Часть 1: Стекло и мед
Мне сорок один год. И я до сих пор, в тишине, когда засыпаю, иногда ловлю себя на том, что перебираю в памяти тот звук. Звук кофейной чашки, которую он ставил на плитку кухонного фартука. Не стук, нет. Тихое, уверенное, теплое «чк». Звук дома. Звук утра. Звук того, что всё на своих местах.
Его звали Лёша. Алексей. Для всех – Лёша. Для меня, в самые сокровенные моменты, в шепотке под одеялом или когда он, мокрый после душа, обнимал меня сзади у зеркала, заглядывая в глаза, – Алёшенька. Он был моложе меня на пять лет, но это никогда не чувствовалось. Не в быту, не в разговорах. Он как-то сразу, с первых дней, вписался в мою жизнь так естественно, будто всегда тут и был. Как будто я до него жила в квартире с криво висящей картиной, и он просто пришел и поправил ее. И всё встало на свои места.
Мы познакомились в мастерской у моего знакомого керамиста. Я тогда заказывала кружки для маленького кафе, с которым сотрудничала как кондитер. Я принесла эскизы, а он там сидел, что-то лепил из глины, огромными, на удивление нежными руками. Руки рабочего, а движения – ювелира. Мы разговорились. Он оказался инженером-проектировщиком, а глина – его терапия, побег от чертежей и расчетов. «Здесь всё зависит от тепла рук, а не от формулы», – сказал он, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Улыбка у него была медленная, как будто он ее берег и выдавал только по серьезным поводам. Мне она тогда показалась драгоценностью.
Началось всё, как в хорошем, немудрёном фильме. Прогулки, кино, где он не играл на телефон, а действительно смотрел, а потом всю дорогу домой мог рассуждать о второстепенном персонаже. Он готовил мне завтраки – идеальные яичницы-глазуньи с хрустящими краями. Помню, как он в моей, тогда еще не нашей, а моей квартире, сразу нашел, где какой инструмент, и починил скрипящую дверь шкафа. Звук этой двери я ненавидела года три. Он взял отвертку, отвернул два винта, подложил кусочек кожи от старого ремня, и всё. Тишина. Магия.
Он переехал ко мне через полгода. Не было пафосных предложений, просто однажды он привез свой старенький, видавший виды походный рюкзак и коробку с книгами. «Надоело мне к тебе ездить, как на работу. Давай я буду тут ночевать постоянно? А то у тебя тут кофе лучше», – сказал он, ставя свою чашку на фартук. Тот самый звук. «Чк».
Жизнь обрела плотность, вкус. Он был моим тихим портом. Я – человек активный, вечно в делах, в заказах, в погоне за идеальным бисквитом. У меня своя маленькая кондитерская на дому была, клиенты ценили, сарафанное радио работало. Я крутилась как белка, а он был моим стабилизатором. Придет с работы, обнимет сзади, когда я взвешиваю муку, упрется подбородком в макушку. «Пауза, командир. Дышим. Пахнет счастьем». И правда, отпускало.
Мы не спешили с детьми, со свадьбой. Говорили: вот еще немного, вот я расширю дело, вот он защитит тот сложный проект. Нам было хорошо. Так хорошо, что я перестала бояться своего возраста. Тридцать шесть, потом тридцать семь, тридцать восемь… Цифры теряли свою жуть. Рядом с ним я чувствовала себя не «женщиной за тридцать», а просто женщиной. Желанной, умной, на своем месте.
А потом была Катя. Екатерина, если официально. Моя подруга еще со времен института. Наша история – полная противоположность. Я – в муке и креме, она – в строгих костюмах и бешеном карьерном взлете. Она руководила отделом в крупной IT-компании, ездила на конференции в Милан и Нью-Йорк, говорила на языке дедлайнов, инвестиций и «нетворкинга». Я ею всегда восхищалась. И, кажется, немного побаивалась. В ее присутствии мой успех – мои торты на чьих-то свадьбах и корпоративах – казался мне таким… кустарным. Милым, но кустарным.
Мы виделись нечасто, но когда встречались, это было как глоток шампанского – бьющее в голову, искристое, но после него иногда оставалась пустота. Она могла сказать: «Оля, ты талант! Но слушай, нужно масштабироваться. Франшиза, свой цех, инвесторы! Почему ты сидишь в этой кухне?» Я отмахивалась, смеялась: «Мне тут хорошо. У меня Лёша». «Лёша – это прекрасно, – говорила она, прищуриваясь. – Но он не должен быть потолком. Ты заслуживаешь большего».
Я никогда не воспринимала это всерьез. Думала, это такой ее способ заботиться. Пока однажды, это было в конце лета, мы не договорились встретиться втроем. Катя хотела познакомиться, наконец, с «легендарным Лёшей», о котором столько слышала.
Помню тот вечер в деталях. Я готовила ужин, волновалась. Лёша помогал, но было видно, что он немного напряжен. «Ты же не будешь меня стыдиться перед своей гламурной подругой?» – пошутил он, нарезая салат крупными, небрежными кусками, как всегда. «Перестань, – засмеялась я. – Она обычная. Ну, почти обычная».
Катя ворвалась, как всегда, с энергией урагана. Не вошла – ворвалась. В потрясающем платье-футляре цвета бордо, с идеальным макияжем и запахом дорогих духов – не просто цветочных, а сложных, с древесными нотами, которые говорили о деньгах и уверенности. Она обняла меня, окинула квартиру быстрым, оценивающим взглядом («Мило! Уютно!») и устремила этот взгляд на Лёшу.
И вот тут я увидела его другими глазами. Не глазами влюбленной женщины, а глазами Кати. Он стоял в моей клетчатой фартуке, с ложкой в руке, немного неловкий, улыбаясь своей медленной, сберегаемой улыбкой. Ряд с ее лоском он выглядел… простоватым. Милым, но простоватым. Как его яичница-глазунья рядом с десертом от шеф-кондитера.
«Алексей! Наконец-то! Оля только о тебе и говорит!» – Катя протянула ему руку, и он, вытер ладонь об фартук, пожал ее. Здорово, искренне. Ужин прошел… странно. Катя говорила в основном она. О новых трендах, о криптовалюте, в которую она, конечно, удачно вложилась, о своем последнем путешествии в Японию. Лёша слушал внимательно, задавал вопросы. Не тупые, а толковые, инженерные. Его интересовали не цены, а технологии, логистика, принципы. Я видела, как Катя заинтересованно наклонила голову.
«Знаешь, Лёша, у тебя нестандартный взгляд, – сказала она, попивая вино. – В нашей сфере таких мыслей не хватает. Сплошные шаблоны». Он смущенно покраснел. «Да я так, из любопытства». «Любопытство – двигатель всего», – парировала Катя и улыбнулась ему. Ее улыбка была другой. Не как мне – подружке, сестре по оружию. А какая-то… заинтригованная. Изучающая.
Потом, когда мы пили чай на диване, она спросила о его работе. И он, обычно немногословный, разошелся. Рассказывал о каком-то новом проекте, о сложностях, о своем начальнике-консерваторе, который душит любые свежие идеи. Говорил с огоньком, жестикулировал. Я слушала и радовалась: он редко был таким открытым с новыми людьми. Катя же не просто слушала – она впитывала. Кивала, поддакивала: «Именно! Абсолютно верно! Как ты это точно подметил!»
Перед уходом она сказала: «Ребята, вы прекрасная пара. Оля, я за тебя спокойна». И, обращаясь уже к Лёше: «Алексей, у меня к тебе есть деловая идея. Не обещаю, что взлетит, но обсудить стоит. Давай как-нибудь созвонимся? Чисто как специалист со специалистом». Он, польщенный, согласился. Обменялись контактами.
Когда дверь за ней закрылась, в квартире повисла непривычная тишина. Будто после концерта симфонического оркестра выключили музыку, и остался только тихий звон в ушах.
«Ну как?» – спросила я, собирая со стола.
«Энерджайзер, – усмехнулся Лёша. – С ней, наверное, не соскучишься».
«Она такая всегда. Но она золотая, правда».
«Да, видно, – задумчиво сказал он. – Умная. И в теме. Слушай, а она правда так высоко взлетела сама?»
«Абсолютно. Из обычной семьи. Всё сама».
Он свистнул. «Уважуха».
Он помыл посуду. Чашка снова встала на фартук с тем же «чк». Но что-то в воздухе изменилось. Будто в наш плотный, теплый мед капнули каплю чего-то прозрачного, едкого, что начало медленно, почти незаметно, менять его структуру.
Часть 2: Трещины
Спустя неделю Лёша, обычно откладывающий телефон в сторону, когда мы смотрели фильм, стал задерживать на нем взгляд. Отвечать на сообщения с какой-то новой, сосредоточенной вежливостью.
«Кто?» – спросила я однажды, когда он в третий раз за весел улыбнулся экрану.
«Катя. Скинула интересную статью про умные города. То, о чем мы с ней говорили».
«О, здорово», – сказала я и попыталась вернуться к фильму. Но сюжет уплывал.
Они стали переписываться. Сначала изредка, потом чаще. Он рассказывал мне: «Катя считает, что мой проект с энергосбережением – это перспективно. Говорит, можно найти инвесторов». В его голосе появились нотки, которых я раньше не слышала. Азарт. Не та тихая радость, когда он удачно слепил вазу, а настоящий, мужской азарт охотника за возможностями.
Потом они стали созваниваться. «Обсудить детали», – говорил он, уходя на балкон. Разговоры становились длиннее. Он возвращался одухотворенный, с блеском в глазах. «Знаешь, что она предложила?» И сыпал терминами, которые явно перенял от нее: «стартап», «питч», «венчурный капитал».
Я радовалась за него. Честно. Мой милый, талантливый инженер наконец-то получил признание! Пусть и не от начальства, а от умной, успешной женщины. Я варила ему кофе, слушала, поддакивала. Но внутри что-то едва заметно сжималось.
Однажды вечером, он, сидя с ноутбуком, сказал: «Катя приглашает нас в ресторан на набережной. Отмечает закрытие какой-то большой сделки. Приходить в костюмах, она бронировала стол».
«В костюмах? – я посмотрела на свои руки, в микротрещинах и следах от теста. – Лёш, у меня же ничего такого нет».
«Купишь, – не глядя отозвался он. – Это же важно. Такое место, люди… Нельзя в джинсах».
«Раньше тебе нравились мои джинсы», – вырвалось у меня.
Он оторвался от экрана, улыбнулся, но улыбка была рассеянной. «Нравились и нравятся. Но это другой случай. Это выход в свет, Оль. Покажем, что мы не лыком шиты».
Я купила платье. Черное, строгое, не мое. И туфли на каблуках, от которых к концу вечера горели ступни. Лёша надел свой единственный хороший костюм, и я не узнала в нем своего парня. Он выглядел… правильным. Идеально вписывающимся в интерьер того ресторана с панорамными окнами, где цена за салат равнялась моей дневной выручке.
Катя была в центре внимания. Она парила между столиками, здороваясь с людьми, чьи лица мелькали в бизнес-лентах. Она представила нас: «Мои самые дорогие друзья, Оля и Алексей. Оля – волшебный кондитер, а Алексей – гениальный инженер, с которым мы затеяли крутой проект». Рукопожатия были крепкими, взгляды – оценивающими, особенно когда они скользили по Лёше. Я чувствовала себя актрисой, забывшей свою роль.
За ужином Лёша и Катя говорили на своем языке. О «бенчмаркинге», «экзитах», «хешрейтах». Я молча ела свой стейк, который вдруг стал безвкусным, и слушала. Словно сидела за стеклянной стеной. Иногда Катя, будто спохватившись, обращалась ко мне: «Олечка, прости, мы тут занудствуем. Как твои тортики?» И, не дожидаясь подробного ответа, тут же переводила стрелки: «Алексей, так вот, насчет протокола…»
В такси он был возбужден. «Видел того лысого? Это Артем Беляев! Легенда! И он заинтересовался нашей наработкой! Катя просто волшебница, она знает, кого позвать». «Нашей?» – переспросила я тихо. «Ну, да. Моей, в общем-то, идеей, но она же ее упаковывает, продвигает. Без нее я бы никогда…» Он смотрел в окно на мелькающие огни, и в его глазах отражался целый новый мир. Мир, в котором, как мне вдруг стало страшно, для меня не было места.
Дома я скинула эти дурацкие туфлы и спросила, стараясь, чтобы голос не дрожал: «Лёш, а этот ваш проект… он серьезный?»
«Очень. Если всё получится, можно будет уйти с работы, открыть свою фирму. Катя говорит, потенциал колоссальный».
«А я?» – слово сорвалось само.
Он обернулся, искренне удивленный. «Ты? При чем тут ты? Ты будешь меня поддерживать, как всегда». Он обнял меня, поцеловал в макушку. «Ты же моя опора».
Но в его объятиях я впервые почувствовала пустоту. Раньше он обнимал меня, чтобы почувствовать меня. Сейчас, казалось, чтобы убедиться, что я всё еще тут, на своем месте. Как та самая починенная дверца шкафа.
Трещины множились. Он стал чаще задерживаться. «Встреча с Катей и партнерами». Потом появились «рабочие ужины». Я сидела дома, украшала торт к следующему дню, и слышала его голос в трубке, оживленный, деловой. Он стал одеваться лучше, купил новое пальто. «Нужно соответствовать, – говорил он. – Люди встречают по одежке».
Как-то раз я зашла в ванную, когда он брился. Увидела на полочке новый дорогой гель для умывания, которого я не покупала. Аромат был знакомый. Сложный, древесный. Как у Кати. Я взяла флакон, тяжелый, матовый. «Красивая штука», – сказала я. Он вздрогнул, чуть не порезался. «А… Да. Катя посоветовала. Говорит, после бритья лучше. Я попробовал – и правда». Он не смотрел на меня в зеркало.
Я стала искать оправдания. Сама себе. Он под давлением, у него стресс, он реализуется. Мне же этого хотелось? Чтобы он рос? Да, хотелось. Но я не представляла, что его рост будет похож на отдаление. Что он будет расти не рядом со мной, а куда-то от меня.
Наш быт, наш мед, загустел и потрескался. Он забыл покупать молоко для моего утреннего капучино. Перестал интересоваться, какой торт я пеку. Диалоги свелись к «Как день?» – «Нормально. Устал». Он засыпал, отвернувшись, уткнувшись в телефон, где, я знала, последним чатом был диалог с Катей.
Интуиция кричала. Тихий, но настойчивый голос где-то в солнечном сплетении шептал: «Опасность. Стоп». Но разум, испуганный разум, строил крепости из рационализаций. Он увлечен делом! Это временно! Катя – подруга, она помогает! Ты что, ревнуешь? Ты же не глупая истеричка! Ты же сильная, самостоятельная женщина! Нельзя показывать слабость, нельзя давить. Надо поддерживать.
И я поддерживала. Я стала еще тише, еще незаметнее. Готовила его любимые блюда, хотя он все чаще ел вне дома. Не спрашивала лишнего. Боялась, что вопросом разрушу и без того хрупкое равновесие. Я сама превратилась в ту самую идеальную, удобную «опору». Которая не скрипит, не задает вопросов, просто держит.
А потом, ровно через месяц после того самого ужина в ресторане, случилось. Он пришел домой рано. Необычно рано. И тихий. Не деловой, а просто тихий. Я как раз доставала из духовки яблочный пирог, пахло корицей и детством.
«Оль, сядь. Надо поговорить».
Ледяная игла вошла куда-то под ребра. Я села, руки в муке, на коленях.
«Я… я не знаю, как сказать. Я очень устал. От всего. От работы, от этого проекта, от… давления. Мне нужно… мне нужно взять паузу».
Мир не рухнул. Он замер. Звуки ушли. Я видела, как шевелятся его губы, но слышала только гул в ушах.
«Паузу?» – мой голос прозвучал чужо, глухо.
«Да. Не в отношениях. Нет, конечно! – он быстро сказал, видя, вероятно, мое лицо. – Просто… мне нужно побыть одному. Подумать. Разобраться в себе. Этот проект, эти ожидания… Я запутался. Мне нужно перезагрузиться».
Я смотрела на его руки. Те самые, большие, нежные руки. Которые чинили дверь, лепили из глины, гладили мою спину. Теперь они лежали на столе, сжатые в кулаки. Белые в костяшках.
«На сколько?» – спросила я.
«Я не знаю. Месяц. Может, два. Мне нужно съехать».
«Съехать?» – я повторяла, как дурочка, последние слова, не в силах сложить их в смысл.
«Да. На квартиру. У Кати есть свободная студия, она предложила пожить там недорого. Я смогу в тишине поработать, подумать…»
Катя. Конечно. Она была везде. В его телефоне, в его планах, в его новом геле для бритья. А теперь и в нашем разрыве. Она предоставляла плацдарм для «паузы».
«Ты… ты хочешь пожить один, и для этого снимаешь квартиру у моей подруги?» – я пыталась понять логику. Ее не было. Была только абсурдная, циничная ясность.
«Оль, не усложняй. Это просто практично. И недалеко от работы. Я буду платить символические деньги. Это же Катя, она как сестра. Она просто помогает в сложный момент».
Сестра. В голове всплыла ее улыбка за ужином. Не сестринская. Ни капли.
«А я?» – снова спросила я. Тот же вопрос. Глупый, детский, беспомощный.
«Ты… ты побудь одна. Отдохни тоже. Займись собой. Ты вся в этом своем бизнесе, ты тоже устала», – сказал он с какой-то жалкой попыткой заботы, которая прозвучала как издевательство.
Я не плакала. Я смотрела на пирог. Он должен был быть счастливым, золотистым. А он начинал опадать. Как и всё в моей жизни.
«Когда?» – выдавила я.
«Завтра. Я уже собрал вещи».
Значит, решение было принято давно. Без меня. Вместе с Катей. Меня просто поставили перед фактом.
«Хорошо, – сказала я, вставая. – Тогда выметайся сейчас».
Он опешил. Видимо, ждал истерики, мольбы, сцен. А я просто повернулась и пошла в спальню, закрыла дверь. Услышала, как он, постояв, начал двигаться. Звук чемодана на колесиках по паркету. Стук входной двери. Громкий, финальный.
Тишина. Та самая, что была после ухода Кати месяц назад. Только теперь она была абсолютной. Я вышла на кухню. Его чашка стояла в раковине, невымытая. Я взяла ее, подошла к фартуку, поставила. Не было того уверенного «чк». Был пустой, хлипкий стук. Стекло о стекло. Всё.
Часть 3: Глина и пепел
Следующий месяц – это не время, а темная, вязкая субстанция, в которой я существовала. Я отменила все заказы. Сказала клиентам, что заболела. В каком-то смысле, так и было. Болезнь души.
Я не звонила ему. Гордость? Скорее, полная прострация. Я сидела на кухне, смотрела на его стул, и в голове прокручивала всё с начала до конца. Искала свою вину. Я была недостаточно интересна? Недостаточно амбициозна? Застряла в своей кухне, пока он рвался к звездам? Я позволяла себе быть удобной, а удобное, как оказалось, легко откладывают в сторону, когда появляется что-то более яркое, более «перспективное».
Катя написала раз. Сухое сообщение: «Оль, я в шоке. Держись. Он сказал, вам нужна пауза. Мудрое решение. Если что, я рядом». Я не ответила. Какое «рядом»? Она была по другую сторону баррикады. Она была тем самым «чем-то более ярким». Или, что вернее, тем магнитом, который вытянул его из нашей реальности в свою, обещая золотые горы и признание.
Я узнала от общих знакомых, что они часто видят их вместе. На деловых встречах, в кафе. «Они как единомышленники, – говорили мне с неловкостью. – Но ты не переживай, наверное, правда, работа». Работа. Ха.
Через полтора месяца он позвонил. Не в три ночи с рыданиями, а днем, будничным голосом.
«Оль. Привет. Как дела?»
«Нормально». Мое сердце бешено колотилось, но голос слушался.
«Я… я подумал. Нам нужно встретиться. Поговорить. Окончательно».
«Окончательно» – слово упало, как нож гильотины.
«Хорошо. Где?»
«Может, у тебя? Я зайду ненадолго».
Он пришел тем же вечером. Выглядел… прекрасно. Отдохнувшим, в новой стильной куртке, пахнущим тем самым гелем. Он вошел не как хозяин, а как гость. Неловко переминаясь с ноги на ногу.
«Присаживайся», – сказала я, сама не садясь. Я боялась, что ноги не удержат.
Он сел. Помолчал. Потом выдохнул.
«Оль. Пауза… она мне помогла. Я многое понял. Я… я не могу вернуться. Я изменился. Ты – замечательная женщина. Лучшая, которую я встречал. Но наши пути разошлись. Ты – про уют, дом, стабильность. А мне… мне нужно расти. Лететь. Рисковать. Катя… Катя показывает мне другую жизнь. Жизнь, где нет предела. И я хочу этой жизни. Прости».
Он говорил это спокойно, почти терапевтическим тоном. Как будто оглашал диагноз. «Вы, дорогая, больны обычностью. А я отправляюсь на планету Успех».
Я слушала и чувствовала, как внутри всё превращается в пепел. Не было даже боли. Была пустота. И ледяное, ясное понимание.
«И вы с Катей… вы теперь вместе?» – спросила я, сама удивившись своей прямолинейности.
Он смутился. «Не… не совсем так. Мы… партнеры. И друзья. Она очень много для меня делает. Она верит в меня».
«А я нет?»
«Ты верила в меня как в человека. А она верит в меня как в проект. В гения. Она видит мой потенциал», – сказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный огонек. Огонек, который я когда-то приняла за любовь к жизни, а оказалось – это была любовь к лести, к тому, чтобы быть «проектом».
В этот момент произошло что-то важное. Пепел внутри осел. И открылось дно. Глубокое, холодное, твердое. Гнев не пришел. Пришло презрение. Не к нему – жалкому, оболваненному пацану, поверившему, что он Наполеон. А к той игре, в которую меня втянули. К тому цинизму, с которым она была разыграна.
«Понятно, – сказала я. – Значит, Катя теперь твой ментор, инвестор и… что там еще? Муза?»
«Не надо так, Оль. Она просто помогает».
«Конечно, – кивнула я. – Бескорыстно. Как сестра. Которая снимает для тебя квартиру, одевает тебя, вводит в свой круг и смотрит на тебя голодными глазами. Очень сестрински».
Он покраснел. «Ты не понимаешь! Это не про это! Это про масштаб! Про дело!»
«Лёша, – я произнесла его имя впервые за этот разговор, и он вздрогнул. – Катя всегда хотела то, что у меня есть. Сначала ей нравились мои парни в институте. Потом – мое умение быть счастливой без миллиона. Ей всегда нужна была моя жизнь, потому что свою, с ее деньгами и карьерой, она считала неполноценной. А теперь она нашла идеальный способ: не отнять жизнь, а отнять того, кто эту жизнь наполнял смыслом. И ты… ты просто очередной трофей. Самый ценный. Потому что живой. Потому что мой».
Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них мелькнуло что-то… растерянное. Сомнение. Но тут же погасло, задавленное той самой верой в свой «масштаб».
«Ты загнана и озлоблена. Я не хочу это слушать. Я пришел, чтобы всё закончить по-человечески».
«По-человечески? – я рассмеялась, и смех прозвучал как сухой треск. – Ты предал меня и наши три года за месяц общения с другой женщиной. Ты позволил ей влезть в наши отношения, ты принял от нее помощь, ты теперь живешь в ее пространстве и пахнешь ее духами. И ты называешь это «по-человечески»? Уезжай, Алексей. Просто уезжай. И возьми свои вещи. Всё, что осталось».
Я указала на коробку в прихожей, которую собрала еще на следующий день после его отъезда. Мелочи: книги, которые он не взял, старые футболки, его самодельная кружка из глины.
Он встал, молча подошел к коробке, взял ее. В дверях обернулся.
«Я… я желаю тебе счастья. Искренне».
«А я тебе – удачи в проекте. И с инвестором», – ответила я и закрыла дверь.
Всё. Боль пришла позже. Через час, когда адреналин от стычки схлынул. Она накрыла такой волной, что я, сползши на пол в прихожей, просто выла. Без слез, горлом, как раненый зверь. Потом были недели апатии. Я не мылась, не ела. Смотрела в потолок. Друзья таскали меня на прогулки, заставляли пить воду. Я была как зомби.
Выход начался с мелочи. Спустя месяца два я встала утром и почувствовала запах соседей, жарящих блины. И мне вдруг, дико, до спазма в желудке, захотелось блинов. Простых, с маслом. Я встала, нашла муку, яйца. Руки дрожали. Я испекла кривые, некрасивые блины. Съела один. Потом второй. И заплакала уже не от горя, а от того, что я снова что-то чувствую. Вкус. Соленое масло, теплая мука. Это было начало.
Я медленно возвращалась в свою жизнь. Той, что была до него. Но это была уже не та жизнь. Она была прострелена, как старая ткань. Но я была жива. Я снова стала принимать заказы. Сначала простые, потом сложнее. Включила телефон, удалила его номер, заблокировала Катью везде. Не из мести, а из инстинкта самосохранения.
О них я старалась не думать. Получалось плохо. Я представляла, как они вместе, как она представляет его своим друзьям, как они строят бизнес. Мне было не больно уже, а гадко. И бесконечно жаль его. Потому что я знала Катью. Ей быстро станет скучно. Как только она добьется своего – отнимет, присвоит, сломает – интерес угаснет. Для нее он был вызовом. А вызовы имеют свойство заканчиваться.
Часть 4: Карма и постскриптум
Прошло почти два года. Я не скажу, что всё забыла. Шрамы остались. Но они уже не болели, а лишь ныли к перемене погоды. Я расширила свое дело, сняла маленькую кондитерскую недалеко от дома. У меня появилась помощница, веселая студентка. Жизнь наладилась. Я даже стала ходить на свидания. Робко, без особой веры, но ходила. Поняла, что в сорок один жизнь не заканчивается. Она просто другая. Более бережная к себе.
Историю про Лёшу и Катью я старалась не отслеживать. Но мир тесен. Как-то раз, листая ленту в соцсети, я наткнулась на общую знакомую, с которой мы почти не общались. Она выложила фото с какой-то конференции. И на заднем плане, чуть не в фокусе, я увидела Катю. Ее было не узнать. Не в смысле, что она постарела – нет. Она выглядела выжатой. Напряженная улыбка не дотягивала до глаз, в которых читалась усталость и раздражение. Рядом с ней стоял какой-то мужчина, не Лёша. Я пролистала дальше, не желая вникать.
Но судьба, видимо, решила поставить точку. Полгода назад я встретила Марка. Того самого лысого «легендарного Артема Беляева», который был на том злополучном ужине. Он зашел в мою кондитерскую за кофе с собой, узнал меня. Мы разговорились. Оказалось, милый, ироничный человек.
«Как поживаете? Как ваша… гениальная пара?» – осторожно спросила я, когда разговор зашел о прошлом.
Марк усмехнулся, поправил очки.
«А вы не в курсе? История закончилась, как и следовало ожидать. Плачевно».
Я молча ждала, сердце замерло.
«Ваш экс-парень, Алексей… Ну, он, конечно, парень способный. Но наивный, как дитя. Катя его, грубо говоря, использовала. Она вытянула из него все идеи, запатентовала на себя пару ключевых решений, упаковала это в стартап, привлекла инвестиции – в том числе и мои, к слову. А потом, когда дело пошло и потребовались уже не идеи, а жесткое управление и связи, которые у Леши были, мягко говоря, нулевые… его вывели из проекта. По-тихому. Через суд, оспорив его долю, потому что все бумаги были изначально составлено хитро. Он остался у разбитого корыта. Без работы, потому что со своей ушел, скандально. Без денег. И, кажется, без квартиры тоже, потому что та студия была, естественно, не «за символические деньги», а в счет его будущей доли».
Я слушала, и по телу разливалось странное чувство. Не радость. Не торжество. Скорее… грустное, тяжкое удовлетворение. Как будто ты знал, что законы физики существуют, и вот тебе наконец показали эксперимент, подтверждающий закон всемирного тяготения. Яблоко упало.
«А Катя?»
«Катя продала тот стартап через полгода крупной компании. Заработала кучу денег. Но… репутация, знаете ли, в узких кругах – вещь. Все поняли, как она работает. Использует людей, выжимает, выбрасывает. Сейчас у нее проблемы с новыми проектами. Никто из серьезных людей не хочет связываться. Инвесторы сторонятся. Она вроде как наверху, но одна. И, по слухам, не очень счастлива. Одиночество – не лучшая плата за успех».
Мы помолчали.
«Жаль его, – сказала я наконец, и сама удивилась, что это была правда. – Он был… хорошим человеком. До того как ему начали внушать, что он гений».
«Да, – вздохнул Марк. – Слабые места есть у всех. У него это была жажда признания. А Катя это прекрасно чувствует, как гончая. Ну, что ж. Карма – не мистика, Ольга. Карма – это просто последствия. Рано или поздно они настигают. Часто – в точности по твоим же лекалам».
Он попрощался, ушел. Я осталась стоять за стойкой, вытирая уже сухую кружку. В голове не было мыслей. Была тишина. Та самая, изначальная, что была до Лёши, до «чк», до всего. Но теперь она была не пустой, а наполненной. Спокойной.
Я больше никогда о них не слышала. Иногда, в редкие минуты слабости, я могу вспомнить тепло его рук или звук его смеха. Но это воспоминания уже не обо мне и нем. Это просто архивные кадры из другой жизни. Как старые письма, которые уже не ранят, а лишь напоминают: да, такое было.
Я выжила. Более того – я живу. И моя жизнь, моя маленькая кондитерская с запахом ванили и корицы, мои кривые, но такие вкусные блины – это мое. Настоящее. Не трофей, не проект, не пауза. Просто жизнь. С трещинами, с шрамами, но моя. И в ней снова есть место для утра, для кофе и для тихого, простого счастья, которое не нужно никому доказывать.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. Перебирая ее снова и снова, я все пытаюсь понять: в какой именно момент нужно было хлопнуть дверью и сказать «стоп»? Не тогда, когда он впервые восхитился Катей, и не тогда, когда пошел с ней «обсуждать дела». Наверное, тогда, когда я впервые почувствовала стыд за свою жизнь, за свои джинсы, за свою кухню, и вместо того чтобы защитить свой мир, начала его стесняться. А как думаешь ты? В какой момент, по-твоему, предательство по отношению к себе дороже обходится, чем предательство со стороны другого?