Я стою под душем в пижаме в четыре утра, потому что мне нужно остыть. Через четыре часа придет мама с ночной смены, и я скажу ей фразу, которая убьет её надежды: «Я развожусь».
Муж спит в соседней комнате. Он ещё не знает, что я скажу это ей раньше, чем ему.
Но эта ночь длится уже вечность.
На часах три утра.
Я лежу и смотрю на потолок. Потолок белый, но в темноте кажется чёрным. На нём трещина, которую я знаю всю жизнь.
Завтра я расскажу ей. Утром. Когда она придёт с ночной смены.
Я закрываю глаза, но сон не приходит. Открываю снова. Потолок. Трещина. Часы показывают три пятнадцать.
Дыхание медленное. Я считаю вдохи, как будто это поможет. Раз. Два. Три.
На четвёртом сбиваюсь.
Слова кружатся в голове целую неделю. «Мам, мне нужно с тобой поговорить.» «Я больше не могу.» «Это не твоя вина.»
Но когда я произношу их вслух в пустой комнате, звучит неправильно. Всегда неправильно. Я встаю и иду в ванную.
На часах четыре утра.
Свет слишком яркий. Я щурюсь.
В зеркале незнакомое лицо. Волосы растрепаны, глаза красные, кожа бледная. Это лицо, которое скажет маме неправду?
Нет. Это лицо, которое скажет правду, которую мама не хочет слышать.
Вода холодная. Я пускаю её и стою под струёй, не раздеваясь. Мокрая пижама прилипает к коже. Это холодно, но нужно.
Холод делает голову чище. Холод помогает понять, что я действительно это сделаю.
На часах четыре тридцать.
Я в кухне. Чайник гудит, и я наливаю кипяток в кружку. Чай, который я не буду пить.
Кружка горячая в руках. Я держу её, чтобы согреться. Пальцы розовеют от тепла.
За окном ещё темно. В соседних домах не горят окна. Весь город спит, а я стою на кухне с кружкой чая.
Дверь спальни закрыта. Он спит. Или делает вид, что спит. Мы не говорим уже две недели. Просто живём в одной квартире и не видим друг друга.
Завтра я скажу маме. А потом он узнает, что я сказала маме раньше, чем ему.
Это будет больно ему. Но это честнее, чем ждать.
На часах пять утра.
Я в комнате и проговариваю слова вслух. «Мам, я решила развестись.»
Звучит просто. Как будто я говорю про погоду.
«Я больше не могу быть с ним.» Голос дрожит. Даже когда я одна.
«Это не его вина. Это моя вина. Нет, это не вина. Это просто... неправильно.»
Я закрываю рот.
На улице начинает светать. Первый свет просачивается в окно, серый и холодный. Ночь заканчивается.
Я усаживаюсь на кровать и жду, пока дом проснётся.
Мама придёт с работы часов в восемь. До этого три часа.
Три часа, чтобы подготовиться к тому, что я скажу, и к тому, что она ответит.
Три часа, чтобы понять, что нет правильного способа это сделать.
На часах пять сорок пять.
Я слышу, как он просыпается. Шаги в спальне. Дверь открывается. Он идёт в ванную, не видя меня в гостиной.
Я сижу в темноте и жду, чтобы он ушёл на работу.
Когда входная дверь захлопнулась, я выдохнула.
Теперь только я.
На часах семь утра.
Я причесываюсь, смотрю на себя в зеркало и не узнаю лицо. Это лицо, которое сделало правильный выбор?
Или это лицо, которое разрушает всё?
Мама скоро придёт домой. Будет уставшая после смены. Разуется на пороге. Положит сумку на табуретку.
И я скажу: «Мам, нам нужно поговорить.»
И всё изменится.
На часах восемь утра.
Я жду у окна. За окном люди спешат на работу. Жизнь идёт как обычно. Никто не знает, что сейчас изменится моя жизнь.
Никто не знает, что через несколько минут мама услышит то, чего она не ожидает.
Дверь. Я слышу ключ в замке.
Её шаги в коридоре. Сумка падает на пол. Она тяжело дышит.
«Привет,» — говорит она. — «Ты ещё спишь?»
Я выхожу из комнаты.
«Мам, мне нужно с тобой поговорить.»
Её взгляд меняется. Она видит моё лицо, и она знает. Даже до того, как я начну говорить, она уже знает, что случилось что-то плохое.
Я делаю вдох.
И жду, пока она закроет дверь.
Чтобы мы остались одни.
Чтобы я смогла сказать.