Меня зовут Ольга. Мне пятьдесят четыре года, и я до сих пор вздрагиваю, когда слышу звук входящего сообщения в мессенджере. Не тот мелодичный, а этот – короткий, сухой, как щелчок. Это уже рефлекс, фантомная боль. От него.
Все началось с дождя. Кажется, все важное в моей жизни начиналось или заканчивалось дождем. Был конец сентября, слякоть, серая мгла за окном офиса к четырем часам уже сгущалась в полноценные сумерки. Я заканчивала отчет – скучный, бесконечный, про цифры, которые уже давно не имели для меня никакого смысла. Работала я бухгалтером в небольшой транспортной фирме. Тишина, только шуршание бумаг, тиканье часов и депрессивное бормотание радио. Мне было сорок девять. Сыну – двадцать три, он только что устроился в IT-компанию в другом городе, зажил своей, яркой и стремительной, жизнью. Муж… мужа не было уже семь лет. Не умер. Ушел. К более «легкой» женщине, как он выразился. С тех пор я жила в режиме энергосбережения: работа, пустая квартира, сериалы, редкие встречи с подругами, которые постепенно погружались в свои семьи и внуков. Мир сузился до размеров монитора и дивана. И я смирилась. Не было счастья, но не было и боли. Был покой, похожий на легкий морок.
В тот вечер я задержалась. Не хотелось ехать в пустую квартиру, слушать, как капает вода из недокрученного крана на кухне (все руки не доходили починить). Вдруг на рабочей почте пришло письмо. От незнакомого адресата. «Роман В.». Тема: «Вопрос по вашему старому резюме». Я нахмурилась. Резюме? Я не рассылала резюме лет пять, с тех пор как устроилась сюда. Открыла. Текст был вежливым, сдержанным. Мол, нашел ваше резюме в старой базе, возможно, вы уже не в поиске, но если интересен удаленный проект по финансовому консалтингу на неполный день – буду рад обсудить. Приложил ссылку на свой профиль на профессиональной платформе.
Я покликала на ссылку. Фото. Мужчина, явно моего возраста, может, чуть старше. Седина у висков, умные, немного усталые глаза, добрые морщинки вокруг них. Опытный, солидный. Профиль пестрел рекомендациями, серьезными проектами. Что-то в нем было… надежное. Неброское, но основательное. Как хороший дубовый письменный стол. И главное – он видел в мене специалиста. Не Олю, одинокую бухгалтершу, которая сводит дебет с кредитом, а профессионала, с которым можно обсудить проект.
Я ответила. Вежливо, тоже сдержанно. Что да, интересно, готова рассмотреть. Он ответил почти мгновенно. «Отлично. Но сегодня пятница, давайте не о работе. Вы, наверное, устали. Как насчет того, чтобы обсудить это завтра, в более человеческом формате? Может, чашечка кофе?»
Мое сердце, этот давно уснувший мышонок, екнуло. Насторожилось. Незнакомец. Интернет. Встреча. В мои-то годы? Бред. Но… «в более человеческом формате». Эти слова зацепили. Вся моя жизнь была «нечеловеческим форматом»: отчеты, цифры, тишина.
Я написала: «Я не уверена, это…»
Он: «Ольга, мне пятьдесят шесть. Я не маньяк-подросток. Просто кофе и разговор. В людном месте. Обещаю, буду предельно корректен. Если вам неуютно – просто скажите «нет». Никаких обид».
Он давил на правильные кнопки: возраст, безопасность, отсутствие давления. Я, чувствуя себя идиоткой, согласилась. Назначили встречу у кофейни в центре на субботу, в три. «Буду в темно-синей куртке», – написал он.
В субботу я перемерила весь свой гардероб. Все казалось унылым, старомодным, безжизненным. В итоге надела простые черные брюки, серый свитер и синий шарф. «Зачем ты это делаешь? – бубнил внутренний голос. – Обычная деловая встреча». Но я накрасила губы. Слегка.
Приехала за десять минут. Он опаздывал. Я стояла, тупила в витрину, нервно теребля ремешок сумки. Пятнадцать минут. Двадцать. Я уже злилась на себя: вот дура, конечно, он просто разыграл… И вдруг услышала за спиной запыхавшийся голос:
«Ольга? Простите тысячу раз, вы только не думайте ничего плохого!»
Обернулась. Он был таким, как на фото, но живее. Выше меня на голову. В той самой синей куртке, но нараспашку, под ней – темно-бордовая фланелевая рубашка. Волосы в легком беспорядке, будто он бежал. И в руках… в руках у него были два стаканчика кофе и маленький белый пакетик.
«Я как выскочил из машины, – говорил он, дыша с трудом, – увидел эту кофейню, а в витрине – крошечные эклеры. И подумал – женщина, которая согласилась на встречу с незнакомцем в субботу, либо отчаянно смелая, либо у нее был тяжелый день. В любом случае, эклеры могут помочь. А потом застрял в очереди. И вот… простите, действительно. Роман».
Он протянул мне стаканчик и пакетик. От него пахло не парфюмом, а просто чистотой, легким запахом дождя и свежесваренного кофе. И еще чем-то… теплым. Деревянным. Как бабушкин сундук.
Злость моя испарилась. Он опоздал, но он принес эклеры. Он увидел в витрине эклеры и подумал обо мне. Этого не делал никто… кажется, сто лет.
«Ничего страшного, – выдохнула я, принимая угощение. – Я… я только приехала».
Мы сели у окна. Разговор не клеился первые пять минут. Потом он спросил не о работе, а о том, люблю ли я осень. И понеслось. Оказалось, мы оба обожаем запах мокрой листвы и терпеть не можем ранние сумерки. Оказалось, он тоже слушал в молодости «Кино», а его сын – моего возраста. Оказалось, он потерял жену пять лет назад – рак. Говорил об этом тихо, без надрыва, но в глазах стояла та же знакомая мне пустота. Мы говорили три часа. Про книги, про старые фильмы, про абсурдность корпоративной жизни. Он был блестящим собеседником – слушал внимательно, кивал, подхватывал мои мысли и развивал их, шутил суховато, но метко. Он заставлял меня чувствовать себя… умной. Интересной. Увиденной.
Когда мы наконец встали, уже смеркалось.
«Знаете, Ольга, – сказал он, помогая мне надеть пальто (такого внимания я тоже не знала сто лет), – я забыл спросить про проект. Совсем выбили меня из колеи».
Я рассмеялась. Искренне. «Я тоже».
«Давайте так, – он посмотрел на меня серьезно. – Я позвоню вам в понедельник, обсудим цифры и сроки. А сегодня… сегодня было просто очень хорошо. Спасибо вам».
И он пожал мне руку. Не обнял, не пытался поцеловать в щеку. Пожал руку. Уважительно.
В понедельник он позвонил ровно в десять. Обсудили проект. Он предложил условия более чем щедрые. «Вы мне подходите идеально, Ольга». Эта фора звучала как музыка. Мы начали работать. А параллельно… параллельно началось что-то еще.
Он звонил вечером. Спросить, как день. Рассказывал смешные случаи из своей практики. Иногда читал мне вслух стихи – Ахматову, Бродского. Голос у него был низкий, немного хрипловатый, очень уютный. Через две недели он пригласил меня в театр. «Есть два билета на чеховскую «Чайку». Коллега подвел. Не пропадать же добру. Сходим как партнеры по несчастью?»
Мы сходили. Он опоздал на встречу у театра на двадцать минут. Прибежал, снова запыхавшийся, с букетиком белых хризантем. «Прости, заклинило лифт в подъезде, пришлось бежать с десятого этажа, а цветы… ну, сам понимаешь, не выбросишь же». Я снова простила. Потому что после спектакля мы бродили по ночному городу, и он говорил о чеховской тоске так, как будто прожил ее сам. И снова я чувствовала себя на своей волне. Редко, но метко он касался моей руки – чтобы подчеркнуть мысль или помочь перейти через лужу. От каждого прикосновения по коже бежали мурашки.
Он встраивался в мою жизнь постепенно, но неотвратимо. Узнал, что я люблю гречневую кашу с грибами. И как-то вечером, когда я пожаловалась на усталость и нежелание готовить, раздался звонок в домофон.
«Выходи в подъезд, – сказал его голос в трубке. – Только в халате не смей. Надень что-нибудь потеплее».
Я вышла. На лавочке в подъезде стоял термос и пластиковый контейнер. В термосе был горячий чай с имбирем. В контейнере – та самая гречневая каша с грибами, еще теплая. И записка: «Поешь и ложись спать. Не работай сегодня. Р.»
Я сидела на холодной лавочке в подъезде, пахнущем кошачьим кормом и сыростью, елa эту кашу, и слезы текли у меня по лицу прямо в контейнер. Никто, никто так обо мне не заботился. Казалось, я нашла ту самую, запоздалую, но такую желанную гавань.
Первое «но» появилось через месяц. Мы договорились поехать в субботу за город, в усадьбу. Он должен был заехать за мной в девять утра. В девять пятнадцать его не было. В девять тридцать – молчал телефон. В девять сорок пять я, уже в полной панике (а вдруг авария?), дозвонилась.
«Оль, родная, прости тысячу раз! – в трубке слышался его сонный голос. – Заснул, как убитый. Проект вчера завалили, до пяти утра все переделывал. Голова квадратная. Давай перенесем? На следующую субботу, клянусь».
Я выдохнула. Конечно, работа. Он же так много работает. Для нас. «Ничего страшного, – сказала я. – Выспись».
«Ты золотая. Абсолютно золотая. Прости меня, дурака».
Я простила. На следующую субботу он приехал вовремя. Поездка была волшебной. И после нее, в машине, под шум дождя по крыше, он впервые поцеловал меня. И сказал, что я – лучшее, что случилось с ним за последние годы.
Так и пошло. Мы встречались раз-два в неделю. И он всегда опаздывал. На пятнадцать минут, на полчаса, на час. Причины были железобетонные: пробки (вечные, непредсказуемые), срочный звонок от важного клиента, поломка в машине, нужно было завезти документы, помочь старенькой соседке, застрял в магазине, выбирая мне вино… Каждый раз он приезжал с оправданиями, такими искренними, такими подробными, что усомниться в них было бы кощунством. И каждый раз – с маленьким «искуплением»: то книжкой, которую я случайно обмолвилась, что хочу прочесть, то коробкой изумительных конфет из того самого кондитерского отдела, где вечно очередь, то просто с таким виноватым и обожающим взглядом, что вся моя досада таяла, как снег на теплой ладони.
«Ром, а нельзя ли просто… планировать время? – робко спрашивала я как-то. – Мне просто… неприятно ждать. Начинаю волноваться».
Он смотрел на меня с неподдельным удивлением. «Оленька, да я же к тебе еду. Разве это не главное? Все эти пробки, дела – это ерунда, суета. Главное – что в конце пути ты. А ты считаешь минуты?»
И я чувствовала себя мелочной, приземленной дурой. Он – философ, поэт, у него голова занята важным. А я – как бухгалтер: тайминг, расписание. Стыдно было.
Он стал чаще бывать у меня дома. Приносил продукты, готовил (умел он это блестяще). Убирался на кухне после. Говорил, что любит заботиться обо мне. Но он никогда не оставался на ночь. Всегда находилась причина: рано утром важная встреча, нужно забрать собаку от друзей, не взял таблетки. Я понимала. У нас ведь были не двадцать лет. У каждого свой быт, свои обязательства. Он жил в другом районе, в квартире, которую не продал после смерти жены. «Там еще слишком много ее, – говорил он грустно. – Не готов там быть с кем-то другим. Ты понимаешь?»
Я понимала. Ценила его деликатность.
Но парадокс: чем ближе мы становились, тем больше он опаздывал. И тем изощреннее становились его «искупления». Однажды, когда он опоздал на наш ужин в ресторане на полтора часа (объезжал, якобы, полгорода в поисках моего любимого сыра, который сняли с производства), он подарил мне серебряную брошь в виде совы. Дорогую. Я была в шоке.
«Ром, это слишком! За что?»
«За твое терпение. За то, что ты есть. Ты этого достойна. Ты достойна всего самого лучшего, Оля».
Я надела брошь. И чувствовала себя одновременно принцессой и предателем. Потому что внутри копилась обида. Тихая, глухая, как боль в зубе, на которую боишься нажать. Я ждала. Ждала у телефона, у окна, в кафе. Ждала, пока холоднел ужин, пока отменялись билеты, пока таяло настроение. И каждый раз его появление с распростертыми объятиями, поцелуем в макушку и дурацким, но милым подарком стирало эту обиду. На время.
Он начал критиковать. Мягко, с любовью, как ему казалось.
«Оль, а зачем ты это купила? – огорченно качал головой, глядя на мою новую, ярко-синюю кофту. – Тебе же идет пастель, благородные тона. Это же… дешево смотрится».
«Ты знаешь, я послушал, как ты говоришь с подругой по телефону. Ты слишком много извиняешься. Не надо так унижаться. Ты же королева».
«Этот твой отчет… ну, сделано, конечно, но можно же и красивее, элегантнее. Давай я покажу, как надо?»
Я сперва радовалась: он хочет, чтобы я была лучше! Потом начала сомневаться. Кофту убрала в шкаф. С подругой стала разговаривать скованно. Отчеты переделывала по его лекалам. Он был опытнее, умнее, успешнее. Он же желал мне добра.
А потом случился эпизод с сыном. Сережа приехал на выходные. Я, счастливая, представила их. Роман опоздал к ужину на сорок минут. Был мил, обаятелен, сын, казалось, проникся. Но когда Сережа уехал, Роман вздохнул:
«Хороший парень. Но, чувствуется, маменькин сынок. Недостаточно самостоятельный. Это потому что ты всегда за него все решала. Надо было отпускать раньше».
В моей душе что-то екнуло. Защемило. Мой Сережа – свет моей жизни, умный, добрый, прекрасный парень. И это «маменькин сынок» прозвучало как пощечина. Но я промолчала. Вдруг он прав? Вдруг я и правда что-то испортила своей гиперопекой?
Зима перешла в весну, весна – в душное лето. Я ходила как в тумане. С одной стороны – его внимание, забота, те редкие моменты, когда он был рядом и все было идеально. С другой – вечное ожидание, чувство, что я всегда на втором плане после его дел, его обстоятельств, и эта медленная, плавная ломка моей самооценки. Я перестала встречаться с подругами – он мягко намекал, что их разговоры о внуках и дачах «убийственно скучны» и отнимают время, которое мы могли бы провести вместе. Перестала читать то, что нравилось мне – он составлял для меня «списки стоящей литературы». Даже в готовке я стала оглядываться на его одобрение.
И все время опоздания. Они стали нормой. Я перестала даже задавать время. Говорила: «Давай в районе восьми». Приезжал он в девять. Иногда в десять. Однажды, когда мы планировали поездку на дачу к его друзьям (я нервничала, хотела произвести хорошее впечатление), он просто… не приехал. Не брал трубку. Я прождала его у подъезда с сумками три часа. Потом, в слезах, поднялась домой. Он позвонил в полночь.
«Оля, родная, моя золотая, прости! Черт, телефон сел в машине, а я… я помчался на другой конец города, там у приятеля ЧП, срочно нужна была помощь с деньгами. Ты же не хотела бы, чтобы я бросил друга в беде? Я не мог тебе позвонить… Ты прости меня, дурака. Давай завтра? Я все компенсирую».
Я плакала в трубку. Не от обиды уже. От бессилия. От любви, которая стала похожа на болезненную зависимость. «Роман, я… я так волновалась. Мне плохо. Я чувствую себя… никчемной. Как будто я всегда в конце твоего списка».
На другом конце провода воцарилось молчание. Потом он сказал, и в его голосе впервые не было ни обаяния, ни покаяния. Было холодное, искреннее недоумение.
«Оля, что ты несешь? Никчемной? Да я же к тебе еду. Всегда. Сквозь пробки, дела, проблемы. Я трачу на тебя свое время, свои силы. Разве это не показатель твоей ценности? Разве не главное – конечная точка? А не эти твои… минутные счетчики».
Я замолчала. Он был так логичен. Так убедителен. И так холоден. В тот момент что-то во мне надломилось. Но не сломалось. Я, как загнанное животное, просто сдалась. «Да. Извини. Наверное, я устала».
«Вот и хорошо. Завтра все будет отлично. Спокойной ночи, родная».
«Завтра» он приехал вовремя. С огромным букетом пионов и билетами в оперу. И снова очаровал, растопил, усыпил. Цикл повторился.
Последней каплей стал не его поступок, а мой. Вернее, моя реакция. Осенью, на годовщину нашего знакомства (примерную, потому что точную дату он, конечно, забыл), я решила приготовить особенный ужин. Купила дорогой стейк, устрицы, хорошее вино. Накрыла стол с свечами, надела свое лучшее платье. Он сказал: «Приеду в восемь, ни минутой позже. Это наш день».
В восемь его не было. В девять – тоже. В десять я сидела за красивым столом, свечи догорели, стейк окаменел, устрицы грустно приоткрыли створки. Я не плакала. Я смотрела на свое отражение в темном окне: накрашенная, причесанная, в дурацком платье, ждущая. Как памятник дурости.
Он приехал в половине одиннадцатого. Вошел, сияя.
«Оля, ты только представь! По дороге увидел – разбирают старинный особняк, выкидывают дубовые перила! Я не мог проехать мимо, это же история! Два часа торговался с рабочими, купил кусок! Представляешь, мы сделаем из него журнальный столик!»
Он был полон энтузиазма. Он «совершил подвиг». Он нашел дубовые перила. И совершенно не видел стола, ужина, меня.
Я встала. Подошла к нему. И тихо, очень тихо сказала:
«Уйди, пожалуйста».
Он не понял. «Что? Оля, ты чего? Смотри, какая текстура!»
«Роман. Уйди. Сейчас».
Он наконец посмотрел на меня. На стол. Его лицо изменилось. Появилось знакомое выражение вины, готовое перейти в покаяние.
«О, боже… Ужин. Я… Оленька, прости, я же…»
«Нет, – перебила я. Голос не дрожал. Он был чужой, плоский. – Не «Оленька». И не «прости». Просто уйди. И не звони. Больше никогда».
Он пытался что-то сказать, брать меня за руки. Я отстранилась. Просто стояла и смотрела на него пустыми глазами. В них не было ни злости, ни слез. Только лед. Лед, который копился год. Он что-то пробормотал про «истерику», про «отдохнешь, и все пройдет», но в итоге ушел. Хлопнула дверь.
А я простояла так еще час. Потом села за стол и в темноте, в одиночестве, съела окаменевший стейк. Он был невкусным, жестоким. Но я съела его до конца. Как наказание.
Дальше был ад. Не романтические страдания, а настоящая, бытовая, унизительная ломка. Первые дни – прострация. Я не плакала, просто лежала на диване и смотрела в потолок. Потом пришли слезы. Рыдания, от которых болело все тело. Я звонила ему – он не брал трубку. Потом писал: «Дай нам время остыть. Ты накрутила себя». Потом присылал картинки с милыми животными. Потом позвонил – голос был таким теплым, таким родным, что я чуть не сорвалась. Но в памяти всплыли эти дубовые перила на фоне моего мертвого ужина. Я положила трубку.
Самым страшным было не отсутствие его, а присутствие его голоса в моей голове. Каждый раз, когда я хотела надеть что-то яркое, внутри звучало: «Дешево смотрится». Когда звонила подруге: «Не унижайся, ты королева». Когда делала работу: «Можно же лучше, элегантнее». Я разучилась доверять себе. Мне казалось, я сойду с ума.
Мне помог сын. Не словами, а действием. Узнав, что происходит (я сорвалась и наревела ему в трубку), он приехал. Не на день. На неделю. Не лез с расспросами. Просто был рядом. Готовил простую еду, заставлял есть. Тащил на прогулки. Включал дурацкие комедии. Однажды вечером, когда я опять завела шарманку про свою «никчемность», он взял меня за руки и сказал:
«Мама, ты помнишь, как учила меня кататься на велосипеде? Я падал, разбивал коленки, ревел. А ты говорила: «Сережа, главное – не смотреть на кочку, на которую боишься наехать. Смотри туда, куда хочешь доехать». Так вот. Не смотри на эту кочку. Смотри вперед. Хочешь, я буду тем, на кого ты смотришь, пока не научишься снова?»
Я обняла его и плакала. Плакала от стыда, что нуждаюсь в поддержке своего ребенка, и от бесконечной благодарности.
Возвращение к жизни было мучительно медленным. Как после тяжелой болезни. Первая радость – я заметила, как красиво светит утреннее солнце на пыль на книжной полке. Просто заметила. Без его оценки. Потом впервые за год купила себе кофту. Ярко-красную. И надела ее. И вышла в ней на улицу. Было страшно, будто я голая. Но никто не умер. Потом я позвонила подруге. Сказала: «Извини, что пропала. Мне было плохо». Она сказала: «Дура, я же твоя подруга. Приезжай, будем чай пить». И мы пили чай. И я рассказывала. И она не говорила «я же предупреждала». Она просто слушала и держала меня за руку.
Работа стала моим спасением. Я ушла с той транспортной фирмы. Нашла удаленную работу в маленьком благотворительном фонде. Цифры там были не про прибыль, а про помощь. Это наполняло смыслом.
Прошло почти два года. Боль стала приглушенной, потом тупой, потом превратилась в шрам – не болит, но напоминает о себе при смене погоды. Я научилась снова быть одной. Не одинокой, а просто – собой.
А потом я узнала про него.
Случайно. Листая ленту в соцсети, увидела пост общей знакомой (давней, мы пересекались раз через него). Она делилась новостью: «Помогите, друзья, нужны рекомендации хорошего юриста! У знакомого жуткая история – вложил все сбережения в какую-то авантюрную «гаражную» криптовалюту, которую ему впарил партнер. Теперь все рухнуло, деньги испарились, а этот партнер, представляете, скрылся. И ведь умный человек, а повелся… Жалею его безумно».
Под постом в комментариях мелькнуло его имя. Роман. Кто-то писал: «Романа-то? Не может быть! Он же такой проницательный!» Знакомая отвечала: «Да, тот самый. Сам виноват, конечно, жадность его сгубила. Но сейчас остался у разбитого корыта. И, говорят, здоровье пошатнулось сильно, давление зашкаливает».
Я закрыла вкладку. Сидела спокойно. Сердце не заколотилось, в горле не встал ком. Было… тихо. И пусто. И в этой пустоте – странное, грустное понимание.
Его «гарантированная высокодоходная» схема. Его вечные «срочные встречи с инвесторами». Его презрение к моей «скучной, неэлегантной» работе с цифрами. Его вера в свою исключительность, в то, что правила – для других. Он всегда опаздывал, потому что мир должен был подстраиваться под него. Деньги, люди, время, любовь – все было ресурсом, который должен был стекаться к нему по его требованию. И когда он нашел «партнера», который был таким же харизматичным, таким же убедительным, таким же пренебрегающим условностями… он купился. Слился. Как и все мы, кто верил его искреннему взгляду и красивым словам.
Карма? Не знаю. Просто закон причин и следствия. Ты годами считаешь, что твое время – золото, а время других – песок. И в итоге оказываешься в ситуации, где твои деньги (твое время, воплощенное в цифрах) становятся пылью в руках того, кто считает точно так же.
Я не почувствовала злорадства. Была капля жалости – к тому одинокому, больному, обманутому человеку. Но в основном – тихое, окончательное облегчение. Как будто поставили последнюю точку в тяжелой, муторной книге. Закрыл и убрал на дальнюю полку.
Я встала, подошла к окну. На улице был тот самый осенний дождь, с которого все началось. Но теперь он был просто дождем. Не предзнаменованием, не декорацией к драме. Просто вода, воздух, жизнь.
Я сделала себе чай. Взяла свою любимую, сколотую еще Сережей кружку. Села в кресло. И просто смотрела, как за окном темнеет. Без ожидания. Без страха. На душе было тихо. И в этой тишине я впервые за долгое время почувствовала себя дома. В себе.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой момент, по-твоему, нужно бить тревогу, когда тебя любят «несмотря на» твои чувства, а не «вместе с» ними?