Мне сорок пять. Кажется, возраст, когда уже не должно колбасить от ерунды, когда опыт, как броня, и ты уже не тот дурак, что ведется на красивые глаза и умные речи. Ан нет. Броня оказалась картонной, а опыт — чужим, не моим. Всё, что я знал о людях, о доверии, о границах — рассыпалось в один момент. В аэропорту «Шереметьево», у стойки регистрации на рейс SU-234, Барселона.
Но началось-то всё гораздо раньше. За год до этого. Наверное, нужно с него начать. С Сергея. Хотя нет, сначала — со мны. Чтобы было понятно, в каком болоте я тогда барахтался и почему его появление показалось манной небесной.
Меня зовут Андрей. Мне было сорок четыре, когда мы познакомились. Жил я один в двушке на окраине Москвы, доставшейся от родителей. Работал старшим дизайнером в небольшой студии. Работа была… нормальной. Не горел, но и не ненавидел. Коллектив — свои заморочки, начальник — свой. Дом — тишина. Тишина такая густая, что в ушах звенело. После десяти лет брака, закончившегося тихо и буднично (просто перестали быть нужны друг другу, как два стула в разных комнатах), я привык к одиночеству. Даже полюбил его. Никто не трогает твои вещи, не спрашивает, что на ужин, не смотрит телевизор, когда ты хочешь читать. Но к сорока четырем эта любовь стала походить на зависимость от тихого яда. Я разучился говорить о чём-то, кроме работы и погоды. Вечера уходили на сериалы, книги, которые я не помнил наутро, и бесцельное блуждание по интернету. Друзья обзавелись семьями, детьми, дачами. Мы встречались раз в полгода, и разговоры всё больше сводились к «как дела? — нормально, работаем».
Я стал бояться звонков в дверь. Непонятно чего. Может, страховщиков, может, соседа с просьбой помочь передвинуть шкаф. Любое вторжение в мой выстроенный, стерильный мирок было дискомфортом. И в то же время я безумно, до тоски, до физической боли в груди, хотел, чтобы это вторжение случилось. Чтобы кто-то ворвался, втоптал грязь в чистый ковёр, включил громкую музыку, рассмеялся, потребовал внимания. Парадокс, да? Хочешь продолжать вариться в своём соку и одновременно мечтаешь, чтобы кастрюлю опрокинули.
Сергей и опрокинул.
Мы встретились на курсах… как бы это сказать… по саморазвитию. Смешно, да? Сорокачетырёхлетний мужчина на курсах «Раскрой свой потенциал». Звучит как начало плохого анекдота. Меня вытащила коллега, Катя, сказала: «Андрей, ты скис. Пойдём, там весело, люди, фуршет». Я пошёл на фуршет. И на первом же кофе-брейке, жуя канапе с сёмгой, которое пахло пластиком, я столкнулся лбом с чьим-то взглядом.
Он стоял у столика с чаем, держа две кружки. Улыбался. Не дежурной улыбкой «привет, я тоже здесь», а широкой, открытой, как будто узнал старого друга.
— Вижу, тебе тоже не хватило блюдца, — сказал он, протягивая мне одну из кружек. — Держи, подставляй. А то расплескаешь на штаны. Дорогие, поди?
Я покосился на свои обычные чёрные джинсы и промямлил «спасибо». Он представился: Сергей. Не Сережа, сразу — Сергей. Звучало солидно. Ему было под пятьдесят, но выглядел он… как ухоженный сорокалетний. Седина висков была тщательно подстрижена, легкая, едва заметная стрижка «ежиком». Глаза светлые, очень внимательные. Одет неброско, но дорого: мягкий свитер, темные брюки, часы на тонком ремешке. Не понтовые, а те, что говорят о вкусе.
Мы разговорились. Вернее, говорил в основном он. Расспрашивал про работу, про дизайн, кивал, вставлял умные реплики о типографике и юзабилити, которые показывали, что он в теме, но не глубже, чем нужно для поддержания беседы. Говорил он спокойно, негромко, с паузами, глядя прямо в глаза. И смеялся искренне, когда я пытался шутить. После получаса разговора у меня было ощущение, что я знаю этого человека лет пять. Он был… тёплым. Таким излучающим человеческое тепло котлом, к которому так и тянет замерзшими руками.
Он дал визитку. Не какую-нибудь, а плотный матовый картон, с гравировкой. «Сергей Миронов. Консультант по оптимизации бизнес-процессов». Звучало солидно и немного загадочно.
— Я, собственно, здесь тоже за новыми идеями, — сказал он, пряча визитницу. — Всегда интересно, как люди мыслят в разных сферах. А у тебя, я смотрю, голова на месте. Не like everyone else.
Эта фраза, «не like everyone else», попала точно в яблочко. В моей-то серой, предсказуемой жизни так хотелось быть особенным. Хотя бы в чьих-то глазах.
Мы встретились на той же неделе. Он предложил кофе. Не в сетевой кофейне, а в маленьком итальянском местечке в центре, о котором я не знал. Он знал. Он знал, что там отличный эспрессо и тихо днём. Мы проговорили три часа. Обо всём. О путешествиях (он объездил полмира), о книгах (он цитировал Хемингуэя и Пелевина в одной фразе), о том, как тяжело бывает одному (он был в разводе, давно, детей не было, «не сложилось»). Он слушал. Слушал так, как будто каждое моё слово было важно. Поддерживал кивком, спрашивал уточняющие вопросы. Никто так не слушал меня… не помню когда.
Так началось. Мы стали видеться часто. Он влетел в мою жизнь, как ураган, но ураган тёплый, ласковый. Он звонил просто так: «Андрей, думаю о тебе. Как дела?». Присылал смешные мемы по утрам. Знал, что я люблю грузинскую кухню, и нашёл «самую аутентичную хинкальню» на другом конце Москвы. Мы ехали туда час в пятничных пробках, смеялись, пели под старые песни в его машине (у него был не пафосный джип, а аккуратный внедорожник, «для поездок за город»).
Он был щедр. Не показно, а… естественно. Первые несколько раз я пытался делить счёт, он отмахивался: «Не будь смешным, я пригласил». Потом я начал настаивать, и он соглашался, но всегда находил способ оплатить больше: «Ладно, тогда ужин твой, а вот это вино — моё, я настаиваю, ты должен попробовать». Он дарил подарки. Недешёвые, но не вызывающие. Красивый шерстяной шарф: «Увидел и подумал — тебе идёт». Книгу по архитектуре барселонского модерна: «Ты же любишь Гауди, полистай, там потрясающие фото». Казалось, он видит меня насквозь и знает, что порадует.
И я расцвёл. Как засохший кактус после долгожданного дождя. Я снова начал замечать цвета. Шутить. На работе стали говорить: «Андрей, да ты ожил!». Я ждал его звонков, строил планы на выходные. Моя квартира перестала быть склепом. В ней пахло кофе после его ухода, на кухонном столе оставались крошки от его фирменных бутербродов с красной икрой («баловство, но иногда можно»). Он познакомил меня со своими друзьями — интересными, успешными людьми из каких-то непонятных, но явно денежных сфер. Мне было немного неловко, но он представлял меня так: «Это Андрей, мой друг, талантливый дизайнер, у него золотые руки и голова». И они кивали, уважительно жали руку.
Оглядываясь назад, я вижу красные флажки. Их было много. Но они были замаскированы под заботу, под «мудрость жизни».
Например, он очень мягко, но настойчиво критиковал мою жизнь. Не зло, а с сожалением.
— Андрюх, я смотрю, ты всё на той же работе. Не жмёт? Там же потолок уже, — говорил он, попивая вино у меня на кухне.
— Ну, привычно…
— Привычка — страшная сила. Ты же способный. Вот смотри, — и он начинал рисовать воздушные замки. Что я мог бы открыть свою студию, что у меня «взгляд, которого не хватает рынку», что он знает людей, которые могли бы вложиться. Эти разговоры заводили меня, заставляли мечтать. Но когда я спрашивал: «Ну, а с чего начать?», он отмахивался: «Всё в своё время. Нужно подготовить почву. Ты пока не готов психологически».
Или мои друзья. После встречи с Катей, которая вытащила меня на те курсы, он мягко заметил:
— Она, конечно, добрая душа, но… немного приземлённая, не находишь? Весь разговор про цены в «Ашане» и садик для ребёнка. Тебе же с ней должно быть скучно?
Сначала я возмущался: «Катя — отличная!». Но постепенно, незаметно для себя, я начал отдаляться от старых знакомых. Они действительно казались серыми, скучными на фоне блестящего мира Сергея.
Самое главное — он создал ощущение, что мы — команда. «Мы с тобой», «нам надо», «наше будущее». Он часто говорил о путешествиях, которые мы совершим. О том, как поедем на машине по Италии, как будем встречать рассвет в горах Грузии, как снимем виллу в Испании и будем месяц работать удалённо. Это была не просто болтовня. Он смотрел туры, присылал ссылки, считал бюджеты. У меня замирало сердце. В моей-то жизни отпуск — это две недели у родственников в Подмосковье или пакетный тур «всё включено» в Турцию.
И вот, через полгода наших отношений (да, я уже думал о них как об отношениях, хоть мы и не были парой в романтическом смысле — он как-то ушёл от этой темы, сказав, что «духовная близость важнее физической, а мы с тобой — родственные души»), он предложил.
— Андрей, надо брать быка за рога. Я смотрю, мы оба в подвешенном состоянии. Работа выматывает, город душит. Предлагаю инвестировать в нас. В наши эмоции. Поехать в Барселону. На месяц.
У меня перехватило дыхание.
— На месяц? Сергей, это же… Я не могу так надолго с работы…
— Договоришься, — уверенно сказал он. — Возьмёшь часть как отпуск, часть удалённо. Я всё организую. У меня там есть знакомые, можно снять квартиру недорого, но в хорошем районе. Мы разделим всё пополам. И забудем про эту зимнюю слякоть.
Глаза у него горели. Горели искренним, мальчишеским азартом. Я видел в них отражение своих самых смелых мечтаний.
— Но это же дорого… — слабо возразил я.
— Дорого? — Он усмехнулся. — Андрей, жизнь одна. Что дороже: сидеть в этой коробке, — он махнул рукой вокруг моей квартиры, — и копить на безликую старость, или вдохнуть полной грудью, набраться впечатлений, перезагрузиться? Мы не дети, чтобы ждать у моря погоды. Давай жить сейчас.
Его риторика была неотразима. Он всегда ставил меня перед выбором между «скучной, безопасной, серой жизнью» и «яркой, полной, настоящей жизнью». Кто выберет первое?
Я согласился. Сказал «да» с таким чувством, будто подписываюсь под собственной свободой. Мы начали готовиться. Это был захватывающий процесс. Он взял на себя почти всё: вёл переписку с арендодателем, покупал билеты, составлял маршруты. Я лишь кивал и переводил ему деньги. Да, половину. Сумма была немаленькой, но не катастрофической. Я отложил на машину, но подумал — машина подождёт, а этот опыт — нет. Он постоянно подбрасывал идеи: «А давай ещё съездим на выходные в Жирону!», «Надо забронировать столик в том ресторане, я читал, там фантастическая паэлья!». Смета росла, и мой вклад тоже. Но каждый раз он говорил: «Поверь, оно того стоит. Мы создаём memories, воспоминания. Это лучшая инвестиция».
Я верил. Я светился изнутри. На работе взял отпуск и договорился о удалёнке на две недели. Катя, увидев меня, сказала: «Блин, Андрей, тебя не узнать. Прямо молодец». Я чувствовал себя молодым, любимым, нужным. У меня был Друг. С большой буквы. Человек, который меня ценит, понимает и ведёт в светлое будущее.
День вылета настал. Я почти не спал ночью от волнения. Собрал чемодан, перепроверил десять раз документы. Он заехал за мной на такси. Был бодр, улыбчив, в отличном настроении. В машине шутил, строил планы на первый день: «Приедем, отдохнём, а вечером — на бульвар Рамбла, прочувствовать атмосферу!».
В аэропорту было людно, пахло кофе, холодом и тревогой, которая всегда витает в зоне вылета. Мы подошли к стойке бизнес-класса. У меня был эконом. Он бронировал. Сказал, что так вышло дешевле.
— Регистрируйся, — кивнул он мне на очередь в эконом-класс, — а я тут пройду быстрее. Потом встретимся в зале ожидания. Я знаю, где самый удобный диван.
Я кивнул. Ничего не заподозрил. Он же всегда брал на себя организационные моменты. Я отстоял свою очередь, сдал чемодан, получил посадочный на обычное место. 27C. У окна. Я обрадовался — люблю смотреть в иллюминатор.
Потом пошёл искать его. Нашёл в зале ожидания бизнес-класса. Он сидел в глубоком кресле, с чашкой капучино, листая журнал. Увидев меня, улыбнулся.
— Привет! Садись, места хватит.
— Меня же не пустят сюда, у меня карта приоритета от эконома, — сказал я.
— Да ладно, кто проверит? — Он махнул рукой. — Пей кофе, не нервничай.
Я сел на краешек соседнего кресла, чувствуя себя не в своей тарелке. Стеюардесса у входа бросила на нас беглый взгляд, но не подошла. Я выпил предложенный им апельсиновый сок. Мы болтали. Всё было как обычно.
Потом объявили посадку. Мы встали.
— Ну, поехали, — сказал он, хлопнув меня по плечу. — Ты через свой выход, я через свой. В самолёте встретимся.
Я пошёл к выходу на общую посадку. Длинная очередь, суета, дети. Я пробирался с ручной кладью, думая, как здорово, что скоро взлетим.
Я сел на своё место 27C. Рядом, у прохода, уже сидела пожилая женщина. Я устроился, пристегнулся, с волнением ждал. Искал его глазами в салоне. Он должен был сидеть где-то впереди, в бизнес-классе. Но вдруг он договорился и переселится ко мне? Место 27B, между нами, было свободно.
И вот я увидел его. Он шёл по салону бизнес-класса, который был отделён лишь тонкой шторкой. Стеюардесса улыбалась ему, помогала убрать пальто. Он сел в своё кресло, в первом ряду. И тогда я заметил, что проход между бизнес-классом и экономом… свободен. Шторка была отодвинута. Фактически, мы были в одном пространстве. Его кресло — у прохода, в первом ряду бизнеса. Моё — у окна, в ряду 27 эконома. Между нами — не больше десяти метров и три-четыре ряда кресел.
У меня ёкнуло внутри. Странное, непонятное чувство. Я поймал себя на мысли: «Почему он не попросил меня сесть рядом? Хоть и в экономе? Место-то свободно». Но тут же отогнал эту мысль. Он же деловой человек, привык к комфорту. У него «бизнес по акции». Не буду же я его упрекать за это.
Самолёт поехал на взлёт. Я смотрел в иллюминатор, волнуясь, как ребёнок. Потом, когда набрали высоту и отстегнули ремни, он обернулся. Увидел меня, улыбнулся и помахал рукой. Я помахал в ответ. Нормально. Всё нормально.
К нам подошла стюардесса начать обслуживание. Сначала — в бизнес-класс. Я видел, как ему подали салфетку, предложили выбор напитков. Он что-то заказал, попросил, видимо, вино. Потом стюардесса двинулась в наш салон. Когда она поравнялась с ним, он остановил её лёгким касанием руки.
И тут началось.
Он сказал что-то ей тихо, улыбаясь. Она кивнула. Потом он повернулся ко мне, сидя в своём удобном кресле, и сказал громко, так, чтобы слышали соседи:
— Андрей, слушай, у меня тут обед включён. А тебе, наверное, в экономе не полагается? Сейчас тебе принесут. Я оплатил для тебя обед. Не волнуйся.
Тишина. В нашем ряду и рядах рядом воцарилась мёртвая, неловкая тишина. Пожилая женщина рядом со мной покосилась на меня, потом на него. Кто-то сзади тихо хихикнул.
У меня кровь бросилась в лицо. Горячая, стыдная волна. Я почувствовал, как горят уши.
— Что? — выдавил я.
— Обед, — повторил он, как будто объясняя что-то глухому. — Тебе же не полагается по тарифу. Я заказал для тебя. Не благодари.
Стюардесса смотрела на меня с вежливым, профессиональным сочувствием. Я видел это в её глазах. Мне хотелось провалиться сквозь пол. Сгореть. Исчезнуть.
— Мне… не надо, — прошептал я.
— Как это не надо? Ты что, есть не будешь? Полетишь шесть часов на голодный желудок? — Его голос звучал заботливо, но эта забота была ядовитой, унизительной. Он выставлял меня нищим, которому он, великодушный, кидает подачку. При всех.
— Я не голоден, — сказал я уже громче, чувствуя, как дрожит голос.
— Ну, как знаешь, — он развёл руками, с видом человека, который сделал всё, что мог. — Тогда, может, хотя бы выпьешь? Воду? Сок? Я попрошу.
«Нет», — хотелось закричать я. Но я просто молча покачал головой, отвернулся к иллюминатору. Вид был на крыло. Серое, сосульки по краю.
Стюардесса, помедлив, двинулась дальше. Он развернулся к своему столику. Весь дальнейший полёт я просидел, уставившись в одну точку. Я слышал, как он смеётся с кем-то из обслуживающего персонала, как звенит его бокал. Через пару часов он снова обернулся.
— Андрей, не хочешь размяться? Пройдись до туалета. У нас тут в бизнесе просторнее.
Я не ответил. Я не мог. Во мне бушевало что-то чудовищное. Стыд. Унижение. Ярость. И самое страшное — полное непонимание. Зачем? Зачем он это делает? Может, это шутка? Неудачная, дурацкая? Но его тон… этот сладкий, снисходительный тон… это не была шутка.
Когда привезли тележки с едой в эконом, я отказался. У меня стоял ком в горле. Женщина рядом съела свой обед, аккуратно, не глядя на меня. Я чувствовал её смущение.
Мы приземлились. Я выходил одним из последних. Он ждал меня в зоне выдачи багажа, у ленты. Улыбался, как ни в чём не бывало.
— Ну что, полёт нормально? — спросил он.
Я не смотрел на него.
— Сергей… что это было?
— Что? — он сделал удивлённое лицо.
— В самолёте. Этот… обед.
— А что такого? — Он искренне, казалось, не понимал. — Я позаботился о тебе. Увидел, что у тебя не включено питание, и заказал. Хотел сделать приятно.
«Приятно». Это слово прозвучало как пощёчина.
— При всех? Ты решил при всех показать, что я… что я летать не могу? — голос снова задрожал.
— Андрей, ты всё драматизируешь, — он вздохнул, как усталый взрослый перед капризным ребёнком. — Никто ничего не подумал. Ты просто устал с дороги и нервничаешь. Пойдём, найдём трансфер.
Он взял свой чемодан и пошёл к выходу. Я, на автомате, потянул свой за ним. Мозг отказывался работать. Всё, во что я верил, трещало по швам. Но внутри ещё теплилась надежда. Может, правда, я среагировал слишком остро? Может, это я неблагодарный?
Но это был только первый акт.
Квартира в Барселоне оказалась… не такой, как на фото. Она была в районе, который сложно назвать хорошим. Маленькая, тёмная, с запахом сырости и старым, скрипящим линолеумом. На фото же была светлая студия в Готическом квартале.
— Фото были старые, — раздражённо сказал Сергей, открывая окно. — Но это же не главное? Главное — локация. Мы в центре! И за такие деньги — просто подарок. Не будь привередой.
Деньги. Мы разделили аренду пополам. И сумма была приличной. За «подарок».
Первый день он провёл, «решая вопросы». У него там был «важный деловой контакт». Он ушёл утром, сказав: «Осваивайся, прогуляйся». Я сидел в этой убогой квартире и чувствовал, как накатывает паника. Всё было не так. Совсем не так.
Он вернулся вечером уставший.
— Всё, свободен. Завтра начинаем отдыхать.
Назавтра мы пошли смотреть город. Но это не была наша мечтательная прогулка. Он всё время куда-то спешил, отвлекался на звонки, проверял телефон. А когда я восхищался собором Саграда Фамилия, он снисходительно усмехался:
— Да, любопытно. Хотя, конечно, переоценённый туристический аттракцион.
Он начал критиковать всё. Еду в кафе («пересолено, и вообще паэлья — еда для простонародья»), погоду («холодно для Испании»), людей («шумные, неприятные»). Моё восхищение его только раздражало. Я чувствовал себя дураком, восторгающимся дешёвкой.
А потом начались разговоры о деньгах. Мелкие, но бесконечные.
— Андрей, я сегодня платил за такси, пока ты выбирал сувенир той тётке. Скинь, пожалуйста, половину.
— Этот ужин вышел дороговато. Ты же заказывал стейк, а я — только пасту. Давай разделим не пополам, а по счёту?
— Ты взял воду в номер? В мини-баре дикие цены. Надо было купить в супермаркете. Теперь придётся платить.
Каждая такая просьба сопровождалась лекцией о финансовой грамотности. «Надо быть умнее, Андрей. Деньги сами в руки не придут». Я чувствовал себя скрягой, когда пытался возразить, и расточительным ребёнком, когда соглашался.
Но кульминация наступила через неделю. Мы поехали на его арендованной машине (аренда, естественно, пополам) за город, в монастырь Монтсеррат. По дороге он был задумчив. Потом сказал:
— Слушай, есть одно дельце. Мне нужно встретиться с человеком в Андорре. По пути. Это в сторону. Всего пару часов. Ты не против?
— В Андорру? Это же другая страна…
— Ну и что? Шенген у нас есть. Заскочим, решим вопрос, и дальше поедем. Свежий воздух, горы.
Я, уже сломленный этой поездкой, молча согласился. Всё внутри меня кричало, что не надо. Но я боялся ссоры. Боялся, что он назовёт меня неблагодарным, трусом, скучным человеком.
Он свернул с трассы, и мы поехали по узким горным серпантинам. Пейзажи были захватывающие, но у меня сосало под ложечкой от тревоги. В какой-то момент он остановил машину на смотровой площадке. Мы вышли. Было ветрено, холодно. Внизу расстилалась долина.
Он закурил (я не знал, что он курит) и, не глядя на меня, сказал:
— Вот что, Андрей. Тот человек в Андорре… он должен мне денег. Приличную сумму. Я еду их получать. Но есть нюанс.
Я молчал.
— Он отдаст наличными. Евро. Ввозить больше десяти тысяч на человека без декларации нельзя. У меня с собой уже есть какая-то сумма. Так что… часть денег нужно провезти на тебя.
У меня похолодели ноги.
— Что?
— Ничего страшного. Просто возьмёшь конверт, положишь в рюкзак. На контроле никто не проверяет. Да и поехали мы сюда не через аэропорт. Риска ноль.
— Сергей, это же… контрабанда. Или уклонение…
— Не драматизируй! — он резко оборвал меня, бросил окурок. — Это мои же деньги. Я просто забираю своё. А бюрократические глупости обходим. Все так делают.
«Все так делают». Его коронная фраза.
— Я не могу, — тихо сказал я.
— Не можешь? — он повернулся ко мне. Его лицо изменилось. Исчезла вся теплота, вся дружеская снисходительность. Взгляд стал холодным, оценивающим. — Андрей, я столько для тебя сделал. Вложил в нашу дружбу время, деньги, нервы. Я открыл для тебя мир. А ты не можешь для меня один раз простую вещь сделать? Из чувства благодарности?
Это был шантаж. Чистой воды. И произнесён он был с ледяным спокойствием.
— Это незаконно, — повторил я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Ты сейчас обижаешь меня, — сказал он, и в его голосе прозвучала… обида. Искусная, выверенная, как у актёра. — Я думал, мы — команда. Что мы доверяем друг другу. Оказывается, я ошибался. Оказывается, для тебя какие-то абстрактные правила важнее, чем человек, который был с тобой всё это время.
Он сел в машину и захлопнул дверцу. Я остался стоять на ветру. Огромный, холодный, одинокий. Вся наша «дружба», все мечты, все разговоры — всё это рассыпалось в прах, обнажив голую, циничную суть. Я был для него инструментом. Сначала — источником денег на поездку, эмоциональной подпитки, восхищения. Теперь — вьючной лошадкой для перевозки налички.
Я сел в машину. Мы молчали весь путь до Андорры. Он больше не уговаривал. Он просто вёз меня, как вещь.
В Андорре он зашёл в какой-то офис на полчаса. Вернулся без конверта. Сказал, что вопрос «передвинулся». Всю обратную дорогу он молчал. Я тоже. В монастырь мы так и не доехали.
Вернувшись в Барселону, он объявил:
— Мне нужно срочно вернуться в Москву. Дела. Поездка, получается, срывается.
Я не удивился. Я уже ничего не чувствовал. Пустота.
— Билеты, — сказал я. — Обратные билеты у нас на через три недели.
— Перенесём, — отрезал он. — Доплата будет, конечно. Ну, разделим пополам.
В тот вечер я вышел один. Бродил по узким улицам Готического квартала, но не видел их красоты. Я видел только своё отражение в тёмных витринах — ссутулившегося, помятого мужчину с глазами, полными боли и стыда.
На следующее утро он улетел. Оставил мне ключи от квартиры и половину счёта за её досрочное освобождение (штраф, конечно). Сказал: «Разбирайся сам. Как-нибудь». Его последние слова были: «Жаль, что ты не оправдал ожиданий, Андрей. Я в тебя верил».
Я остался один. В чужой стране, в убогой квартире, с билетом обратно через три недели и съедающим стыдом. Первые два дня я почти не выходил. Лежал на диване и смотрел в потолок. Плакал. Не рыдал, а просто тихо текли слёзы, сами собой. Я думал о том, как легко, как мастерски он меня обработал. Как я, взрослый, неглупый мужчина, позволил себя обвести вокруг пальца. Я вспоминал каждую его фразу, каждый подарок, каждый взгляд — и теперь видел в них расчёт. Игру.
Потом во мне проснулась ярость. Чистая, животная. Я хотел разбить что-нибудь. Позвонить ему и выкрикнуть всё, что думаю. Но я не стал. Я понимал — это даст ему ещё больше власти. Он ждёт этой истерики. Он будет смаковать её, как доказательство моей «неадекватности».
Я принял решение. Я останусь. На все три недели. На свои деньги. Я не позволю ему испортить мне Барселону. Это была моя детская, отчаянная попытка отвоевать хоть что-то у этой ситуации.
И я стал ходить. Один. Без плана. Я сидел на пляже Барселонета, даже несмотря на прохладный февральский ветер, и смотрел на море. Я часами стоял в Саграда Фамилия, задрав голову, пока не затекала шея, и чувствовал, как эта безумная, гениальная красота по капле вытесняет из меня грязь и унижение. Я ел чуррос в придорожных киосках, пил дешёвое вино в тапас-барах, разговаривал на ломаном английском с другими туристами. Медленно, очень медленно, я начал приходить в себя.
Возвращаться в Москву было страшно. Я боялся, что всё начнётся снова. Что он позвонит. Что я сорвусь. Но он не позвонил. Ни разу. Как будто я умер для него. И в этом была своя болезненная справедливость.
Дома меня ждала опустошённая квартира. Тишина. Но теперь эта тишина была другой. Не уютной, а… заживающей. Как тишина после бури.
Я отключил его номер. Удалил из соцсетей. Первое время было тяжело. По привычке хотелось с кем-то поделиться впечатлениями от увиденного, послать смешную картинку. Рука сама тянулась к телефону. Я ловил себя на том, что оправдываю его в мыслях: «Может, он просто сорвался? Может, у него были проблемы?». Потом вспоминал его холодные глаза в горах и понимал — нет. Не было там срыва. Был расчёт. От начала и до конца.
Я снова стал общаться с Катей и другими старыми друзьями. Сначала стыдясь, потом всё проще. Я рассказал Кате историю, скомкано, сбивчиво. Она долго молчала, потом обняла меня и сказала: «Дурак. Но живой. И слава богу».
Прошло полгода. Рана потихоньку затягивалась. Я даже начал ходить на терапию, чтобы разобраться, почему же я так легко позволил себя использовать. Учился снова доверять себе, а не харизматичным незнакомцам.
И вот, однажды, сидя за чашкой чая в офисе в перерыв, я листал ленту Facebook. И наткнулся на пост общего знакомого, того самого из «блестящего круга» Сергея. Это была какая-то жалоба на нечестных партнёров, на то, как трудно вести бизнес в России. И в комментариях, третьим сверху, был комментарий от другого человека, которого я тоже немного знал. Он писал: «Да уж, знаю одного такого. Миронов Сергей, помнишь? Так тот вообще загнулся. Полностью. Вложился в какую-то авантюру с криптой, всё просадил. Кредиты, долги. Говорят, даже машину продал, чтобы расплатиться. И самое пикантное — кинул того самого инвестора, с которым в Андорру ездил деньги выбивать. Тот, говорят, не стал в полицию обращаться, а просто… нашёл других людей для разговора. В общем, Серёге теперь не до шика. Съехал в какую-то общагу на окраине, работы нормальной нет. Все, кого он «консультировал», отвернулись. Карма, блин».
Я перечитал этот комментарий несколько раз. Руки были холодные. В ушах зашумело. Я ждал, что почувствую злорадство. Ликование. Но его не было. Было… спокойствие. Глубокое, бездонное. Как будто последний кусочек пазла встал на место. Не радость, а облегчение. Тихая, печальная уверенность в том, что вселенная всё же соблюдает баланс. Его падение было прямым следствием его же жадности, высокомерия и веры в собственную неуязвимость. Он строил карточный домик из чужих денег, иллюзий и доверия. И он рухнул.
Я не стал лайкать комментарий. Не стал писать ничего. Я просто закрыл вкладку, допил остывший чай и вышел покурить на балкон. Был промозглый осенний день. Но воздух был чистым, свежим. Я вдохнул полной грудью. И впервые за долгое время подумал не о прошлом, а о том, что мне сегодня на ужин. Может, купить свежего хлеба и сыра? И красного вина. Одного, для себя. Не для того, чтобы произвести впечатление. А просто потому, что мне нравится его вкус.
Вот такая история. Длинная, некрасивая, как жизнь. Но она моя. И я её прожил.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты? В какой именно момент, по-твоему, мне нужно было остановиться и сказать «всё, хватит»? На первом же подозрительном комментарии о моих друзьях? Или когда он начал делить счёт в ресторане не пополам? Или, может, ещё раньше — когда я почувствовал этот первый, едва уловимый диссонанс между его словами и своими ощущениями? Я до сих пор иногда думаю об этом.