Все началось с запаха яблок. Нет, правда. Я стояла в супермаркете у фруктового отдела, перебирала какие-то безликие глянцевые яблоки, и вдруг поймала этот аромат — не с полки, конечно. Из прошлого. Из бабушкиного сада, где трава была по колено, а яблоки падали, уже теплые от солнца, и бились о землю, расплескивая вокруг этот пьянящий, сладковато-прелый дух детства. Я даже закрыла глаза на секунду. А когда открыла, он стоял напротив, выбирал груши.
Он заметил мой взгляд и улыбнулся. Не подмигнул, не сделал наглое лицо «познакомимся?» — просто улыбнулся, как человек, который заметил что-то милое и безобидное. У него были такие лучики в уголках глаз. Настоящие, глубокие.
— Аромат, да? — сказал он, кивнув на яблоки. Голос был спокойный, бархатный, без нажима. — Меня вот всегда на базар тянет. Не купить даже, а просто постоять. Жизнь тут.
Я, обычно нелюдимая до дрожи в таких ситуациях, вдруг ответила:
— Я вот из детства вспомнила. Бабушкин сад.
— Это лучшее, что можно вспомнить, — сказал он серьезно. — У меня тоже было. Сбежишь с удочкой, а на обратном пути — прямо с дерева. Ничего вкуснее в жизни не было.
Так мы и заговорили. Стояли среди корзин с овощами, а вокруг толкались люди, звенели тележки. Его звали Артем. Он оказался тем редким типом мужчины, который умеет слушать. Не просто делал вид, а действительно слушал — задавал уточняющие вопросы про тот сад, про бабушку, и в его глазах не было скуки. Было теплое, неподдельное любопытство.
Мы пили кофе в кафетерии на втором этаже этого же гипермаркета. Стыдное, дешевое свидание. Но он так шутил над пластиковыми стаканчиками, над пирожными, похожими на пенопласт, что все превращалось в приключение. Он был дизайнером, как выяснилось. Не знаменитым, но явно талантливым — показывал на телефоне проекты, объяснял про эргономику и свет. Говорил, что главное в жизни — создавать что-то настоящее. Что-то для людей.
Мне было тридцать семь. За плечами — один тихий, затухающий брак, который рассыпался как труха, не оставив даже углей для сожаления. Работа бухгалтером в небольшой фирме, где главным развлечением были сплетни у кулера. Квартира-студия, в которой по вечерам было так тихо, что звенело в ушах. Я привыкла к одиночеству, даже надела на него, как панцирь. Но под этим панцирем все еще тлела глупая, девчачья надежда. Может, не все еще?
Артем стал этим «может быть». Он входил в мою жизнь не шумно, а как-то… основательно. Не «давай сходим в ресторан», а «я купил свежей рыбы, давай я тебе приготовлю, у меня получается отлично». И правда получалось. Он приходил с большими пакетами, заполнял мою стерильную кухонку запахами лука, зелени, специй. Оставлял на столе разлинованные блокноты с эскизами и дорогие черные ручки. «Это мои рабочие инструменты, — говорил он. — Берегу как зеницу ока».
Он был нежен. Внимателен. Помнил, что я люблю, когда подушка проветрена на балконе, и делал это. Сам. Без напоминаний. Приносил мне чашку чая, когда я работала за ноутбуком, и ставил её так аккуратно, чтобы не задеть бумаги.
И дети. Он обожал детей. Это была его любимая тема. «Самый честный народ на земле, — говорил он, и глаза его светились. — Взрослые все испортили, нагородили себе правил. А ребенок — он как чистый лист. Или нет, не так. Как целый мир, который еще только разворачивается. Я бы хотел, знаешь, большую семью. Троих. Четверых».
У меня сестра, Катя, на семь лет младше. У неё дочка, Соня. Моя радость, мой свет в окошке. Катя — мать-одиночка, отец Сони сбежал, едва узнав о беременности. Мы держались вместе, я была для Сони чем-то вроде второй мамы — тетей Лерой, которая всегда придет, поиграет, почитает.
Я, конечно, рассказала Артему про них. Он заинтересовался искренне. Просил фотографии, умилялся, говорил: «Какое счастье, Лера, что у тебя такая семья». И когда я предложила познакомить их, он согласился с такой готовностью, что у меня сердце екнуло от нежности.
Знакомство прошло… хорошо. Нормально. Артем вел себя идеально. Принес Соне огромного плюшевого мишку (что было немного странно, ей уже пять, она больше любила конструкторы), но она обрадовалась. Говорил с ней серьезно, не сюсюкая. Спрашивал про садик, про друзей. Соня, девочка стеснительная, сначала жалась к маме, но потом разговорилась. Катя, моя вечно уставшая и слегка циничная сестра, к концу вечера размякла и сказала мне на кухне, пока мы мыли посуду: «Ну, Лариса, похоже, тебе повезло. Адекватный мужик. Редкость».
Артем стал бывать у них вместе со мной. Приходил с пирогами (он потрясающе пел), с какими-то развивающими играми для Сони. Он мог сидеть с ней на полу и собирать пазлы, терпеливо, час, два. Катя расцвела: помощь, мужское плечо, пусть даже не её мужское. Она стала чаще улыбаться.
Все было… слишком хорошо. Наверное, мое внутреннее чутье, задавленное годами разочарований, начало тихо сигналить. Но я глушила его радостью. Наконец-то. Наконец-то в моей жизни появился человек, который не тянет одеяло на себя, который заботится, который любит детей, который строит планы. Мы даже говорили о том, чтобы съехаться. Он аккуратно намекал, что моя студия маловата, но он готов вложиться в ремонт и поиск чего-то большего. «Нам же нужно место, — улыбался он, обнимая меня. — Для будущего».
Первая трещина появилась из-за мелочи. Совершеннейшей глупости.
Мы были у Кати. Соня бегала по квартире, играла в принцессу. На ней было большое покрывало вместо платья. Она пронеслась мимо стола, зацепила угол покрывалом, и на пол со звоном упала одна из тех самых черных ручек Артема. Он забыл тут пару штук на прошлой неделе.
Ручка упала, и мы все услышали четкий, сухой щелчок. Не громкий. Но unmistakable.
Соня остановилась, испуганно посмотрела на предмет у своих ног. Артем, который сидел на диване и обсуждал с Катей новые шторы, резко обернулся. Его лицо изменилось. Не в гневе. Нет. Оно стало… каменным. Пустым.
Он встал, не спеша подошел, поднял ручку. Осмотрел. Корпус был из тонкого, дешевого пластика, треснул пополам у колпачка.
— Сонечка, — сказал он тихим, ровным голосом. — Ты уронила мою ручку.
Девочка съежилась.
— Я нечаянно…
— Я знаю, что нечаянно, — перебил он, но не повышая тона. — Но ты же видела, что она лежит на столе? Видела?
Соня кивнула, губы уже задрожали.
— Почему же ты была так неосторожна? Эта ручка очень важна для меня. Я ею работаю.
Катя встала, засуетилась:
— Артем, ну что ты, ерунда! Мы купим тебе десять таких же!
Он повернул к ней это каменное лицо.
— Катя, это не вопрос денег. Это вопрос ответственности. Давай я поговорю с Соней, хорошо? Это важный момент воспитания.
Меня парализовало. Ситуация была настолько абсурдна, что мозг отказывался ее обрабатывать. Катя, сраженная его спокойной, педагогической интонацией, растерянно умолкла.
Артем опустился на корточки перед Соней, чтобы быть с ней на одном уровне. Держал сломанную ручку между ними, как вещественное доказательство.
— Расскажи мне, как это произошло, — попросил он мягко. Слишком мягко. — По порядку. Ты бежала. Зачем ты бежала?
— Я… я играла…
— Играла. А вокруг тебя были предметы. Стол, стулья, мои вещи. Нужно смотреть по сторонам, когда бежишь, правда?
— П-правда…
— Ты увидела, что можешь задеть стол?
— Н-нет…
— Значит, ты не посмотрела. Нужно было посмотреть. Ты понимаешь, что из-за того, что ты не посмотрела, ручка сломалась? Ею теперь нельзя писать. Она была у меня долго, я к ней привык.
Он говорил. Говорил без остановки. Этот тихий, настойчивый поток слов лился на пятилетнего ребенка, который уже не мог сдержать слезы. Они текли у нее по щекам молча, она лишь всхлипывала, глядя на эту треснувшую пластиковую палочку, как на орудие пытки.
— Артем, хватит, — наконец выдавила я. Голос мой прозвучал хрипло и слабо.
Он поднял на меня глаза. В них не было злобы. Была… усталая ответственность.
— Лера, я понимаю, что тебе жалко племянницу. Но если мы сейчас не объясним, что у каждого поступка есть последствия, будет хуже. Она должна понять.
Он снова повернулся к Соне.
— Ты поняла, Соня?
Та, вся в слезах, кивнула, желая только одного — чтобы этот кошмар закончился.
— Прости меня, дядя Тема, — прошептала она.
Он наконец смягчился. Положил руку ей на голову.
— Хорошо. Я прощаю. Ты умница, что поняла. Давай больше так не будем.
Он встал, сунул обломки ручки в карман, и лицо его снова стало обычным, теплым. Он вздохнул, обвел нас взглядом.
— Извините, если я был резок. Просто принципиальный момент. Детей нужно учить ценить чужой труд, чужие вещи. Иначе вырастут эгоистами.
Катя, бледная, кивнула:
— Нет-нет, ты прав… конечно…
Она пошла утешать Соню, которая ревела теперь уже в полную силу, спрятавшись у нее на груди.
Вечер был безнадежно испорчен. Мы ушли рано. В лифте я молчала. Во мне все кипело, но я не могла найти слов. Это же… это же ручка. Дешевая, китайская ручка. Их у него целая коробка дома. Зачем? Ради чего этот спектакль?
В метро он взял меня за руку.
— Ты злишься на меня, — констатировал он. Не спрашивал. Констатировал.
— Я в шоке, Артем. Она же ребенок.
— Ребенок, которого воспитывают две женщины, — спокойно сказал он. — Ей не хватает мужского воспитания. Твердости. Я видел, как она капризничает с Катей. Это же будущая женщина, Лера. Из нее нужно вырастить ответственную личность, а не избалованную принцессу.
В его словах была чудовищная, извращенная логика. В них было «я забочусь», «я хочу как лучше». И мой гнев начал давать трещину, уступая место сомнению. А вдруг он прав? А вдруг я, из-за своей слепой любви к племяннице, не вижу проблем? Мы с Катей и правда могли ее баловать… Мужской взгляд… твердая рука…
— Просто не ожидала такого, — пробормотала я, сдаваясь.
Он обнял меня, прижал к себе.
— Я знаю. Тебе больно, потому что ты ее любишь. И я ее люблю. Именно поэтому. Понимаешь? Если бы она была мне безразлична, я бы промолчал.
И я поверила. Потому что очень хотелось верить, что этот умный, талантливый, заботливый человек не может быть неправ в такой мелочи. Это же ручка. Сущая ерунда. Мы из-за ерунды поссорились.
Но после этого случая что-то перещелкнуло. Микроскопические события, которые раньше я списывала на усталость или его «перфекционизм», стали приобретать иной оттенок.
Он начал мягко, но настойчиво критиковать мою жизнь. Мою квартиру («уютно, конечно, но очень… девичье, нужно больше стиля»), мою работу («ты же способна на большее, сидишь там из-за страха»), мои вещи («это платье тебя полнит, цвет не твой»). Сначала в шутку. Потом — с легкой, озабоченной грустью: «Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Лера. А ты сама себе мешаешь».
Он все чаще «забывал» свои вещи у меня: ноутбук, блокноты, целую папку с эскизами. «У тебя спокойно, я лучше работается». Моя студия превращалась в его филиал. Я аккуратно передвигала его бумаги, чтобы пропылесосить, и ловила на себе его взгляд: «Ты ничего не переложила? Порядок очень важен».
С Катей и Соней он теперь вел себя иначе. Не прежняя легкость, а какая-то… покровительственная строгость. Он давал Кате советы по воспитанию, по бюджету, по ремонту в квартире. Катя, измотанная жизнью, сначала слушала с благодарностью, потом — с усталой покорностью. Он ведь «помогал». Он «вкладывался». Он привозил им продукты, «пока ты с Соней, Кать, не уследишь», давал деньги на «что-нибудь нужное».
А Соня… Соня стала его бояться. Она не плакала при нем, не шумела. Она затихала, как мышонок. Если он приходил, она уходила в свою комнату и тихо играла. Однажды я застала, как он стоит в дверях ее комнаты и наблюдает, как она рисует.
— Неправильно держишь карандаш, — сказал он. — Испортишь почерк. Давай я научу.
И он подошел, взял ее руку в свою. Та замерла, не дыша. Я видела, как дрожат ее маленькие пальцы.
Мой внутренний конфликт достиг апогея. Интуиция орала, что что-то не так. Что этот человек, этот идеальный Артем, несет с собой холодный, выхолащивающий ветер, под которым вянут все ростки радости. Но разум находил оправдания. Он просто другой. Он вырос в строгой семье. У него высокие стандарты. Он хочет нам добра. Он ведь любит детей! Помнит дни рождения, покупает подарки, интересуется делами в саду.
Я заглушала голос интуиции, пока не случилась вторая история с ручкой.
Мы были у меня. Артем работал за столом, я готовила ужин. Вдруг он позвал меня. Голос был ледяной.
— Лера. Подойди, пожалуйста.
Я подошла, вытирая руки. На столе лежала его черная ручка. Целая.
— В чем дело?
— Ты брала ее?
— Нет.
— Она лежала в строго определенном месте. Сейчас она лежит под углом в пятнадцать градусов от этого места. И стержень ушел на два миллиметра глубже. Ею пользовались.
Я смотрела на него, не понимая.
— Артем, я не прикасалась к твоим ручкам. Может, ты сам…
— Я не «сам», — отрезал он. — У меня идеальная зрительная память. И мы с тобой одни в квартире. Значит, это ты.
В его тоне не было вопроса. Был приговор. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Это был уже не разговор о воспитании. Это был допрос.
— Я тебе говорю — нет.
— Лариса, — он откинулся на спинку стула, смерил меня усталым, разочарованным взглядом. — Мы же строим отношения на доверии. Если ты взяла мою вещь без спроса — это мелочь. Но ложь… это уже серьезно. Зачем ты это делаешь? Тебе что-то не хватает? Внимания? Ты хочешь, чтобы я поругал тебя, как ту… как Соню?
От этих слов у меня перехватило дыхание. Комната поплыла. Он сравнивал меня с испуганным пятилетним ребенком, которого он же и запугал.
— Ты сошел с ума, — выдохнула я.
— Видишь, — он покачал головой, — вместо того чтобы признать ошибку, ты переходишь на оскорбления. Это очень инфантильно. Я беспокоюсь о тебе.
В этот момент в голове что-то щелкнуло. Окончательно. Я увидела не любимого мужчину, а холодного, расчетливого тюремщика, который строил вокруг меня тюрьму из моих же сомнений, страхов и желания быть любимой. И тюрьму этапами расширял — на мою сестру, на моего ребенка.
— Убирайся, — сказала я тихо. Голос не дрожал. Он был пустым, как его лицо тогда у Кати.
— Что?
— Убирайся из моей квартиры. Забери все свои… свои ручки. И больше не приходи. Ко мне. И к Кате с Соней. Никогда.
Он смотрел на меня несколько секунд, изучающе. Потом медленно встал, начал собирать свои вещи в портфель. Делал это молча, тщательно. Складывал каждый листок. Я стояла и смотрела, как он выметает следы своего присутствия из моего дома. Из моей жизни.
У порога он остановился.
— Ты совершаешь большую ошибку, Лариса, — сказал он без эмоций. — Я был тем, кто мог вытащить тебя из этой серости. Ты и твоя сестра… вы обречены на вечные проблемы. Без твердой руки. Ты пожалеешь.
И вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Тогда началось самое трудное. Это не было облегчением. Это была ломка. Я звонила Кате, рыдала в трубку, рассказывала все. Она молчала, а потом сказала: «Боже, Лера… а я-то… я уже думала, что это я сошла с ума, что мне везде мерещатся упреки…». Мы плакали вместе.
Потом были недели апатии. Я не могла работать. Лежала на диване и смотрела в потолок, пережевывая каждый момент, каждый его комплимент, каждый укол. Винила себя: где была моя голова? Как я могла подпустить его так близко к Соне? Я звонила подруге в три ночи и твердила одно: «Он же говорил, что любит детей… как такое возможно?»
Катя запретила ему доступ к ним, сменила замки после того, как он попытался «просто зайти, поговорить по-мужски». Соня еще месяц вздрагивала от звонка в дверь и спрашивала шепотом: «А дядя Тема не придет?»
Выходить из этого состояния пришлось по миллиметру. Первая попытка сварить себе нормальный ужин, а не хватать печенье. Першая прогулка в парк без желания расплакаться при виде играющих детей. Возвращение к книгам, к фильмам, которые я любила до него. Постепенно его голос в голове стихал. Его «заботливые» оценки теряли вес. Я купила себе ярко-желтое платье, которое он бы назвал «вульгарным». И носила его. Просто так.
Карма настигла его примерно через год. Узнала я о ней случайно.
Листала ленту в соцсетях, и мне попалась запись от общего знакомого, дизайнера, с которым Артем иногда сотрудничал. Тот писал раздраженно, но с оттенком злорадства: «Вот и приехали. Когда строишь всю жизнь из себя гуру и высасываешь идеи у всех подряд, рано или поздно остаешься у разбитого корыта. Крупный заказчик разорвал контракт после того, как «гениальный проект» оказался плагиатом с мелких, никому не известных дизайнеров. И не одним. Спасибо тем, кто не побоялся выступить. Карма — она реальна».
Под постом была фотография с какого-то закрытого мероприятия. На заднем плане, с бокалом в руке и натянутой улыбкой, стоял Артем. Он выглядел постаревшим. Изможденным. Эта улыбка не доходила до глаз, в которых читалась паника.
Я долго смотрела на эту фотографию. Ждала, когда придет злорадство, торжество справедливости. Но его не было. Было тихое, грустное облегчение. Как будто я наконец-то увидела подтверждение: это не со мной что-то было не так. Это с ним. Его порок — эта патологическая потребность контролировать, унижать, возвышаться за счет чужих слабостей, высасывать из людей жизненные силы и идеи — привел его именно туда, куда и должен был привести: к публичному краху, к потере репутации, к профессиональному oblivion.
Он наказал себя сам. Своими же руками. Своей же «идеальной» логикой.
Я закрыла вкладку. Встала, подошла к окну. На улице был обычный вечер. Горели фонари, спешили люди. Я вдруг осознала, что не думаю о нем уже несколько недель. Что вкус ужина снова радует. Что Соня, когда приходит в гости, смеется громко и заразительно, и уже не затихает, услышав шаги в подъезде.
Он говорил, что обожает детей. А сломал маленькой девочке не ручку. Её чувство безопасности в собственном доме. На ее испуганных глазах я, наконец, разглядела его истинное лицо. И это, как ни странно, стало началом моего спасения.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты, в какой самый первый, почти невидимый момент мне нужно было остановиться и сказать себе «стоп»? Не тогда, когда он допрашивал Соню, а раньше. Может, в тот самый день у фруктового отдела? Или когда он впервые мягко покритиковал мое платье?