Мне пятьдесят восемь лет. Пишу это и сама удивляюсь – как будто кто-то другой прожил эти годы, а я так и застряла где-то в тридцати, с ощущением, что жизнь еще впереди, что все главные решения еще не приняты. Но зеркало не обманывает: седина в волосах уже не «немного», а основательно, руки с проступившими венами, усталость в спине к концу дня. Я живу одна в трешке на окраине Москвы, оставшейся от родителей. Работаю бухгалтером в небольшой фирме – цифры, отчеты, тишина кабинета. Дети выросли, разъехались. Сын в Питере, дочь в Новосибирске. Звонят по воскресеньям, рассказывают про успехи внуков. Жизнь, в общем, устоявшаяся, предсказуемая. И тихая. Иногда слишком тихая.
С Андреем я познакомилась почти случайно. На свадьбе у племянницы. Он был другом семьи жениха, я – теткой невесты. Меня посадили с ним за один стол – видимо, чтобы не скучали «взрослые». Он показался мне... спокойным. Не «скучным», нет. А именно спокойным. У него были мягкие глаза и неторопливые жесты. Он не пытался тут же блеснуть эрудицией или рассказать анекдот. Просто спрашивал, кем работаю, люблю ли я театр, что читаю. Слушал внимательно. В какой-то момент, когда орала музыка и молодежь неслась в танце, он наклонился и сказал: «Шумно. А ведь самое интересное всегда происходит в тишине, правда?» И улыбнулся. У него была добрая улыбка. Мне, изголодавшейся по простому человеческому вниманию, этого хватило.
Стали встречаться. Нет, не сразу. Сначала пару раз сходили в тот самый театр, потом на выставку. Он был галантен, предупредителен. Открывал двери, подавал руку. Говорил умные, взвешенные вещи. Он был инженером на пенсии, но подрабатывал консультантом. Водил «Ладу» старенькую, но чистую. Жил в панельной хрущевке, но так уютно обставленной – книги, ковер, старая, но качественная мебель. У него было прошлое – развод, взрослая дочь, живущая в Германии. Он говорил о бывшей жене без злобы, с легкой грустью. Это меня подкупило. Зрелый человек. Без иллюзий, но и без цинизма. Казалось, мы нашли общий язык двух одиноких кораблей, приставших к одному берегу.
И вот первое настоящее свидание. Не культурный поход, а ужин у него дома. Он готовил сам. Гречка с грибами и курицей, салат из свежих овощей. Простенько, но вкусно. Пахло луком, тмином и чем-то домашним, забытым. На столе горела свеча. За окном шел ноябрьский дождь, стучавший по стеклу. Было тепло, уютно, и внутри у меня разливалось такое щемящее чувство надежды, что даже страшно было.
Мы пили красное вино, болтали о всякой ерунде. И вот, в паузе, положив вилку, он посмотрел на меня своими спокойными глазами и сказал:
– Алла, ты же взрослая, умная женщина. Я ценю нашу... симпатию. И хочу быть с тобой честным до конца.
У меня екнуло сердце – в предвкушении чего-то важного, может, даже признания.
– Конечно, Андрей. Я тоже не люблю игры.
Он помолчал, покрутил бокал за ножку.
– Видишь ли, у меня... есть друзья. Женщины. С некоторыми из них у меня в прошлом были... близкие отношения. Нечто большее, чем дружба. Но сейчас всё закончилось, осталась просто человеческая привязанность, общие интересы.
Я кивнула, не понимая, к чему он ведет. Ну, бывшие... У кого их не бывает в нашем возрасте?
– Я человек общительный, – продолжил он. – И мне важно сохранить эти связи. Просто как дружеские. Мы иногда встречаемся, выпиваем кофе, ходим в кино. Помогаем друг другу.
– Это же нормально, – сказала я, хотя внутри уже что-то насторожилось. Почему он об этом говорит?
– Я рад, что ты так думаешь. – Он улыбнулся, но в его улыбке появилась какая-то напряженность. – Поэтому я хочу спросить... Ты не будешь против, если я буду иногда с ними видеться? Просто как с друзьями. Без всякого подтекста. Я ценю твое доверие и не хочу, чтобы потом были недомолвки, ревность.
Тишина повисла густая, нарушаемая только стуком дождя. Мой мозг лихорадочно пытался обработать информацию. С одной стороны – звучит разумно. Честно. Взрослые люди, никаких тайн. С другой – что-сть внутри сжалось в холодный, тугой комок.
– То есть... ты хочешь встречаться со мной, но при этом продолжать общение с бывшими любовницами? – уточнила я, сама удивляясь спокойствию своего голоса.
– Не «продолжать», оно уже есть. И да. Но, Аллочка, пойми, это дружба! Мы уже много лет просто друзья. С Ларисой, например, мы ходим в один и тот же шахматный клуб по средам. С Ириной – обсуждаем новые книги. Ничего пошлого. Мне просто важно сохранить этот круг. Я не хочу, чтобы наша с тобой связь требовала от меня разрыва всех старых, проверенных связей. Это было бы... незрело. Эгоистично с твоей стороны.
Вот оно, последнее предложение. Легкий, почти невидимый укол. «Незрело». «Эгоистично». Я, в свои 58, сидела и боялась показаться незрелой и эгоистичной.
– Я... не знаю, – честно сказала я. – Мне нужно подумать.
– Конечно, дорогая. Никакого давления. – Он потянулся через стол и положил свою руку поверх моей. Ладонь была теплой, сухой. – Я просто за честность. Лучше сейчас все обсудить, чем потом мучиться подозрениями. Ты же не хочешь, чтобы я врал тебе или скрывал?
И в этом был свой страшный смысл. Кто ж хочет, чтобы ему врали? Он предлагал «честность». А альтернатива – «ложь». Выбор казался очевидным.
– Ладно, – выдохнула я. – Если это действительно просто дружба... Я попробую не ревновать.
Он сияюще улыбнулся, сжал мою руку.
– Я знал, что ты мудрая. Выпьем за нашу честность?
Мы выпили. Вино стало горчить.
Так началось наше «честное» существование. Первые месяцы были... хорошими. Он был внимателен, заботлив. Помогал по дому – чинил протекающий кран, привез и собрал новый книжный шкаф. Мы готовили вместе, смотрели старые фильмы. Он называл меня «моя разумная девочка», и мне, несмотря на всю нелепость этого обращения в моем возрасте, было приятно. Казалось, я нашла то, чего так не хватало: партнера, спутника, мужчину.
Но тень тех самых «дружеских встреч» витала между нами постоянно. По средам он неизменно уезжал «на шахматы с Ларисой». Возвращался поздно, пахнущий не табаком из шахматного клуба, а каким-то чужим, цветочным парфюмом. Иногда звонил телефон, он уходил в другую комнату, говорил тихо, с мягкими интонациями, которых я у него не слышала. «Да, солнышко, конечно... Не переживай...»
– Кто это? – как-то спросила я, когда он положил трубку.
– Ирина. У нее проблемы с сыном, попросила совета.
– А почему «солнышко»?
Он посмотрел на меня с легким укором.
– Алла, мы же договорились о доверии. Мы с Ирой двадцать лет знакомы. Это просто привычное обращение. Не делай из мухи слона.
И я чувствовала себя дурой. Мелочной, ревнивой дурой. Он же честно предупредил. Это я согласилась. Теперь что, устраивать сцены? В моем-то возрасте. Стыдно.
Постепенно рамки «дружбы» начали размываться. Как-то раз мы планировали поездку на дачу к его другу на выходные. В четверг вечером он сказал:
– Аллочка, тут небольшая проблема. Лариса. У нее краны дома совсем пришли в негодность, потоп грозит. Мужика под рукой нет, а сантехник приедет только в понедельник. Я должен съездить, помочь. На субботу.
– Но мы же договорились на субботу? – голос мой звучал жалобно, и я это ненавидела.
– Я знаю, знаю. Но это форс-мажор. Человеку нужна помощь. Ты же не хочешь, чтобы из-за нас у женщины квартиру залило? Мы перенесем на воскресенье, хорошо?
Что я могла ответить? «Нет, пусть у нее квартиру зальет»? Я согласилась. В воскресенье он приехал усталый, немного отстраненный. На дачу мы так и не съездили.
Потом был его день рождения. Он организовал вечеринку в небольшом кафе. Пригласил меня, своих коллег, друзей. И, конечно, Ларису с Ириной. Я впервые увидела их воочию. Лариса – высокая, худощавая, с короткой седой стрижкой и острым, оценивающим взглядом. Ирина – полная, мягкая, с пушистыми волосами и болтливая. Они заняли его по обе стороны, осыпали старыми воспоминаниями, смеялись над шутками, до которых я не дотягивала. Я сидела в конце стола, как гостья из другого мира. Он изредка бросал на меня взгляд и подмигивал, как будто говоря: «Видишь, какие у меня замечательные друзья?»
В какой-то момент Лариса, уже изрядно выпив, положила руку ему на плечо и громко сказала:
– Андрюша, а помнишь, как мы в Судаке целую неделю провалялись на пляже? Вот это было время!
Он засмеялся, смущенно покраснев. Мой желудок сжался. Я встала и пошла в туалет. Долго смотрела на свое отражение в зеркале: помятое лицо, глаза полные слез. «Дура, – сказала я себе. – Они просто друзья. Он же честен. Это ты не умеешь дружить. Ты собственница».
Вернувшись, я попыталась влиться в беседу. Спросила Ирину о работе. Та посмотрела на меня свысока и сказала:
– Ах, вы же бухгалтер? Цифры, скукота. Мы с Андреем искусство обсуждаем. Он такой тонкий ценитель.
Мне захотелось провалиться сквозь землю. Он, заметив мой дискомфорт, позже сказал:
– Не обращай внимания. Ира немного сноб. Но душа золотая.
Моя роль в его жизни все четче определялась. Я была «разумной девочкой», которая не создает проблем, которая готовит ужин, гладит рубашки, слушает его рассуждения о политике и не задает лишних вопросов. «Дружба» с бывшими была для него чем-то вроде хобби, интеллектуального клуба, куда мне вход был заказан. Мои попытки поговорить об этом натыкались на стену спокойной, непоколебимой логики.
– Алла, мы же взрослые люди. Ты сама сказала, что будешь стараться. Ревность – это инфантильно. Ты хочешь, чтобы я разорвал все связи ради твоего спокойствия? Это же эгоизм.
– Я не требую разрыва! Но почему ты с ними проводишь больше времени, чем со мной? Почему с ними ты ходишь в театры, на концерты, а мы с тобой только дома у телевизора?
– Потому что с ними у нас общие интересы, сложившиеся годами! А с тобой мы строим свой, новый формат. Тихий, домашний. Разве это плохо? Ты хочешь, чтобы я таскал тебя по концертам, как какую-то молодку? Тебе это надо?
И снова я оказывалась в тупике. Он всегда находил слова, чтобы мои потребности выглядели нелепо, а его поведение – единственно верным и зрелым.
Зима была долгой и темной. Я чувствовала себя все более одиноко. Звонила подруге Марине, жаловалась.
– Да брось ты его к чертям! – кричала она в трубку. – Какой нахальный тип! Он просто использует тебя, как бесплатную прислугу и теплое место! А сам развлекается с бывшими. И не обманывай себя, они там не в шахматы играют!
– Но он же не скрывает... Он честен, – слабо защищалась я.
– Ой, Алла, да он не честен, он нагл! Есть разница! Честный человек не стал бы ставить такие условия. Он бы уважал тебя и твои чувства.
Я знала, что она права. Но бросить его означало вернуться в ту тишину, которая теперь казалась не покоем, а предвестием конца. Одиночество в 58 лет ощущается иначе, чем в 30. В 30 есть надежда, что все еще будет. В 58... кажется, что это навсегда. Он был хоть каким-то светом, хоть каким-то присутствием. Даже таким ущербным.
Кульминация, та самая «ледяная констатация», случилась весной. У меня обострился артрит, сильно болело колено. Выходные я планировала провести, растирая мазями ногу и читая. В пятницу вечером позвонил Андрей. Голос был деловым.
– Алла, слушай, завтра мне нужно помочь Ирине. Она переезжает на новую квартиру. Мужиков нет, одна возиться не может. Я буду у нее с утра.
Во мне что-то оборвалось. Не громко, не с криком. Тихо, как лопнувшая струна.
– Андрей, у меня колено болит так, что я с трудом хожу. Мне даже в магазин сходить сложно. Я думала, ты поможешь мне, сходишь за продуктами, можешь, массаж сделаешь...
Он помолчал. Потом вздохнул, и в его голосе прозвучало раздражение, которое он уже не пытался скрыть.
– Алла, это же экстренная ситуация! У Ирины переезд! Ей реально тяжело. А твое колено... Ты же взрослый человек, справишься. Купила таблетки? Купила. Ну вот и отлично. Не надо делать из этого трагедию. Я приеду вечером, посмотрю.
И тогда я спросила. Спокойно, тихо, почти без интонации. Вопрос, который копился месяцами.
– Андрей. Скажи честно. Если бы тебе пришлось выбирать – помочь мне, своей женщине, которая плохо себя чувствует, или помочь своей «просто подруге» Ирине с переездом... кого бы ты выбрал?
В трубке повисла такая тишина, что я услышала собственное сердцебиение. Потом он сказал. Без паузы, без сомнения. Голос был холодным, гладким, как речной камень.
– Ну, Алла. Если честно... Я бы помог Ирине. Потому что у нее ситуация безвыходная, ей не к кому больше обратиться. А ты... ты же справишься. Ты сильная и самостоятельная. А она... она беспомощная. И наши с тобой отношения... они должны быть зрелыми. Ты не должна требовать, чтобы я бросал людей в беде ради тебя. Это неправильно.
Я слушала и не верила своим ушам. Не было гнева. Была какая-то пустота, белый шум. Я увидела всю картину с высоты. Не любовь. Не партнерство. Удобное приложение к его жизни, которое должно быть «сильным и самостоятельным», пока он играет в благородного спасителя с другими женщинами. Я была для него фоном. Надежным, немоющимся, не требующим затрат эмоций. А они – его приключением, его самоутверждением.
– Я все поняла, – сказала я так же тихо.
– Ну вот и хорошо, что поняла, – в его голосе снова появились теплые нотки, он явно решил, что я «образумилась». – Не переживай, я вечером заеду, привезу тебе что-нибудь вкусненького.
– Не надо.
– Аллочка, не дуйся...
– До свидания, Андрей.
Я положила трубку. И выключила телефон. Потом села на кухонный стул и смотрела в окно. На дворе март, с крыш капало, на проталинах грязный снег. Во мне ничего не было. Ни злости, ни обиды. Пустота. Я просидела так, наверное, час. Потом встала, налила себе крепкого чаю, взяла обезболивающее. Действовала на автомате.
Он приехал вечером. Звонил в дверь, потом стучал. Я не открыла. Он звонил на домашний телефон – я отключила звонок. Потом уехал. На следующий день снова звонил в дверь, кричал в почтовый ящик: «Алла, давай поговорим как взрослые люди! Не будь ребенком!» Я молчала. Ребенок. Да. Именно ребенок, который наконец-то увидел, что его «взрослая» игра ведет в тупик.
Он писал смс: «Ты делаешь из мухи слона», «Я не ожидал от тебя такой истерики», «Ты сама все испортила», «Давай обсудим, как цивилизованные люди». Потом, через неделю: «Алла, я скучаю. Давай все забудем». Еще через две: «Ты была самой разумной из всех. Жаль, что ты не смогла справиться со своими комплексами».
Каждое сообщение было ударом. Я плакала. Не от тоски по нему, а от стыда. Стыда за то, что позволила так с собой обращаться. За то, что в 58 лет велась на дешевые манипуляции. За свою жажду быть не одной любой ценой.
Я позвонила Марине. Приехала к ней, рыдала на кухне, как девочка. Она молча гладила меня по спине, подливала коньяку в чай.
– Выгони его из головы. Ты не вещь, которую можно взять в аренду с правом передачи другим. Ты – человек.
Отвыкание было мучительным и нелинейным. Были недели, когда я еле вставала с постели, шла на работу и выполняла свои обязанности на автомате. Были ночи, когда я звонила Марине в три часа и бормотала сквозь слезы: «А вдруг он прав? Вдруг я действительно истеричка и собственница?» Были дни, когда я ненавидела себя за слабость и готова была написать ему: «Ладно, возвращайся. Только не уходи».
Но я не писала. Я выживала. Марина буквально заставляла меня выходить из дома. Мы ходили в кино, в парк, на какие-то бесплатные лекции в библиотеке. Я завела себе кошку, бездомную, подобранную у подъезда. Рыжую, злую. Мы грели друг друга. Я начала читать книги, которые он называл «бабским чтивом». Смотрела сериалы, которые он считал глупыми. Ела на завтрак шоколадные шарики с молоком. Позволяла себе быть не «разумной», а просто собой.
Прошло почти полгода. Боль стала притупляться. Я научилась снова чувствовать вкус утреннего кофе, радоваться первому снегу, смеяться над глупыми шутками по телевизору. Одиночество осталось, но оно перестало быть таким острым, таким унизительным. Оно стало... моим выбором. Лучше одной, чем в такой компании.
А потом, спустя почти год, я узнала новость. Случайно. От той же Марины, которая поддерживала связь с общей знакомой из того самого кафе.
– Ты не поверишь, – сказала она, за чаем. – Помнишь того своего Андрея?
У меня похолодели пальцы. «Своего». Он уже не был моим.
– Ну?
– История. Оказалось, он не просто «дружил» со своими бывшими. Он у них деньги занимал. У Ларисы, у Ирины, еще у пары дам. Немаленькие суммы. Под предлогом то инвестиций, то срочного лечения, то помощи дочери в Германии. А сам, понимаешь, вел жизнь этакого денди – рестораны, подарки, может, еще кому-то деньги давал в долг, чтобы пускать пыль в глаза. Кредитовался за их счет, короче.
Я слушала, разинув рот.
– И что?
– А то, что пузырь лопнул. Одна из них, кажется Ирина, потребовала назад крупную сумму – сыну действительно на лечение понадобилось. А у него, естественно, нет. Он начал увиливать, потом грубить. Она полезла в бумаги, поговорила с другими... В общем, вскрылось. Они ему, мягко говоря, устроили «темную». Не физически, нет. Публично. Написали во все общие чаты, рассказали общим знакомым. Выставили его мошенником и альфонсом. Репутация, как ты понимаешь, ноль. С работы его попросили – консультантом он уже больше не работает, клиенты не доверяют. Дочь из Германии, узнав, что он ее именем деньги клянчил, вообще перестала общаться. Теперь он сидит в своей хрущевке, пьет, говорят. И ни друзей, ни денег, ни уважения.
Я молчала. Марина смотрела на меня внимательно.
– Как ощущения? Довольна? Карма, блин.
Я попыталась почувствовать злорадство. Не получилось. Не получилось почувствовать и жалость. Было... пусто. И тихое, грустное облегчение. Как будто последний кусочек пазла встал на место, и картина, уродливая и четкая, наконец завершилась. Он не был сложным, глубоким человеком, разрывающимся между привязанностями. Он был мелким манипулятором, жившим за счет эмоций и денег наивных женщин. И его система, выстроенная на «честности» и «взрослости», в конце концов рухнула под тяжестью его же жадности и тщеславия.
– Нет, не довольна, – честно сказала я. – Жалко... Жалко потраченного времени. Жалко, что не увидела раньше. Но... справедливость есть. Он сам все для этого сделал.
Это было окончательное закрытие. Гештальт завершился. Не с грохотом, а с тихим выдохом.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что эта история научила меня самому главному: никогда, ни в каком возрасте, не соглашаться на роль «разумной» в ущерб себе. Любовь и уважение не требуют таких жертв. И одиночество – не приговор, а иногда единственный способ сохранить себя.
У меня все хорошо. Кошка мурлычет на подоконнике, греясь на солнце. За окном – моя жизнь. Не идеальная, не бурная. Но моя. И в ней есть место тишине, в которой, как оказалось, и правда происходит самое интересное.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой момент, по-твоему, мне нужно было остановиться и сказать «хватит»? При первом же разговоре о «друзьях»? Или позже? Или я все сделала правильно, дав себе время все понять?