньги. Он мягко, ненавязчиво, начал контролировать мое общение.
«Опять с этой Светкой разговаривала? — спрашивал он, когда я клала трубку. — Она же вечно ноет про своего мужа-алкоголика. Тебе это зачем? Только нервы треплет. Ты и так мнительная».
Подруги постепенно отдалились. Во-первых, я стала отказываться от встреч — «у нас с Максимом планы». Во-вторых, когда они звонили, я говорила шепотом, боясь помешать ему работать или отдыхать. Они это чувствовали и перестали звонить.
Он решал, что мы смотрим по телевизору («этот сериал — дешевая мыльная опера, давай посмотрим документалку про строительство мостов»). Он выбирал, куда мы пойдем в выходные («в этом ресторане высокие цены и маленькие порции, лучше я приготовлю дома»). Он даже комментировал мою манеру говорить: «Надя, не говори "типа" и "как бы". Это звучит очень неубедительно. Ты умная женщина, говори четко».
Я начала говорить тише. Почти перестала говорить. Боялась сказать что-то не то, попасть на очередную лекцию о рациональности, эффективности, взрослости.
Интим почти сошел на нет. «Дорогая, я очень устал на работе. Давай просто обнимемся». А когда я однажды, пьяная от отчаяния и бокала вина (которое он тоже посчитал — «опять 350 рублей за бутылку плебейского мерло»), попыталась проявить инициативу, он мягко отстранился и сказал: «Надя, не надо вот этого… напора. Это неприлично в твоем возрасте. Все должно быть спокойно, по взаимному согласию».
Я чувствовала себя уродливой, ненужной, стареющей дурой, которая не знает, как себя вести.
Самое страшное, что все это не было агрессией. Ни разу он не повысил на меня голос. Ни разу не оскорбил прямо. Все было обернуто в оболочку заботы, рациональности, здравого смысла. Я была не жертвой, я была… нерадивым проектом. Слабым звеном в его идеальной системе, которое он терпеливо пытался усилить.
Кульминация наступила через девять месяцев такой жизни. Я уже почти не узнавала себя в зеркале. Серое, усталое лицо. Одежда, которую он одобрял — простые, бесформенные вещи безликих цветов. Я вздрагивала от звонка его ключа в замке. Я молчала за ужином, пока он рассказывал о своих проектах или разбирал наши «неэффективные траты» за день.
И вот в один прекрасный вечер он пришел домой с торжествующим видом. В руках держал какой-то договор.
«Надя, отличные новости! — объявил он. — Я нашел идеальных арендаторов для моей квартиры. Ребята-иностранцы, инженеры, по контракту на три года! Они готовы платить на 15% больше! Это же фантастика!»
Я слабо улыбнулась: «Здорово».
«Но есть один нюанс, — его лицо стало серьезным, деловым. — Они хотят заключить договор сразу на три года с правом пролонгации. И внести предоплату за полгода. Это серьезные люди, они хотят стабильности».
«И… что это значит?» — спросила я, чувствувая подспудную тревогу.
«Это значит, дорогая, что мы с тобой на три года вперед обеспечили себе стабильный дополнительный доход! — глаза его горели. — Но для этого мне нужно выписаться из той квартиры. Официально. Чтобы там были прописаны только арендаторы. Так надежнее со всех сторон».
Ледяная полоса пробежала по спине.
«Выписаться… куда?» — тихо спросила я.
Он посмотрел на меня с легким недоумением, будто ответ лежал на поверхности.
«Сюда, конечно. В твою квартиру. Мы же живем вместе. Это логично. Тем более, я тут и так фактически живу».
В голове зазвучал тревожный звон. Его квартира сдается на три года. Он выписывается оттуда и прописывается ко мне. В мою, единственную, квартиру. Ту самую, которая была «запасным аэродромом».
«А… а как же… мой запасной аэродром?» — выдохнула я, пытаясь шутить, но шутка вышла горькой и плоской.
Он махнул рукой, снисходительно улыбнулся.
«Ой, Надя, ну что ты заладила про этот аэродром. Мы же семья. Или почти семья. Какие могут быть аэродромы между близкими людьми? Это недоверие какое-то. Мы строим общее будущее. Общий быт. Общую прописку — это следующий логичный шаг. Ты же не хочешь, чтобы из-за твоих каких-то там страхов мы потеряли таких идеальных арендаторов? Ты посчитай: 15% прибавки за три года! Это же целое состояние!»
Он сел рядом, взял мою холодную руку в свои теплые, сухие ладони.
«Дорогая, я же все для нас. Все просчитал. Это самый выгодный вариант. Ты доверяешь мне?»
И в этот момент что-то во мне сломалось. Окончательно и бесповоротно. Не громко, а тихо, как ломается тонкий лед под ногой. Все пазлы сложились в одну уродливую, кристально ясную картину.
Его забота. Его расчеты. Его система. Его вкус. Его деньги. Его будущее.
Моя квартира. Моя изоляция. Мое молчание. Мое исчезновение.
«Запасной аэродром» был не для меня. Это был страховочный трос для него. Пока он не убедился, что я достаточно опутана, достаточно сломлена, достаточно верю ему, чтобы отдать последнее — юридическое право на свое пространство. И тогда трос можно убрать.
Я посмотрела на его лицо. Милое, умное, спокойное. Глаза за стеклами очков смотрели на меня с теплой, отеческой уверенностью. Он был абсолютно уверен в моем согласии. Как был уверен все эти месяцы. Я была для него надежным, прогнозируемым элементом в его схеме. Слабым звеном, которое он уже укрепил.
Я медленно вынула свою руку из его.
«Нет», — сказала я тихо, но четко. Без «типа» и «как бы».
Он моргнул, не понимая.
«Что "нет"?»
«Я не дам тебе прописаться здесь. И не дам выписаться из своей квартиры ради этой сделки».
В его глазах промелькнуло сначала недоумение, потом легкое раздражение, как на назойливую муху.
«Надя, о чем ты? Мы же все обсудили. Это выгодно.»
«Мне — не выгодно», — сказала я, и голос мой, к моему удивлению, не дрожал.
Он откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди. Его лицо изменилось. Теплота испарилась, как будто ее и не было. Осталась холодная, чистая логика.
«Объясни свою позицию», — сказал он ледяным тоном, каким, наверное, разговаривал с нерадивыми подчиненными.
«Это моя квартира, — начала я, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. — Ты въехал сюда. Ты все здесь переделал под себя. Ты контролируешь каждый мой шаг, каждую копейку. Ты изолировал меня от друзей. Ты заставил меня ненавидеть саму себя. И теперь ты хочешь забрать у меня последнее — юридическое право на мое же жилье. Под предлогом «общего будущего». Какого будущего, Максим? Будущего, где я буду тихой, послушной тенью в твоей идеально просчитанной жизни?»
Он выслушал, не перебивая. Потом усмехнулся. Коротко, беззвучно.
«Вот оно что. Классика. — Он снял очки, устало протер переносицу. — Я все для тебя. Ремонт делал, порядок наводил, от твоего инфантилизма лечил. Думал, взрослая женщина, а ты, как и все, — истеричка с комплексами. Живешь в прошлом. Не способна на адекватные, взаимовыгодные решения».
Его слова били, как молотком, по уже готовой треснуть скорлупе. Но я уже ничего не чувствовала. Только лед.
«Взаимовыгодные? — повторила я. — Твоя квартира приносит тебе деньги. Моя квартира становится твоим жильем с пропиской. Где здесь моя выгода, Максим?»
«Ты живешь со мной! — его голос впервые повысился на полтона. — Ты думаешь, это ничего не стоит? Мое внимание, моя забота, мое руководство? Я мог бы найти кого угодно! Но я выбрал тебя. Вложился в тебя. А ты… ты неблагодарная эгоистка».
Тут он встал и подошел к окну, глядя на темнеющий город.
«Знаешь что, Надя. Я устал. Я устал тянуть тебя. Ты не хочешь идти со мной навстречу будущему — твои проблемы. Но учти: ремонт в этой квартире делал я. На мои деньги. Вернее, на деньги от аренды моей квартиры. Если ты хочешь быть такой принципиальной, будь добра, компенсируй эти вложения. Около семисот тысяч. Или… — он обернулся, и в его взгляде была уже открытая, неприкрытая расчетливость, — или мы забываем эту глупую ссору. Ты даешь мне спокойно прописаться, мы подписываем этот выгодный договор аренды, и все идет как прежде. Я даже прощу тебе эту нелепую истерику».
Это был ультиматум. Холодный, железный. Либо ты отдаешь мне все, либо платишь огромные деньги за «услуги», которые я тебе оказал против твоей же воли.
Я смотрела на него. На этого незнакомца в моей гостиной, выкрашенной в его любимый серый цвет. И впервые за долгие месяцы я увидела его не харизматичным спасителем, а мелким, жадным манипулятором. Инженером, который просчитал жизнь, как мост, но забыл, что люди — не стальные балки. У них есть предел прочности. И у них есть инстинкт самосохранения.
«Убирайся», — сказала я. Просто и ясно.
Он замер.
«Что?»
«Убирайся из моей квартиры. Сегодня. Сейчас. Забери свои вещи. Все, что считаешь своим. И уходи. И чтобы я больше никогда тебя не видела».
«Ты серьезно? — он засмеялся, но смех был нервным. — Ты выкинешь меня на улицу? Поздно ночью?»
«Ты не на улице. У тебя есть твоя квартира. Правда, она сдана на три года. Но это, как ты любишь говорить, твои проблемы. Тебе нужно было просчитать риски. Слабое звено в твоей системе, Максим, — это ты сам. Твоя жадность».
Он еще пытался что-то сказать, давить на жалость, на здравый смысл, пугать судом за «незаконное выселение». Но я молча пошла в спальню, начала сдергивать его безупречно сложенные вещи с полок и швырять в его дорогой чемодан. Я не плакала. Руки не дрожали. Внутри была только пустота и ледяное спокойствие.
Он ушел под утро, хлопнув дверью. Последнее, что я услышала: «Ты об этом пожалеешь! Очень скоро!»
Первые дни были похожи на тяжелую болезнь. Я не выходила из дома. Не отвечала на звонки. Просто сидела посреди этой стерильной, серой коробки и смотрела в стену. Потом пришла ярость. Дикая, всепоглощающая. Я срывала серые шторы, которые он повесил. Я кидала на пол его белый фарфор. Я раскрашивала стены в ванной найденной старой помадой ярко-красного цвета. Я плакала, кричала в подушку, тряслась от немой истерики.
Потом пришла апатия. Я могла сутками лежать на диване, уставившись в потолок. Ела только когда организм начинал бунтовать от голода. Позвонила на работу, сказала, что заболела.
Меня спасла Светка, та самая, с «мужем-алкоголиком». Она приехала без звонка, вломилась в квартиру, увидела меня и этот погром, обняла и сказала: «Все, тварь конченая. Сейчас будем тебя откачивать». Она привезла супа, заставила меня есть. Она слушала мою бессвязную, полную слез и матерщины исповедь, не перебивая. Потом сказала: «Во-первых, меняй замки. Срочно. Во-вторых, завтра едем к юристу. В-третьих, выкидываем всю эту хрень и покупаем тебе нормальные, цветные обои. Хоть с розовыми пони!»
Она была права. Замки мы поменяли в тот же день. Юрист успокоил: его претензии на возмещение стоимости ремонта — несостоятельны, так как ремонт делался добровольно, в период наших отношений, без каких-либо договоров. А прописать его без моего согласия было невозможно. Моя крепость устояла.
Восстановление было долгим и нелинейным. Были дни, когда я ненавидела себя за свою глупость и доверчивость. Были ночи, когда мне снилось, что он возвращается, и я просыпалась в холодном поту. Были моменты слабости, когда я гуглила его в соцсетях, но сразу же закрывала страницу, чувствуя тошноту. Я училась заново ходить в магазин и покупать ту колбасу, которая мне нравится, а не ту, что дешевле. Я купила себе жуткий, кислотно-розовый плед и заворачивалась в него по вечерам. Я перекрасила стену на кухне в теплый персиковый цвет. Каждый такой маленький бунт против серости, против его системы, был шагом назад к себе.
Прошло почти два года.
Я сидела в той самой кафейне с липкими столиками, где мы пили наш первый кофе. Встречалась со Светкой. Она уже развелась с тем мужем и вовсю строила карьеру дизайнера. Мы болтали о пустяках, и я ловила себя на мысли, что смеюсь. По-настоящему. И что этот смех — мой.
И тут Светка, отхлебывая капучино, небрежно бросила:
«О, кстати, о твоем бывшем «системном инженере». Слышала историю?»
У меня похолодели кончики пальцев. «Нет».
«Знакомый моего знакомого с ним работал. Говорит, Максим влип в огромные проблемы. С теми самыми идеальными арендаторами».
Я молчала, давая ей продолжать.
«Оказалось, ребята были не совсем инженеры. А точнее, совсем не инженеры. Связаны были с одной полукриминальной конторой. Устроили в его квартире что-то вроде неофициального офиса. Там был пожар. Небольшой, но нанесен серьезный ущерб не только его квартире, но и соседям снизу. А эти типы, естественно, смылись. По договору-то они. Но сам договор, как выяснилось, был составлен с такими пунктами, что Максим нес полную ответственность за все действия арендаторов. Он, видимо, так хотел содрать побольше денег, что махнул рукой на страховку и на юридические тонкости».
Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом.
«И вот, — продолжила Светка, — соседи подали на него в суд. На огромную сумму. Страховая не платит — нарушение условий. Арендаторов не найти. Ему пришлось продавать свою драгоценную студию, чтобы покрыть убытки. И, говорят, еще и влез в долги. А репутация его как педантичного и надежного специалиста, конечно, летит в тартарары. Кто захочет работать с человеком, который так просчитался в быту?»
Я слушала, и во рту был странный привкус — не сладкого возмездия, а чего-то горько-соленого. Как слеза.
«И где он теперь?» — спросила я тихо.
«Кто его знает. Снимает что-то на окраине, говорят. Один. Работает где-то на птичьих правах. Из своего идеального проекта жизни он сам выпал как слабое звено».
Мы допили кофе и разошлись. Я шла домой, и легкий весенний дождь моросил по лицу. Я думала о нем. Не с ненавистью. Даже без жалости. С каким-то усталым, грустным пониманием. Его система, построенная на жадности, контроле и циничном использовании других, дала сбой. В самый ответственный момент. Он просчитал все, кроме человеческого фактора — в лице тех самых «идеальных» арендаторов и… в лице меня, которая в последний момент отказалась быть винтиком в его механизме.
Я не чувствовала торжества. Чувствовала тихое, грустное облегчение. Как будто закрыла тяжелую, страшную книгу, которую читала слишком долго. Гештальт закрылся. Справедливость во Вселенной, хоть и кривая, и с опозданием, но свершилась.
Дома я заварила чай, села на подоконник, завернулась в свой уродливый розовый плед и смотрела, как дождь стекает по стеклу. В моей персиковой кухне пахло свежей выпечкой — я снова начала печь, забыв о «неэффективных тратах». На столе в вазе стояли желтые тюльпаны. Мои. Купленные на мои деньги. Просто потому, что они красивые.
Я жива. Я на своей территории. Я понемногу возвращаю себе вкус к жизни. И пусть Италия пока только в мечтах, но теперь это мои мечты. А не чей-то просчитанный бизнес-план.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой именно момент, по-твоему, мне нужно было закричать «Стоп!» и выгнать его, не дожидаясь того ледяного ультиматума с пропиской? Или этот горький опыт был необходим для полного прозрения?