У меня под левой лопаткой — странное место. Иногда, когда я сильно устаю или понервничаю, там появляется тупая, ноющая боль. Не острая, нет. Она как старый ржавый гвоздь, вбитый когда-то давно и забытый в стене. Ты о нем не помнишь, пока не прислонишься к этой самой стене всем весом. Вот и я всю жизнь о нем не помнила, пока не открыла свое дело. А потом, после встречи с Артуром, эта боль стала моим тихим, верным спутником. Как напоминание.
Мне было пятьдесят. Ровно полвека. Дочь Катя уже отучилась, съехала в другой город, звонила раз в неделю обязательным, немного виноватым звонком. Работа — бухгалтерия в небольшой фирме — превратилась в рутину настолько прозрачную, что я видела сквозь нее все свои дни до самой пенсии. И этот образ — я, семидесятилетняя, в одном и том же коричневом кардигане, разносящая бумажки по папкам, — вызывал у меня приступ чистейшего, животного ужаса. Не страха даже, а тоски. Как будто я уже умерла, но забыла об этом и продолжаю ходить на работу.
Идея пришла глупо, почти как шутка. Я всегда любила пряники. Не те, магазинные, пластмассовые, а настоящие, медовые, с толстым слоем глазури. Помню, как бабушка в деревне пекла их в печи, и весь дом пах имбирём, мёдом и детством. У меня даже формочки её остались, старые, жестяные, с немного потускневшими рисунками: конь, рыбка, домик с трубой. Я пекла их иногда по праздникам, для себя, для Кати. А потом на очередном корпоративе коллеги, уплетая мои пряники за обе щеки, сказали: «Лен, тебе надо продавать это! Это же золото!»
Я отмахивалась. Какое там, в пятьдесят лет бизнес открывать. Но мысль, как мушка, засела в уголке сознания и жужжала. Жужжала по вечерам в пустой квартире, когда тиканье часов было громче телевизора. Жужжала, когда я смотрела на свои руки, еще сильные, умелые, знавшие толк в тесте. «А почему бы и нет?» — наконец, тихо спросила я себя однажды поздно вечером. И испугалась. И обрадовалась. Такого давно не было.
Назвала я это скромно — «Пряничная Лавка Лены». Не магазин, а именно лавка. Я сняла крошечное помещение в старом дворике в центре, бывшую кладовку при антикварной лавке. Там было метров десять, пахло пылью и старым деревом, и окно выходило во внутренний дворик, где росла огромная, кривая сирень. Я сама красила стены в цвет тёплого молока, сама вешала полки, сама искала по блошиным рынкам старую деревянную стойку. Это были самые счастливые месяцы в моей жизни. Я просыпалась затемно, не от будильника, а от внутреннего толчка, варила кофе и ехала туда, навстречу своему будущему. Каждый гвоздь, вбитый в стену, был моим. Каждая потёкшая краска — моей проблемой. И это было потрясающе. Я чувствовала себя живой. Вот тогда и появилась та самая боль под лопаткой. От усталости, но сладкой, наполненной.
Артур появился так же естественно, как будто он всегда там и был. Он владел той самой антикварной лавкой. Артур был моим ровесником, но выглядел… иначе. Не старее, не моложе — просто иначе. Он носил идеально сидящие рубашки с закатанными до локтей рукавами, в его седеющих висках было что-то от учёного-рассеянного профессора, а в манере неторопливо говорить, вставляя иногда английские или французские словечки — от человека, повидавшего мир. Он первым пришёл знакомиться, когда я красила вывеску.
— Коллега по цеху, — сказал он, улыбаясь. Улыбка у него была лёгкая, не навязчивая. — Артур. Рад, что моя бывшая кладовая обретает такое милое и вкусное продолжение.
Он принёс в подарок старинную, тяжелую стеклянную банку для чая. «Для вашего имбиря, — сказал он. — Или для души. В такие банки, по-моему, верится больше». Он не лез, не навязывался. Иногда заходил утром, покупал кофе и пряник, шутил: «Мой завтрак гурмана-одиночки». Мы могли поговорить о погоде, о новых трендах (он в этом разбирался), о книгах. Он был… безопасным. Таким тёплым, умным, стабильным островком в моём новом, бушующем море тревог и сомнений.
Бизнес стартовал тяжело. Не то чтобы провально, но… денег хватало только на то, чтобы платить за аренду, за продукты и иногда за свет. Остальное — моя старая зарплата, которую я пока не решалась бросать, уходила в эту чёрную дыру. Я не роптала. Я знала, что так и будет. Но по вечерам, когда считала выручку, этот холодный комок в желудке становился больше. И вот однажды, в один из таких вечеров, когда я сидела на табуретке у своей стойки и смотрела на три скомканных купюры, как раз зашёл Артур.
— Леночка, что с лицом? — спросил он мягко, прислонившись к косяку. — Финансовый кризис налицо, в прямом смысле слова.
Я махнула рукой, стараясь шутить:
— Да ничего, Артур. Просто… день не задался. Опять в ноль вышло. Ну, почти в ноль.
Он покачал головой, задумчиво глядя на мои пряники, аккуратно разложенные под стеклом.
— Прекрасный продукт. Душевный. Но душа, увы, не конвертируется в валюту так просто. — Он помолчал. — Знаешь, я ведь тоже начинал с нуля. Со знанием дела и верой в прекрасное. И чуть не прогорел в первый же год. Спасла… системность.
— Системность? — переспросила я.
— Ммм. Чёткий план. Холодный расчёт. И главное — постоянный, ежедневный контроль эффективности. Без сантиментов. Бизнес — это не про творчество, Лена. Это про цифры. Хочешь, я помогу? Подскажу, гляну со стороны. Иногда со стороны виднее.
Я почувствовала, как комок в желудке тает, сменяясь волной тепла и облегчения. Кто-то хочет помочь. Умный, опытный человек. Незнакомая слеза благодарности подкатила к горлу.
— Артур, я не знаю… Я бы не хотела тебя обременять…
— Какая обременённость! — Он махну рукой. — Мы же соседи. Коллеги. Держимся друг за друга в этом мире розничной торговли. Заходи завтра вечером ко мне, после закрытия. Чайку попьём, разберём твою бухгалтерию.
Так всё и началось.
Первые недели это было спасением. Артур действительно помог. Он показал мне простую программу для учёта, научил вести таблицу расходов-доходов, объяснил, как рассчитать наценку, чтобы не работать в убыток. Он был терпеливым, обстоятельным учителем. Я смотрела на него, как на оракула, и ловила каждое слово. Моя выручка действительно немного подросла. Я уже почти поверила, что вот оно, вот сейчас попрёт.
А потом… потом изменился вопрос. Сначала он звучал так: «Ну, как дела сегодня? Показывай цифры». Потом: «Что, опять меньше, чем вчера? Надо анализировать, почему». А потом, спустя пару месяцев, он обрёл свою окончательную, железобетонную форму. Каждый вечер, около восьми, когда я уже гасила свет в лавке, дверной колокольчик тихо звякал, и в проёме появлялся Артур. Он не заходил внутрь, оставался на пороге, чуть склонив голову, с лёгкой, понимающей улыбкой. И спрашивал. Всегда один и тот же вопрос, отточено, без эмоций, как ритуал:
«Ну что, Лена? Сегодня хоть что-то заработала, или опять в минусе?»
В первый раз я рассмеялась, приняв это за шутку.
— Да ладно тебе, Артур! Ну, чуть в плюсе, копейки. Но в плюсе!
— Копейки — это не плюс, — мягко, но твёрдо поправил он. — Это статистическая погрешность. Завтра постарайся лучше.
И ушёл, оставив меня с внезапным холодком внутри.
На следующий день я «старалась лучше». Рано пришла, сделала больше глазури, дольше стояла у витрины, зазывая редких прохожих. Выручка была почти такой же. Вечером Артур снова появился на пороге.
«Ну что, Лена? Сегодня хоть что-то заработала, или опять в минусе?»
— В плюсе, — быстро сказала я, ощущая странный стыд, как будто меня поймали на вранье у доски.
— Сколько? — спросил он, не меняя интонации.
Я назвала цифру. Он медленно покачал головой.
— На аренду не хватит. И на продукты тоже. По сути, ты работаешь себе в убыток, тратя время. Время — деньги, Лена. Самый невосполнимый ресурс. Подумай об этом.
Он уходил, а я оставалась стоять среди запаха имбиря и корицы, который теперь казался мне запахом поражения. Я начинала оправдываться перед ним в своей голове. «Сегодня был понедельник, у всех нет денег». «Шёл дождь, никто не ходил». «Конкуренты запустили скидку». Я даже говорила это вслух, когда он приходил. Он слушал молча, кивал, а потом говорил что-то вроде: «Погода — не оправдание. Надо думать, как привлечь людей в дождь». Или: «Конкуренты думают о прибыли, а ты — об оправданиях. В этом твоя проблема».
Этот ежевечерний вопрос стал точкой, вокруг которой вращался весь мой день. Я просыпалась с ним. Готовила тесто, думая: «А что я скажу ему сегодня?». Обслуживала покупателя, а в голове: «Хоть бы купил на сотню больше, а то Артур опять…». Я перестала чувствовать радость, когда кто-то, смакуя, ел мой пряник и говорил «объедение». Я видела только цифру в чеке. Мелкую, ничтожную. Я стала ненавидеть эти пряники. Ненавидеть запах меда. Моя лавка, моя мечта, превратилась в камеру пыток, где я сама себе была и палачом, и жертвой. А Артур… Артур был надзирателем. Справедливым, невозмутимым, беспристрастным. Он же просто говорил правду. Он же хотел мне помочь. Он же вкладывал в меня время. Я же была ему должна быть благодарна.
Я пыталась бунтовать. Один раз, когда боль под лопаткой была особенно острой, я выпалила:
— Артур, да что ты ко мне привязался с этим минусом! Я же не ради денег одна это затеяла! Ради души!
Он посмотрел на меня так, как смотрят на милого, но глупого ребёнка.
— Душа — это для церкви, Лена. А здесь — бизнес. Если ты не ради денег, то зачем ты аренду платишь? Зачем продукты покупаешь? Ты благотворительностью занимаешься? Тогда это просто дорогое хобби. И называть его бизнесом — самообман.
Я сдулась. Он был прав. Я была глупой, сентиментальной, непрактичной женщиной, которая затеяла игру во взрослый мир и теперь ноет, потому что играть тяжело. Он-то был взрослым. Умным. Реалистом.
Я стала замечать, что лгу ему. Приписывала сто-двести рублей к выручке, лишь бы не видеть этого качания головой. Он, кажется, догадывался. Иногда он спрашивал: «А много ли было мелочи? Странно, по моим подсчётам, должно быть меньше». Я краснела и бормотала что-то о забытой в кармане купюре. Мне было стыдно до тошноты. Стыдно за ложь, стыдно за неуспех, стыдно за свою слабость.
Круг замкнулся. Работа в фирме (я ещё не уволилась, боялась) стала казаться раем. Там были понятные задачи, зарплата два раза в месяц и никаких вопросов «в минусе или в плюсе». Я шла в свою лавку как на Голгофу. Руки дрожали, когда я открывала замок. А эта боль под лопаткой… она стала постоянной. Фоном. Как тиканье тех самых часов в пустой квартире.
Финал наступил в один из тех дней, когда всё валится из рук. Тесто не замешивалось, глазурь свернулась, я обожгла палец, и ключевой заказ на детский праздник отменили в последний момент. Я сидела на полу среди мешков с мукой, прижав колени к груди, и плакала. Тихо, безнадёжно. Я плакала о своей мечте, которая превратилась в чудовище. Плакала о своей глупости. Плакала от усталости, от одиночества, от этого вечного, выгрызающего душу вопроса.
И вот он пришёл. Ровно в восемь. Не заходя внутрь, стоя в дверях, в своём идеальном пиджаке. На его лице не было сочувствия. Была лёгкая усталость, как у учёного, наблюдающего за провалившимся экспериментом.
«Ну что, Лена? — раздался его голос, чистый, как лезвие. — Сегодня хоть что-то заработала, или опять в минусе?»
Что-то во мне перемкнуло. Сломалась какая-то последняя, тоненькая пружинка, которая держала меня в рамках приличия. Я не закричала. Не заплакала. Я медленно подняла голову и посмотрела на него. Смотрела долго, будто впервые видела. Видела его холодные, умные глаза, его аккуратную стрижку, его руки, сложенные на груди. И в этот момент я вдруг поняла всё. Поняла, что он получает от этого удовольствие. Не финансовое, нет. Что-то другое. Чувство превосходства. Контроля. Власть над чужой надеждой. Он не помогал мне. Он выращивал во мне уверенность в моей ничтожности. И кормился этим.
Я встала. Вытерла ладонью грязное, в муке и слезах, лицо. Подошла к кассе. Вынула всю наличность — те самые жалкие, смятые купюры. Подошла к нему и протянула.
— На. Возьми. Это всё, что я «заработала» сегодня. И вчера. И позавчера. Забери и оставь меня в покое. Навсегда.
Он даже не вздрогнул. Не удивился. Он медленно, с некоторой брезгливостью, взял деньги, пересчитал, положил в карман пиджака.
— Эмоции, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Последнее прибежище неудачников. Бизнес — не твоё, Лена. Я же пытался тебе это мягко объяснить. Ты создала милую, но нежизнеспособную игрушку. Игра закончена. Пора признать поражение.
Он развернулся и ушёл. Его шаги затихли в коридоре. Я стояла и смотрела на пустой дверной проём. Во мне не было ни злости, ни горя. Была пустота. Полная, оглушительная тишина. Как после взрыва.
Я закрыла лавку на следующий же день. Не навсегда — просто повесила табличку «Закрыто по семейным обстоятельствам». Вынесла оттуда свои формочки, свою любимую скалку, ту самую банку от Артура. Последнюю я хотела разбить, но не стала. Просто выбросила в мусорный бак во дворе. Она глухо звякнула о дно.
Потом были месяцы… не выздоровления даже. Отвыкания. Как от тяжёлой болезни или дурной привычки. Я плакала по ночам. Звонила Кате и, задыхаясь от рыданий, рассказывала, что я полное ничтожество, что у меня ничего не получилось. Она кричала: «Мама, да что он с тобой сделал, этот гад! Да брось ты!». Но я не могла «бросить». Его голос, его вопрос звучали у меня в голове на повторе. Я видела его во сне. Я боялась встречать его во дворе.
Я вернулась на свою старую работу. В свой коричневый кардиган. Но теперь это не вызывало ужаса. Это было… безопасно. Никто не спрашивал меня, в плюсе я или в минусе. Просто платили зарплату. Я благодарно цеплялась за эту рутину, как за спасательный круг.
Боль под лопаткой утихла, но не прошла. Она напоминала о себе в моменты усталости. Я научилась с ней жить. Как со шрамом.
Про Артура я старалась не думать. Проходила мимо его лавки быстрым шагом, не глядя. Иногда краем глаза замечала, что там всё так же красиво, в витрине горят лампы, подсвечивая старинный фарфор.
А потом, спустя почти два года, я встретила Маргариту. Бывшую владелицу цветочного магазина, которая когда-то была на той же галерее, но съехала ещё до моего прихода. Мы столкнулись в супермаркете у полки с чаем. Разговорились. Выпили кофе.
— А как там наш… философ? — с усмешкой спросила она. — Артур-Премьер-министр? Всех уже вывел в плюс?
Я пожала плечами.
— Не знаю. Стараюсь не пересекаться.
Маргарита фыркнула.
— Да он, наверное, уже сам в глубоком минусе. Хотя вряд ли признается. Ты же не слышала?
— Что?
— Да он прогорел, милая. Полностью. Год назад.
У меня перехватило дыхание. Не от радости. От странного, резкого толчка в груди.
— Как? У него же всегда всё было идеально…
— Идеально — да, — усмехнулась Маргарита. — В долг. Он жил в долг, как король. Аренда его лавки — заоблачная, он всегда этим хвастался, мол, «я могу позволить». Коллекции свои скупал в кредит. И всем вокруг давал советы, как жить. А сам, оказывается, последние года три висел на волоске от банкротства. Потом какой-то крупный покупатель на него насёл, вёл переговоры о покупке всей его коллекции. Артур зазнался, кредиты новые набрал, чтобы ещё больше крутости накупить, ждал, что вот-вот сорвёт куш. А покупатель этот… взял и исчез. Просто перестал выходить на связь. Слухи говорят, это был вообще не коллекционер, а какой-то мошенник, который специально такие схемы на горах самолюбия проворачивает. Артур остался с горой долгов и никому не нужным хламом. Банк всё забрал. Лавку закрыли. Он съехал куда-то на окраину, в однокомнатную квартиру. Говорят, пытается теперь консультации давать, как выйти из кризиса. — Маргарита отхлебнула кофе. — Ирония судьбы, да? Царь Мидас наоборот. Всё, к чему прикасался, превращал не в золото, а в пыль. И свою жизнь в том числе.
Я сидела и молчала. Перед глазами стояла картина: Артур в своей безупречной рубашке стоит на пороге пустой, тёмной лавки. И, наверное, задаёт сам себе какой-то вопрос. Только отвечать некому.
Я не почувствовала торжества. Не почувствовала даже того сладкого «я же говорила», которого, казалось, ждала все эти месяцы. Я почувствовала… пустоту. И грусть. Глухую, бесконечную грусть. Не за него. За всё. За сломанные игрушки, за несбывшиеся мечты, за то, что взрослые, умные люди так яростно играют в жестокие игры, чтобы не видеть дыры в собственной душе.
На следующий день я специально прошла мимо той арт-галереи. Окно антикварной лавки было заклеено белой бумагой изнутри. На двери висел амбарный замок. Сквозь щель в раме пахло пылью и забвением.
И знаете, что самое странное? У меня прошла та самая боль под лопаткой. Не сразу, но через пару дней я осознала, что её нет. Она ушла. Как будто тот ржавый гвоздь наконец-то вынули из стены.
Я не открыла новое дело. Не стала печь пряники на продажу. Иногда пеку для себя. Для Кати, когда она приезжает. Стою на кухне, замешиваю тесто, вдыхаю аромат мёда и корицы. И не думаю о плюсе или минусе. Я думаю о том, что оно вкусное. И что этого достаточно.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: что было главной моей ошибкой? Поверить в него или перестать верить в себя? Или, может быть, это вообще не было ошибкой, а просто… такой урок?