– А костюм зайчика ты погладила? – спросил Андрей, заглядывая в комнату, где Ольга пыталась утрамбовать в коробку с елочными игрушками длинную гирлянду, которая никак не желала сворачиваться.
Ольга выпрямилась, чувствуя, как ноет поясница. До Нового года оставалось три дня, а суматоха в доме стояла такая, словно до курантов было три минуты.
– Погладила, Андрей. И зайчика, и снежинку. Только я не уверена, что они нам понадобятся, – тихо ответила она, закрывая коробку крышкой.
Андрей замер в дверях. На его лице, еще минуту назад таком беззаботном, появилась настороженная складка между бровей. Он знал этот тон жены. Этот тон не предвещал ничего хорошего. Обычно он означал, что Ольга приняла какое-то решение, которое ему, Андрею, придется разгребать перед своей мамой.
– В смысле «не понадобятся»? – переспросил он, понизив голос, чтобы не услышали дети, возившиеся в детской с конструктором. – Оль, ты опять начинаешь? Мама звонила час назад, сказала, что холодец уже варится, гусь маринуется. Елка у нее, говорит, до потолка, специально для внуков живую купила, а не искусственную, как мы.
– Андрей, я разговаривала с Люсей полчаса назад, – Ольга подошла к мужу и посмотрела ему прямо в глаза. – Люся проговорилась.
– О чем? – Андрей отвел взгляд. Люся была женой его старшего брата, и, честно говоря, держать язык за зубами никогда не умела.
– О том, что у племянников, у Сашки и Димки, температура тридцать восемь и пять. И кашель такой, что стены трясутся. Люся сказала, что врач подозревает грипп, но они все равно собираются к свекрови на елку. Потому что, цитирую: «Мама обидится, если мы не придем, она же старалась».
Андрей тяжело вздохнул и потер переносицу.
– Оль, ну может, Люся преувеличивает? Ты же ее знаешь, она из мухи слона делает. Ну, дали жаропонижающее, надели маски. Они же не будут с нашими целоваться. Посидят в разных углах комнаты...
– В разных углах?! – Ольга всплеснула руками, но тут же одернула себя, переходя на яростный шепот. – Андрей, ты себя слышишь? Это квартира, а не стадион! Это закрытое помещение! Нашим детям пять и три года. Мы только месяц назад вылезли из бронхита. Ты забыл, как мы две недели ночами не спали? Как скорую вызывали, когда Денис задыхаться начал? Ты хочешь повторения?
– Я не хочу повторения, – буркнул муж. – Но я и скандала не хочу. Мама этого праздника ждала полгода. Она всем родственникам растрезвонила, что соберет всех внуков. Если мы не приедем, это будет... ну, предательство с нашей стороны.
– Предательство – это тащить здоровых детей в рассадник инфекции ради красивой фотографии для маминого серванта, – отрезала Ольга. – Я никуда не поеду. И детей не пущу.
– Ты понимаешь, что сейчас начнется? – Андрей посмотрел на нее с тоской. – Она же нас со свету сживет.
– Пусть сживает. Зато дети будут здоровы. Звони.
– Почему я?
– Потому что это твоя мать. И твои племянники заразные.
Андрей, конечно, не позвонил сразу. Он тянул до последнего, надеясь, что все как-то само рассосется. Может, Сашке с Димкой станет лучше? Или, может, Люся одумается и оставит их дома? Но чудес не случалось. Вечером двадцать девятого декабря позвонила сама Тамара Игоревна, свекровь.
Ольга была на кухне, резала овощи для салата, когда телефон мужа, лежавший на столе, разразился громкой трелью. Андрей был в душе. Ольга вытерла руки полотенцем и, поколебавшись секунду, взяла трубку.
– Андрюша, сынок! – голос свекрови был бодрым и громким, как пионерский горн. – Вы во сколько завтра приедете? Я тут думаю, пироги с капустой ставить или с мясом? Внуки что лучше будут?
– Здравствуйте, Тамара Игоревна, это Оля, – сказала Ольга, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и доброжелательно. – Андрей в душе.
– А, Оля... – тон мгновенно сменился с восторженного на сдержанно-деловой. – Ну хорошо, что ты. Слушай, вы детей не кормите перед выходом. У меня стол ломиться будет. И нарядите их покрасивее, я хочу общее фото сделать у елки.
Ольга глубоко вздохнула. Момент настал. Отступать было некуда.
– Тамара Игоревна, мы не приедем завтра.
В трубке повисла тишина. Такая плотная и тяжелая, что Ольге показалось, будто она слышит, как в квартире свекрови тикают старинные настенные часы.
– Что значит «не приедете»? – наконец спросила свекровь, и в ее голосе зазвенели металлические нотки. – Это шутка такая новогодняя? Не смешно, Оля.
– Это не шутка. Я знаю, что дети Люси и Вити болеют. У них высокая температура и грипп. Мы не можем рисковать здоровьем Дениса и Маши. Они только поправились.
– Ой, да что ты выдумываешь! – воскликнула Тамара Игоревна с облегчением, словно услышала какую-то глупость. – Какая болезнь? Ну, сопли у них немного, ну, покашляли пару раз. Люся им сироп дала, они уже скачут как кони! Я только что с Витей говорила. Все там нормально! Ты просто ищешь повод, чтобы меня обидеть, да? Не хочешь, чтобы дети бабушку видели?
– Тамара Игоревна, температура тридцать восемь – это не «немного сопли». Это вирус. Он заразен. Я не могу подвергать детей опасности. Мы останемся дома.
– Ты... ты эгоистка! – голос свекрови сорвался на визг. – Я готовила три дня! Я пенсию потратила на подарки! Я гуся купила фермерского! А ты из-за своих мнимых страхов хочешь все разрушить? Ты настраиваешь сына против матери! Дай мне Андрея! Немедленно дай мне сына!
– Андрей выйдет и перезвонит вам, – сказала Ольга и положила трубку. Руки у нее дрожали.
Она знала, что это только начало. Тамара Игоревна не была человеком, который принимает отказы. Она была генералом в юбке, матриархом большого семейства, и любое неподчинение расценивала как личное оскорбление и бунт на корабле.
Когда Андрей вышел из ванной, распаренный и довольный, Ольга коротко пересказала ему разговор. Он побледнел, сел на табуретку и обхватил голову руками.
– Ну все, – простонал он. – Началось. Третья мировая.
Телефон зазвонил снова через минуту. Андрей долго смотрел на экран, где высвечивалось «Мама», потом все-таки ответил.
Ольга не слышала, что кричала Тамара Игоревна, но видела, как Андрей сжимается, как он кивает, бормочет оправдания: «Мам, ну Оля переживает... Мам, ну правда болеют... Мам, не плачь... У тебя давление, успокойся...».
Разговор длился полчаса. Когда Андрей положил трубку, он выглядел как выжатый лимон.
– Она плачет, – сказал он глухо. – Говорит, что мы ее в гроб загоняем. Что она, может, последний Новый год живет, а мы внуков лишаем. Что Люсины дети, даже больные, едут, потому что уважают бабушку, а мы...
– Андрей, это манипуляция. Чистой воды. Она каждый год «последний раз» живет, когда ей что-то нужно.
– Я знаю, Оль! Знаю! – вдруг взорвался он. – Но мне-то каково? Это моя мать! Она там сейчас корвалол пьет!
– А если мы поедем, и через три дня Денис снова начнет задыхаться, а Машу будет рвать от температуры, ты тоже будешь корвалол пить? Или мне опять одной ночами сидеть у их кроватей и слушать хрипы?
Андрей замолчал. Аргумент был железобетонный. Он помнил те ночи. Помнил страх, липкий и холодный, когда маленький сын синел от кашля.
– Ладно, – сказал он, вставая. – Мы не едем. Но готовься. Сейчас подключится тяжелая артиллерия.
Тяжелая артиллерия подключилась утром тридцатого декабря. Сначала позвонила золовка, сестра Андрея, та самая Люся, чьи дети болели.
– Оль, привет, – начала она елейным голоском. – Слушай, ну что за детский сад? Мама звонила, жаловалась. Тебе что, сложно на пару часов приехать? Мы же не в десны целоваться будем. Я своих мазью оксолиновой намажу, маски надену. Ну нельзя же так маму расстраивать.
– Люся, у твоих детей грипп. Это воздушно-капельная инфекция. Маски и мазь не дают стопроцентной гарантии. Сидите дома, лечитесь. Зачем вы больных детей тащите в гости? Им постельный режим нужен, а не елка и жирный гусь.
– Ой, ну не надо меня учить детей лечить! – тут же вызверилась Люся. – Я сама разберусь! Мои дети крепкие, перебесятся и выздоровеют. А ты из своих тепличные растения делаешь! Вечно они у тебя в шапочках, вечно сквозняков боишься. Вот и болеете поэтому! Иммунитет надо тренировать!
– Тренировать гриппом? Спасибо, обойдемся.
– Ну и сидите как сычи! Вся родня будет, только вы как отщепенцы! Тетя Галя из Саратова приехала, хотела на Дениску посмотреть, а вы... Стыдно, Оля. Очень стыдно.
Следом позвонила тетя Галя. Потом двоюродный брат Андрея. Казалось, Тамара Игоревна мобилизовала всех, кто был в записной книжке. Сообщения в мессенджерах сыпались одно за другим.
«Не по-людски это».
«Мать жалко, она так старалась».
«Подумаешь, сопли. Раньше в поле рожали и ничего».
«Гордая ты больно стала, Ольга. Отрываешься от корней».
Ольга отключила звук на телефоне. Она чувствовала себя осажденной крепостью. Ей хотелось плакать от обиды. Почему? Почему забота о здоровье собственных детей воспринимается как преступление? Почему любовь к бабушке измеряется готовностью рисковать?
В квартире повисло гнетущее напряжение. Дети чувствовали, что родители на взводе, и вели себя на удивление тихо. Денис принес Ольге свою любимую машинку.
– Мам, ты чего грустная? Тебя кто-то обидел?
Ольга обняла сына, вдохнула запах его макушки. Он пах молоком и детским шампунем. Он был здоров. Его лоб был прохладным. И это было самое главное.
– Никто не обидел, маленький. Просто взрослые иногда ведут себя глупее детей.
Наступило тридцать первое декабря. День, который должен был быть наполнен радостным ожиданием чуда, превратился в испытание на прочность.
Утром в дверь позвонили. На пороге стоял курьер с огромным пакетом.
– Вам доставка. От Тамары Игоревны.
Ольга приняла пакет. Внутри лежали подарки для детей – те самые, на которые была потрачена «вся пенсия». Дешевые пластиковые наборы конфет, какие-то китайские игрушки, пахнущие химией, и конверт.
В конверте была открытка. В ней размашистым почерком свекрови было написано: «Раз уж вы побрезговали родной бабушкой, передаю подарки так. Пусть вам будет стыдно, когда будете есть свой оливье в одиночестве. Бог вам судья».
Андрей прочитал открытку и скомкал ее.
– Она неисправима, – сказал он зло. – Знаешь, Оль... Я даже рад, что мы не поехали. Если любовь требует таких жертв и унижений, то ну ее нафиг, такую любовь.
Они накрыли стол. Включили гирлянды. Ольга приготовила любимую лазанью мужа, нарезала фрукты. Они включили старые советские комедии. Ближе к полуночи детям разрешили не спать. Они зажигали бенгальские огни, танцевали под музыку из телевизора, объедались мандаринами.
Это был странный Новый год. Без шумного застолья, без тостов «за родителей», без громкого голоса свекрови, командующей, кому и что есть. Но он был спокойным. Уютным. И безопасным.
Ровно в полночь, под бой курантов, Андрей обнял Ольгу и прошептал:
– Спасибо тебе. Что ты у меня такая упрямая. С Новым годом, любимая.
Первого января телефон молчал. Второго тоже. Родня объявила бойкот. Ольга наслаждалась тишиной, гуляла с детьми в парке, каталась с горки. Погода стояла чудесная – легкий морозец, пушистый снег. Дети были румяные, веселые и абсолютно здоровые.
Звонок раздался третьего января вечером. Звонила Люся.
Ольга посмотрела на экран и показала Андрею.
– Ответь, – сказал он. – Мало ли.
Ольга нажала «принять вызов» и включила громкую связь.
– Оля... – голос Люси был таким сиплым и слабым, что Ольга едва ее узнала. – Оля, у вас есть небулайзер? Наш сломался, а аптеки закрыты, или там нет нужного...
– Есть, – насторожилась Ольга. – А что случилось?
– Мы все лежим, – всхлипнула Люся. – Все. Витя, я, дети... Мама...
– Что с мамой? – Андрей подскочил к телефону. – Люся, что с мамой?!
– У мамы тридцать девять и шесть. Скорую вызывали уже два раза. Сбивают, а она опять ползет. Врач сказал, вирусная пневмония под вопросом. У тети Гали гипертонический криз на фоне температуры. Димку рвет третий день. Оль, это какой-то кошмар. Это ад.
Ольга и Андрей переглянулись. В глазах мужа читался ужас пополам с облегчением.
– Люся, – быстро заговорила Ольга. – Я сейчас соберу пакет. Небулайзер, лекарства, у нас остались запасы. Андрей привезет. Он оставит у двери, заходить не будет. Выползешь – заберешь. Поняла?
– Поняла... Спасибо, Оль. Прости, что я тогда наговорила. Я дура была. Мама сказала, что это просто простуда, я и поверила... Думала, пронесет.
– Не пронесло, – констатировала Ольга.
Андрей уехал отвозить лекарства. Вернулся он через час, мрачнее тучи.
– Ну как? – спросила Ольга, встречая его в прихожей с антисептиком наготове.
– Плохо, – он послушно подставил руки под спрей. – Дверь открыл Витя. Выглядит как зомби. Зеленый весь, качается. Сказал, что мама лежит пластом, даже говорить не может. В квартире запах... как в лазарете. Лекарствами, потом, непроветренным помещением. Елка стоит в углу, осыпается, гирлянды выключены. На столе так и стоит этот холодец, заветрился уже... Жуткое зрелище.
– Свекровь не видела тебя?
– Нет. Витя сказал, она спит. Или в забытьи. Слушай, Оль... Если бы мы поехали...
– Не надо сослагательных наклонений, Андрей. Мы не поехали.
Следующую неделю они жили в режиме штаба по спасению родственников. Андрей возил продукты, лекарства, воду. Оставлял все у порога, звонил в дверь и убегал. Ольга готовила бульоны, переливала в банки, Андрей отвозил.
Сама она не ездила. Рисковать не хотела.
Тамара Игоревна позвонила только через десять дней, на Старый Новый год. Голос у нее был слабый, надтреснутый, совсем не генеральский.
– Оля? – спросила она.
– Да, Тамара Игоревна. Как вы себя чувствуете?
– Жива, – коротко ответила свекровь. – Спасибо за бульон. Вкусный. Как мой, только соли маловато.
Ольга усмехнулась. Если свекровь начала критиковать готовку – значит, идет на поправку.
– Я учту.
Повисла пауза. Ольга не торопила. Она знала, как трудно этой гордой женщине признавать свои ошибки. Возможно, она и не признает их никогда вслух.
– Дети... здоровы? – наконец спросила Тамара Игоревна.
– Здоровы. Гуляем каждый день.
– Ну и слава богу. Слава богу, что хоть кого-то эта зараза обошла. Я тут подумала... – свекровь закашлялась, долго, надрывно. – Подумала, может, вы и правы были. Старая я стала, ума нет. Хотела как лучше, праздник, семью собрать... А получилось, что всех перезаражала. Галя вон до сих пор встать не может. Люська на меня волком смотрит, говорит, я ее заставила больных детей везти.
– Тамара Игоревна, давайте не будем искать виноватых, – мягко перебила ее Ольга. – Главное, что все живы и идут на поправку. Выздоравливайте окончательно. Мы приедем к вам, как только врач разрешит. И елку посмотрим, и подарки ваши дети распакуют при вас.
– Приедете? – в голосе свекрови прозвучала надежда. – Правда? После всего того, что я вам наговорила? И проклятия, и... Ой, стыдно-то как, Оля.
– Мы семья, Тамара Игоревна. Всякое бывает. Мы не держим зла.
– Спасибо, дочка, – тихо сказала свекровь. Впервые за семь лет брака назвав ее не «Ольга» и не «жена Андрея», а дочкой. – Ты это... Андрею скажи, чтоб завтра не приезжал. Пусть отдохнет. Я уже сама до кухни дохожу.
– Хорошо. До свидания.
Ольга положила трубку и подошла к окну. На улице падал крупный, хлопьями, снег, укрывая город белым одеялом. В гостиной Андрей играл с детьми в настольную игру, слышался их заливистый смех.
Она не чувствовала торжества победителя. Не было желания сказать «А я же говорила!». Было только чувство глубокого удовлетворения от того, что она смогла отстоять границы своей маленькой семьи. Она поняла одну простую вещь: быть «плохой» для родственников иногда – единственный способ остаться хорошей матерью для своих детей. И никакие проклятия, никакие обиды не стоят здоровья ее малышей.
– Мам! Иди к нам! – крикнул Денис. – Папа проигрывает!
– Иду! – отозвалась Ольга, улыбаясь.
Жизнь продолжалась. И, кажется, в этой жизни что-то неуловимо изменилось к лучшему. Может быть, уважения стало больше. А может быть, просто здравого смысла.
Если вам понравился рассказ, не забудьте поставить лайк и подписаться на канал, мне будет очень приятно. Жду ваших комментариев