Я всегда думала, что кризис среднего возраста — это про мужчин, спортивные машины и странные увлечения. Оказалось, это про то, как ты стоишь в ванной в 4:20 утра, всматриваешься в свое отражение в полумраке и пытаешься понять, когда именно твое тело стало чужим. Не старым, нет. Чужим. Как квартира, в которой ты живешь, но не обжила.
Мне 42. Размер одежды — 44-й. Это не было трагедией. Это был факт. Как цвет глаз или отпечатки пальцев. Я носила удобные свитера, джинсы с высокой посадкой, в которых не давило живот, и сапоги на низком каблуке, потому что много ходила. Работала я менеджером в небольшом офисе туристической фирмы, где главным бонусом были не деньги, а тишина. Никаких open space, криков и авралов. Я обрабатывала заявки, вела переписку, иногда пила кофе с коллегой Мариной, такой же тихой и слегка уставшей от всего женщиной. Мы делились рецептами запеканок и жаловались на погоду. Это была жизнь в режиме «тепло, темно и никаких движений». Мне так было спокойно.
А потом появился Артем.
Мы встретились на мастер-классе по акварели для взрослых «снятие стресса». Я пришла туда, потому что мне в соцсетях навязчиво рекламировали его целый месяц, и в конце концов я сдалась. Сидела за мольбертом, старательно пыталась растянуть небесно-голубой цвет в закат, а у меня получалась грязная лужа. Сидела бы и дальше, вздыхала, но сзади раздался смех. Не злой, а теплый, бархатный.
— Простите, — сказал мужской голос. — Просто вы так яростно на кисть налегаете, будто она вас обидела. Давайте-ка я.
Он взял мою руку. Его пальцы были длинными, сухими и уверенными. Он не стал перехватывать кисть, просто положил свою руку поверх моей и легонько повел.
— Вот так. Легко. Не бойся дать воде растечься. Она умнее нас.
И правда, на бумаге синяя клякса превратилась в причудливое облако. Я засмеялась от неожиданности и обернулась. Он был высокий, в очках в тонкой металлической оправе, с проседью на висках, которая делала его не старым, а каким-то… авторитетным. Он представился Артемом, сказал, что он не художник, а архитектор, и пришел сюда «переключить голову с цифр на линии».
После мастер-класса мы пошли пить кофе. Он говорил, а я слушала, завороженная. Он говорил о музыке, о том, как строил дом для родителей в деревне, о книгах, которые «цепляют не сюжетом, а атмосферой». Он спрашивал меня, и его вопросы были не поверхностными «как дела на работе», а какими-то точечными: «Что ты чувствуешь, когда самолет отрывается от земли?», «Помнишь запах своей бабушкиной дачи?». Я, обычно молчаливая, вдруг обнаружила, что говорю. Очень много. О том, как в детстве боялась грозы, а теперь люблю ее, о том, что обожаю запах мокрого асфальта и первый снег. Он кивал, его глаза за стеклами очков блестели, и мне казалось, что он действительно слушает. Не делает вид, а впитывает.
На второе свидание он принес мне книгу стихов, которую упоминала в разговоре. Старое, потрепанное издание. «Нашел у букиниста, подумал — твое». Это было так… тонко. Так не по-современному. Никаких роскошных ресторанов, он повел меня в странный маленький музей инженерного дела, и мы полчаса смеялись над чертежами паровых машин XIX века. Он взял меня за руку, когда мы переходили улицу, и не отпустил. Его ладонь была теплой и надежной.
Артем ворвался в мою тихую, серенькую жизнь, как луч света в запыленное окно. Он был активен, решителен, знал, что заказывать в меню, куда ехать на выходные, какой фильм будет смотреться идеально в дождливый вечер. Мне, после десяти лет одиночества (не гордого, а как-то так, незаметно случившегося), эта уверенность казалась спасением. Я перестала быть капитаном своего корабля, я с радостью стала пассажиром на его красивом, быстром катере. И сначала это было потрясающе.
Он начал проявлять заботу. Настоящую, как мне казалось. Говорил, что я слишком много работаю за компьютером, и подарил дорогую подушку под поясницу. Заметил, что я мерзну, и купил невероятно мягкий кашемировый плед. «Тебе должно быть комфортно, — говорил он, укутывая меня. — Я хочу, чтобы ты была счастлива». Я таяла. В его присутствии я чувствовала себя особенной. Избранной.
Первая трещинка появилась через пару месяцев. Мы ужинали у меня дома. Я готовила пасту с креветками, ела с удовольствием, рассказывала что-то смешное про клиента. Артем вдруг перестал есть и смотрел на меня задумчиво.
— Знаешь, — сказал он, отодвигая тарелку. — Ты ешь с таким удовольствием. Это… мило.
— Вкусно же, — я улыбнулась, не поняв подвоха.
— Конечно, — он кивнул. — Просто я заметил, ты сейчас съела почти в два раза больше, чем я. При твоем образе жизни… это лишние калории, которые никуда не денутся.
У меня во рту вдруг стало горчить. Я положила вилку.
— Я… я сегодня много ходила, — неуверенно пробормотала я.
— Я знаю, я забочусь о тебе, — он потянулся через стол и погладил меня по руке. — Просто думаю о твоем здоровье. И о том, как ты будешь расстраиваться, когда не влезешь в то красивое платье, которое мы с тобой присмотрели.
«Мы с тобой присмотрели». Он говорил это так, будто это была наша общая мечта. А я и правда расстроилась бы. Я кивнула, чувствуя странный комок где-то под грудиной. До конца ужина доедать пасту я не стала.
Потом были другие моменты. Мелкие, как песчинки, но их становилось все больше.
Мы гуляли по парку, и он сказал: «Давай пройдемся быстрее, чтобы пульс был на жиросжигающей зоне. Иди, не ленись». Я, запыхавшаяся, пыталась поспеть за его длинными шагами, и удовольствие от прогулки испарилось, осталось только чувство, что я отстаю.
Он приходил ко мне и, помогая накрывать на стол, как бы невзначай переставлял тарелки: «Давай твою поближе, а то ты так и будешь тянуться за добавкой». Смеялся, но глаза не смеялись.
Как-то мы лежали на диване, и он обнял меня за талию, потом провел рукой по боку и тихо, с легкой грустью произнес: «Мягкая ты у меня. Как плюшевый мишка». Я застыла. Раньше мне нравились его прикосновения. А теперь я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Стыд? Да. Но и злость. Крошечная, едва различимая искорка. Я ее тут же потушила. Он же любит меня. Он заботится. Это же хорошо, когда кто-то думает о твоем здоровье.
Рационализация — страшная сила. Ты начинаешь оправдывать не другого, а саму себя. «Если я злюсь на такое — значит, я неправа. Значит, я ленюсь, не хочу меняться, я жируюха, которая обижается на правду». Я же сама иногда смотрела в зеркало и вздыхала. Он просто озвучивал мои же мысли. Разве нет?
И вот настал день моего рождения. 42 года. Я не ждала сюрпризов, мы договорились отметить тихо, дома. Артем пришел с двумя пакетами. Из одного достал бутылку хорошего вина и кусочек изумительного сыра. А из другого… из другого он извлек конверт из плотной бумаги.
— Это тебе, — сказал он, и его глаза сияли так, как будто он дарил мне ключи от виллы на море. — Самый важный подарок.
Я открыла конверт. Внутри лежала красиво оформленная карта — абонемент в премиальный спортзал недалеко от его дома. Не от моего. От его. И еще распечатанная, с цветными графиками, «персональная программа питания на 3 месяца», составленная, как было указано, «с учетом индивидуальных особенностей». На первой странице жирным шрифтом было выведено: «Цель: снижение жировой массы, тонус, подготовка к летнему сезону».
Я молчала. В ушах шумело.
— Ну? — он обнял меня за плечи, заглядывая в лицо. — Ты же давно хотела заняться собой. Я все организовал. Тренировки три раза в неделю, я буду тебя отвозить и забирать, пока ты не втянешься. Питание — все расписано по граммам. Никаких тебе больше паст на ночь, — он пошутил, тыча пальцем в листок. — Через три месяца ты себя не узнаешь. К лету будешь в форме. Настоящей форме.
Я смотрела на эти бумаги. На красивые логотипы. На его сияющее, полное любви и ожидания лицо.
— «Тебе нужно прийти в форму к лету», — прошептала я, цитируя его слова, сказанные минуту назад.
— Да! Именно! — он обрадовался, что я поняла. — Я верю в тебя. Мы сделаем это вместе.
В горле встал ком. Горячий, огромный. Я хотела крикнуть. Швырнуть эти бумаги ему в лицо. Сказать, что мой 44-й размер — это не аварийное состояние, а мое тело. Что я не хочу, чтобы меня «делали». Что «форма» — это про гипс, а не про человека.
Но я посмотрела на его глаза. На его искреннюю, неподдельную уверенность в том, что он дарит мне мечту. И я… я улыбнулась. Сжала эти бумаги в руке так, что они хрустнули.
— Спасибо, — выдавила я. — Очень… продуманно.
Он расцеловал меня в щеку, заговорил о протеиновых коктейлях и функциональных тренировках. А я стояла и думала, что мой день рождения — это день, когда мне официально, красиво упакованным конвертом, вручили диагноз. Диагноз «неправильная».
С этого дня началась настоящая мука. Тренировки. Я ненавидела этот зал с его зеркалами до потолка, запахом пота и агрессивной музыкой. Я, красная, потная, неуклюжая, пыталась выполнять указания тренера, которого нашел Артем. Молодой, поджарый парень с пустым взглядом называл меня «девушка» и говорил сквозь зубы: «Еще два подхода, соберись, твой молодой человек платит за результат». Артем иногда приходил, садился на лавку и смотрел. Не подбадривая. Просто смотрел. Как на рабочий процесс. Потом, в машине, говорил: «Вижу прогресс. Ты молодец. Но на эллипсе надо бы прибавить сопротивления». Я молчала, глядя в окно, и чувствовала, как ненавижу его, ненавижу себя, ненавижу этот город и всю эту жизнь.
Питание. Программа. Взвешивание гречки. Сто двадцать граммов куриной грудки без соли. Он звонил вечером: «Ты поела? По расписанию? Что именно?» Один раз я сорвалась. После тяжелого дня съела кусок пирога, который принесла Марина на работу. Чувство вины было вселенским. Я, как преступник, пыталась проветрить квартиру, чтобы не пахло сладким, жевала жвачку. Он приехал вечером, поцеловал меня и вдруг отстранился.
— Ты ела что-то сладкое.
— Нет… — солгала я, и голос дрогнул.
— Не ври, — сказал он мягко. — Я тебя люблю и поэтому чувствую. Зачем? Мы же стараемся. Один кусок пирога перечеркивает две тренировки.
Я расплакалась. Кричала, что не могу так, что это невыносимо. Он обнял меня, прижал к себе, гладил по волосам.
— Тише, тише. Я понимаю, трудно. Но я же с тобой. Мы справимся. Я не позволю тебе сдаться. Потому что ты этого хочешь. Помнишь, как ты смотрела на то платье в витрине?
Я не помнила. Я ненавидела то платье. Но я кивала, всхлипывая ему в грудь. Он был таким сильным. Таким уверенным. Он знал, чего я хочу. Лучше меня самой.
Изоляция. Марина звала в кафе, я отказывалась: «Не могу, у меня по плану третий прием пищи в семь, а потом ехать к Артему». Она перестала звать. Старые подруги, с которыми я изредка общалась, вообще исчезли из поля зрения. С ними не о чем было говорить. Моя жизнь сузилась до работы, зала, кухонных весов и его одобряющего или разочарованного взгляда. Иногда он хвалил: «О, щеки немного ушли». И я летала от счастья. Потом мог сказать: «Живот все еще слабый, надо качать пресс интенсивнее». И мир рушился.
Мое тело стало полем боя. Врагом, которого надо победить. Я перестала его чувствовать. Только боль в мышцах, урчание голодного желудка и вечный холод — жир уходил, а я мерзла даже в свитере. В зеркало я старалась не смотреть. Там была не я. Там был проект.
Кульминация наступила через два с половиной месяца. Я стояла на весах в его ванной. Он попросил меня взвеситься, чтобы «отследить динамику». Я скинула уже восемь килограммов. Размер одежды стал 46-48, но это не радовало. Я была серой, изможденной, с постоянной головной болью.
Артем посмотрел на цифры, нахмурился.
— Динамика замедлилась. Почти остановилась. Ты точно следуешь программе?
— Да, — прошептала я. Голос был чужим.
— Странно. — Он задумался. — Ты покупаешь продукты по списку?
— Да.
— Где?
— В магазине у дома.
— Покажи чеки.
Я замерла. Мозг отказывался понимать.
— Че… чеки?
— Да, чеки за последнюю неделю. Я хочу посмотреть, что ты покупаешь. Может, берешь что-то лишнее, не отдаешь себе отчет.
Он сказал это абсолютно спокойно. Деловым тоном. Как архитектор, проверяющий смету. Не было в его голосе ни злости, ни подозрения. Была холодная, чистая констатация факта: ты не справляешься, и сейчас мы найдем, где ты врешь.
Я смотрела на него. На этого красивого, умного, заботливого мужчину в его идеальной чистой ванной с полотенцами одного тона. И в этот момент пелена окончательно упала с глаз. Это не была забота. Это была одержимость. Контроль. Моя воля, мое тело, мои границы — все было для него просто сырьем для его проекта под названием «Идеальная девушка». А проект буксовал. И теперь он требовал отчетности.
— У меня нет чеков, — сказала я тихо. Руки и ноги стали ледяными.
— Ну так в следующий раз сохраняй, — он пожал плечами, не отрывая изучающего взгляда от меня, будто я была графиком с ошибкой. — С завтрашнего дня будешь покупать тут, рядом со мной. Я покажу, где. И скидывай мне фото всего, что кладешь в корзину. Чтобы избежать соблазнов.
И тут во мне что-то порвалось. Не громко. Тихо, как лопается тонкая нить.
— Нет, — сказала я.
Он не понял.
— Что «нет»?
— Я не буду скидывать тебе фото корзины. И чеки показывать. И покупать у тебя под носом.
Он улыбнулся снисходительно, как взрослый капризному ребенку.
— Дорогая, мы же договорились о результате. Я вкладываю в это время, деньги, силы. Ты хочешь все испортить?
— Я хочу перестать, — голос мой окреп. Я сама удивилась его твердости. — Я не хочу больше ходить в этот зал. Не хочу считать граммы. Я устала.
Его лицо изменилось. Не стало злым. Оно стало… пустым. Каменным. Вся та теплота, харизма, та «любовь» испарились, как будто их и не было.
— Понятно, — произнес он ледяным тоном. — Значит, все это время ты просто играла в послушную девочку. А на самом деле тебе наплевать. На мой труд. На наши общие цели. Тебе просто хорошо было быть жертвой, да? Пока я тащил тебя вперед, ты втихаря наслаждалась своим… состоянием. — Он бросил взгляд на мое тело с таким отвращением, что мне стало физически больно. — Ладно. Дело твое. Но знай: с таким подходом к жизни ты так и останешься дряблой, немолодой теткой с размером 44, а потом и 50. И никто, кроме меня, даже внимания на тебя не обратит. А я свою миссию выполнил. Попытался. Жаль, что материал оказался негодным.
Он развернулся и вышел из ванной. Я слышала, как он наливает себе воду на кухне. Спокойно. Как ни в чем не бывало.
Я стояла, держась за раковину, и смотрела в зеркало. На меня смотрело изможденное лицо с огромными глазами. «Дряблая, немолодая тетка. Материал негодный». Эти слова висели в воздухе, как ядовитый газ. И самое страшное было то, что я им поверила. В тот момент я поверила.
Я не помню, как собралась. Как надела пальто. Как вышла на улицу. Он даже не вышел проводить. Когда я захлопнула дверь его квартиры, внутри было тихо.
На улице лил дождь. Осенний, холодный. Я шла без цели, плача. Но не от горя. От ярости. Бессильной, всепоглощающей ярости на него и на себя. Он сказал правду? Я и правда никто? Материал? Я шла, и мокрое пальто тянуло вниз, а ноги подкашивались. Дома я просидела три дня. Не отвечала на его звонки (он звонил два раза, потом перестал). Потом отправила СМС: «Все кончено. Не звони». Он не перезвонил. Никогда.
А потом началось «отвыкание». Это не было красивым и героическим. Это была грязь и боль. Я плакала по ночам. Просыпалась от кошмаров, в которых он с калькулятором считал калории у меня во рту. Я набрасала в блокноте тысячи гневных писем ему, но не отправляла. Я ела. Сначала — от жадности, от страха, от ненависти. Потом — просто потому что хотела. Пирожные, макароны, жареную картошку. Мне было и плохо, и хорошо. Я набирала вес. Сначала я паниковала, вставала на весы и рыдала. Потом выбросила весы.
Самым трудным было заставить себя выйти из дома. Не на тренировку, а просто так. Пройтись. Я вышла в старом растянутом свитере, в джинсах, которые снова стали тесными. Мне казалось, что все смотрят на мое «дряблое, немолодое» тело. Что они видят на мне клеймо «негодный материал». Я шла, сгорбившись.
Но однажды, примерно через месяц, я шла по парку. Тому самому, где он гнал меня «на жиросжигающей зоне». Шла медленно. Остановилась у скамейки, села. Дышала. И вдруг заметила, что листья уже почти все облетели, и сквозь черные ветви видно серое небо. И это было красиво. Сурово и красиво. Я сидела и просто смотрела. И впервые за долгое время в голове не было его голоса. Не было подсчета калорий, не было плана, не было оценки. Была просто я. Усталая, полная, несчастная, но — я. Своя.
Я позвонила Марине. Извинилась. Мы встретились. Я все ей выложила, рыдая в салфе кафе. Она молча слушала, а потом обняла и сказала: «Дура. Да он просто мудак. А ты — молодец, что ушла». Эти простые слова были как бальзам.
Возвращение к себе — это не путь вперед. Это путь вглубь. В ту самую девочку, которая боялась грозы и любила запах книг. Я записалась не в спортзал, а на йогу. Туда, где тебе говорят не «сожги жир», а «прислушайся к дыханию». Я бросила ту диету. Стала готовить то, что нравится. Иногда салаты, иногда пасту. Главное — со вкусом и без чувства вины.
Прошло почти два года.
Я узнала о его карме случайно. От Марины. У нее есть подруга в архитектурной сфере.
— Ты помнишь своего того, архитектора? — как-то за кофе спросила Марина небрежно.
У меня сжалось все внутри. «Своего того». Как будто я была заразной.
— Помню.
— Так вот, говорят, у него полный провал. Крупный проект, который он вел, провалился с треском из-за его склочности и перфекционизма. Он всех задолбал — и заказчиков, и подрядчиков. Судится теперь. И, кажется, с деньгами у него туго. И, говорят, запил.
Я пила кофе. Оно было горьковатым и теплым.
— Да? — только и сказала я.
— Да. Карма, — с удовлетворением сказала Марина.
Я ждала, что почувствую. Триумф. Злорадство. Ощущение справедливости. Но не пришло ничего такого. Пришла странная, тихая грусть. Как по незнакомцу. Ведь по сути он для меня и был незнакомцем. Я любила миф, созданный мастерским рассказчиком. А настоящий он — этот жесткий, контролирующий, пустой человек — был мне так же чужд, как и в тот момент в ванной.
Но было и другое чувство. Облегчение. Окончательное, глубокое. Как будто последний кусок пазла встал на место. Его падение не было наказанием свыше. Оно было закономерным итогом. Его пороки — потребность все контролировать, вера в свою непогрешимость, презрение к «неидеальному» материалу — в конце концов обратились против него самого. Мир, который он пытался подогнать под свои чертежи, дал трещину и поглотил его.
Я не жалею его. Но я и не радуюсь. Я просто закрываю эту дверь. Навсегда. Мой размер одежды снова 44-й. И иногда 46-й. И это просто размер. Как цвет глаз. Как отпечатки пальцев. Это моя жизнь. Моя, с ее запахами, вкусами, усталостью по утрам и радостью от первого снега. Я снова умею радоваться еде. Снова могу провести вечер на диване с книгой, не костеря себя за безделье. Я не идеальна. Я просто живая.
И знаете, что самое смешное? Летом после всей этой истории я купила платье. Не то, «к летней форме». А другое. Свободное, из мягкого льна, в цветочек. Размер — 46-й. Я надела его и пошла в парк. Просто шла. Без цели. Потом села на траву, сняла sandals и почувствовала, как тепло земля отдает ступням. И солнце греет плечи. И было хорошо. Так, как не было очень-очень давно.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты, в какой именно момент, по-твоему, мне нужно было остановиться и сказать «хватит»? При первой фразе о пасте? Или когда он подарил абонемент? Или еще раньше? Или, может, это невозможно понять, пока не окажешься по уши в этой трясине?