- Лена! Ну где у нас штопор? Я уже полчаса ищу, а гости через двадцать минут будут! - голос Виктора доносился из гостиной, перекрывая шум работающей вытяжки и бормотание телевизора, где в миллионный раз Женя Лукашин летел в Ленинград.
Елена замерла с ножом в руке над миской с оливье. В груди привычно сжалась пружина, что жила там последние лет двадцать. Она посмотрела на свои руки - кожа сухая, маникюр, сделанный вчера на бегу, уже чуть пострадал от терки для овощей. «Штопор», - подумала она. - «Штопор лежит во втором ящике сверху, справа, в том самом месте, где он лежит с девяносто восьмого года».
- Лена! Ты слышишь? - в дверях кухни появился Виктор.
Он был уже в наглаженной рубашке, которую, разумеется, погладила она сегодня утром, встав в шесть утра. На лице мужа застыло то самое выражение беспомощного ребенка, которое когда-то казалось ей милым, а теперь вызывало лишь глухое раздражение, похожее на зубную боль.
- Витя, - она даже не обернулась, продолжая крошить соленый огурец, - второй ящик. Справа. Рядом с лопаткой для торта.
- А, точно... - он хлопнул себя по лбу, но уходить не спешил. - Слушай, там Надька звонила, говорит, они с Игорем опоздают, у них колесо спустило. Может, нам пока бутерброды начать? Я проголодался.
Елена медленно положила нож. Вдохнула запах вареных яиц, майонеза и хвои, который для любой российской женщины означает не праздник, а финишную прямую марафона на выживание.
- Витя, - тихо сказала она, глядя в темное окно, где падал крупный, красивый снег, — возьми бутерброд. И уйди, пожалуйста. Дай мне доделать салаты.
Это был не просто вечер. Это был тот самый рубеж. Тридцать первое декабря. День, когда она, Елена Николаевна Скворцова, пятидесяти трех лет от роду, главный бухгалтер крупной фирмы и «хранительница очага», должна была в очередной раз совершить чудо: накормить, напоить, развлечь, выслушать и при этом выглядеть свежо и радостно.
***
Всё началось не сегодня. И даже не вчера. Эта ловушка захлопывалась десятилетиями. Лена всегда была «хорошей». Хорошей дочкой, которая поступила на эконом, хотя мечтала рисовать. Хорошей женой, которая, когда Витя потерял работу в лихие девяностые, молча взвалила на себя семью и пошла торговать на рынок, а потом училась по ночам, чтобы вернуться в профессию. Хорошей матерью, которая никогда не требовала ничего для себя.
Её мечты? Они давно покрылись пылью, как коробка со старыми акварельными красками на антресоли. Она привыкла, что её желания, это «чтобы у детей всё было хорошо», «чтобы Витя не болел», «чтобы ипотеку закрыть». Она растворилась в этом «мы», оставив от «я» только подпись в паспорте.
Но сегодня что-то надломилось. Возможно, триггером стал звонок сына, Артема, два часа назад.
- Мам, с наступающим! Слушай, мы тут с Кристиной подумали... Мы не приедем. У её родителей на даче тусовка намечается, там баня, все дела. Ты же не обидишься? Ну ты там бате привет передавай. А, и мам, кинь пару тысяч на карту, а то мы немного не расчитали .
Она перевела. Конечно, перевела. А потом села на табуретку и пять минут смотрела на гудящий холодильник. Она готовила его любимую селедку под шубой. Она купила икру, которую сама не ела, потому что дорого. Она ждала сына.
А теперь и Витя с этим штопором.
***
Дверь хлопнула, это пришла дочь, Оленька. Ей двадцать пять, она живет с ними, потому что «пока ищет себя».
- Фу, ну и запахи, как в столовке! - Оля впорхнула в кухню, стряхивая снег с дорогой шубки (кредит за которую платила Лена). - Мам, ты мое платье забрала из химчистки? Я же просила!
Лена повернулась. Взгляд её уперся в красивые, ухоженные руки дочери.
- Забрала, - глухо ответила она. - В шкафу висит.
- Супер! - Оля чмокнула воздух рядом с щекой матери. - Я переодеваться. И кстати, Сашка тоже придет, ты не против? Он вегетарианец, надеюсь, ты сделала тот салат без мяса?
Лена не ответила. Она просто смотрела, как дочь исчезает в коридоре, оставляя за собой шлейф сладких духов. Вегетарианец. Салат. Платье. Штопор.
Внутри Елены вдруг стало очень тихо. Это была не та тишина, что приносит покой, а та, что бывает перед цунами. Вода отступает от берега, обнажая дно с мусором и старыми корягами, чтобы через мгновение обрушиться сокрушительной волной.
Она подошла к духовке. Там румянилась утка с яблоками — её коронное блюдо. Шедевр, ради которого она объехала три рынка. Она выключила газ. Просто повернула ручку. Утка еще не была готова, ей нужно постоять еще час до полного приготовления, как раз к полуночи. «И пусть», — пронеслась шальная мысль.
Она вышла из кухни, прошла мимо мужа, который уже разливал коньяк пришедшему соседу, и закрылась в ванной. Включила воду, чтобы никто не слышал. Посмотрела на себя в зеркало. Усталые глаза, морщинки в уголках губ, которые когда-то так часто улыбались. Кто эта женщина? Зачем она здесь?
Она вспомнила, как каждый Новый год писала желание на бумажке, сжигала её под бой курантов, бросала пепел в шампанское и давилась этой смесью, веря в магию.
«Здоровья маме».
«Чтоб Артем поступил».
«Чтоб Витю повысили».
«Чтоб Оля нашла хорошего парня».
Год за годом. Тонны пепла. Литры шампанского. И вот итог: сын звонит только ради денег, дочь воспринимает её как прислугу, а муж не знает, где лежит штопор в его собственной квартире.
- Лена! Ну ты где там? Гости за столом! - голос Виктора звучал уже требовательно.
Она вышла. Не в праздничном платье, которое купила неделю назад, а в джинсах и простой белой рубашке. Волосы собрала в небрежный пучок. Лицо умыла, смыв косметику.
В гостиной воцарилась тишина. Оля, уже в вечернем платье, застыла с телефоном в руке. Витя, держащий вилку с наколотым грибом, удивленно моргнул. Соседи, Надя и Игорь, переглянулись. Сашка-вегетарианец жевал лист салата, чувствуя напряжение.
- Лен, ты чего? - Витя нервно хохотнул. - Переодеваться не будешь? Скоро бой курантов.
Елена села во главе стола. На свое место. Только в этот раз она не бегала проверять, всем ли хватило салфеток. Она налила себе полный бокал шампанского. Ледяного, колючего.
- Нет, Витя. Я не буду переодеваться. Мне удобно так.
- Ну... ладно, - он растерялся. - Давайте тогда... провожать старый год!
Потекли тосты. Обычные, шаблонные фразы про «тяжелый год», про «счастье в новом». Лена молчала. Она пила шампанское и смотрела на них, словно видела впервые. Она видела, как Оля тайком переписывается под столом, не слушая отца. Видела, как Надя с завистью косится на хрусталь.
Без пяти двенадцать.
- Так, бумажки! Ручки! - засуетилась Оля. - Мам, где листочки? Мы же будем жечь желания!
Обычно Лена нарезала аккуратные квадратики заранее. Раскладывала ручки. В этот раз на столе ничего не было.
- Я не приготовила, - спокойно сказала она.
- В смысле? - возмутилась дочь. - А как же традиция? Мам, ты чего сегодня, вообще не в духе?
Кто-то нашел салфетки, кто-то достал карандаш для глаз, кто-то нашел ручку. Суматоха.
- Лена, пиши скорей! - Витя сунул ей клочок салфетки. - Сейчас начнет бить!
Телевизор показал Спасскую башню. Первый удар.
Все лихорадочно строчили.
Бом.
Лена держала ручку над салфеткой.
Бом.
В голове было пусто. Совершенно пусто и звонко.
Чего она хочет? Чтобы они изменились? Это невозможно. Чтобы вернулась молодость? Глупо.
Бом.
Она посмотрела на мужа. Он старательно выводил буквы, высунув кончик языка. Посмотрела на дочь. Та быстро черкала что-то про «Мальдивы» и «подписчиков», Лена успела заметить.
Бом.
Она отложила ручку.
Скомкала пустую салфетку и положила её на край тарелки.
- Мам, ты чего? Не успеешь! - крикнула Оля, поджигая свою бумажку зажигалкой.
- Я не буду, - громко и отчетливо сказала Елена.
Куранты били. Двенадцать. Гимн. Крики «Ура!», звон бокалов. Все пили своё шампанское с пеплом, морщились, смеялись. Лена подняла свой бокал, чистый, прозрачный, с веселыми пузырьками.
- С Новым годом, - сказала она и сделала глоток. Вкус был изумительный. Никакой горечи горелой бумаги. Только вкус свободы.
Повисла пауза. Родственники почувствовали: что-то не так. Атмосфера была натянута, как струна на скрипке, готовая лопнуть.
- Лен, ну ты даешь, - Витя потянулся за уткой, которую кто-то принес из духовки и которая стояла в центре стола. - Ой, а чего она холодная? И жесткая какая-то... Ты не доготовила ее?
Это стало последней каплей. Не крик, не скандал, а тихий щелчок спускового механизма.
Елена поставила бокал на стол. Звук стекла о дерево показался оглушительным.
- Она холодная, Витя, потому что я выключила духовку час назад. И да, я ее не запекла до конца, потому что я устала.
- Мам, ну началось, - закатила глаза Оля. - Только не надо портить праздник своим настроением. Мы же нормально сидим.
Елена перевела взгляд на дочь. Взгляд был таким тяжелым, что Оля осеклась.
- Нормально? - переспросила Елена. Голос её дрожал, но набирал силу. - Нормально, это когда ты, дочь, в двадцать пять лет не знаешь, сколько стоит коммуналка в этой квартире? Нормально, это когда твой брат звонит раз в месяц, чтобы попросить денег, и даже не спрашивает, как у меня давление? Нормально, это когда мой муж, с которым мы прожили тридцать лет, не может найти нужные вещи и ждет, пока я, после полного рабочего дня и смены у плиты, приду и суну ему их в руку?
- Лена, успокойся, люди же... - зашипел Витя, косясь на соседей.
- А мне плевать на людей! - она встала. Стул с грохотом отодвинулся. - Я тридцать лет боялась, что люди скажут. Я тридцать лет загадывала желания для вас. Здоровья вам, удачи вам, счастья вам. А где я? Где я в этом уравнении, Витя?! Я сегодня впервые не загадала желание. Знаете почему? Потому что я поняла: волшебник в голубом вертолете не прилетит. Я сама этот вертолет, я пилот, я механик и я стюардесса. И у меня кончилось горючее. Всё. Бак пуст.
Она обвела взглядом притихший стол. Сашка-вегетарианец вжался в стул. Надя смотрела на неё с ужасом и... восхищением?
- Я ухожу в отпуск, - объявила Елена. - Прямо сейчас. Салаты на столе. Грязная посуда, в раковине. А я иду спать. И завтра... завтра я проснусь тогда, когда захочу. И если кто-то меня разбудит вопросом «где завтрак», этот кто-то будет искать себе жилье.
Она развернулась и вышла из комнаты. В полной, звенящей тишине.
Она вошла в спальню, закрыла дверь и рухнула на кровать прямо в одежде. Сердце колотилось как бешеное. Ей было страшно. Ей казалось, что сейчас мир рухнет. Что Витя уйдет, Оля устроит истерику, гости обидятся навек.
Но мир не рухнул.
За дверью слышалось приглушенное бормотание. Звон посуды. Кто-то ходил. Кто-то шипел. Но никто не стучал в её дверь.
Лена лежала в темноте и смотрела на узоры от уличного фонаря на потолке. Слезы текли по вискам, затекая в уши. Она плакала не от горя, а от облегчения. Она сбросила рюкзак с камнями, который тащила в гору всю жизнь. И вдруг уснула. Мгновенно, глубоко, без сновидений.
***
...Проснулась она от странного звука. Тишина. В квартире была абсолютная тишина, хотя часы показывали одиннадцать утра. Обычно в это время телевизор уже орал, Витя гремел чайником, Оля слушала музыку.
Елена осторожно встала. Вышла в коридор.
В гостиной было прибрано. Идеально чисто. Стол пуст, скатерть свернута. Посуда... Она заглянула на кухню. Гора посуды была вымыта. Криво, с разводами, чашки стояли не там, где надо, но они были чистыми.
За кухонным столом сидел Витя. Перед ним стояла чашка кофе и какая-то папка с бумагами. Он был лохматый, в своей старой растянутой майке, и выглядел каким-то... осунувшимся. Но когда он поднял на неё глаза, в них не было привычной ленивой поволоки. В них был страх. И уважение.
- Проснулась? - тихо спросил он. - Я тут... кофе сварил. Тебе. Не растворимый, как ты любишь, в турке. Правда, сбежал немного...
Елена села напротив. Взяла чашку. Кофе был горьким и крепким.
- Где Оля?
- Ушла с утра пораньше. Сказала, к подруге. Стыдно ей, Лен. Она мне тут такое устроила ночью, когда ты ушла... Выговаривала, что я тебя довел. А я ей сказал, что мы оба хороши. Посуду, кстати, она мыла. Впервые за год. Ногтями своими скребла, но мыла.
Витя помолчал, комкая край скатерти.
- Лен... Я думал вчера. Много думал, пока тут убирал. Ты права. Во всем права. Мы как паразиты. Я привык, что ты локомотив, и расслабился. Думал, так и надо. Ты же сильная, ты же Лена...
Он подвинул к ней папку.
- Я не хотел говорить вчера, хотел сюрприз сделать, когда всё точно выгорит, но... В общем, посмотри.
Елена открыла папку. Там лежали документы на маленький дачный домик. Не тот огромный огород, где надо пахать, о котором они спорили. А крошечный домик в лесу, на берегу озера, в ста километрах от города. И фотографии: старый сруб, заросший сад и... огромная застекленная веранда.
- Это что? - она подняла на него глаза.
- Это мастерская, - буркнул Витя, краснея. - Ты же говорила... ну, лет десять назад, что хочешь опять рисовать. Что тебе свет нужен. Я откладывал. С шабашек, с премий. Копил три года. Я думал: вот выйдем на пенсию, будем там жить, ты рисовать будешь... Но зачем ждать пенсии? Я там печку подлатал. Можем хоть завтра поехать. Только вдвоем. Без детей, без гостей.
Елена смотрела на фото веранды. Там было именно то, о чем она мечтала и о чем, как ей казалось, все давно забыли. Высокие окна, вид на сосны. Место для мольберта.
- Ты помнишь? - прошептала она. - Я думала, ты даже не слушал тогда.
- Я слушал, Лен. Я всегда слушал. Просто... - он вздохнул, - просто быть слабым рядом с сильной женщиной очень удобно. Прости меня.
В кармане халата пискнул телефон. Сообщение от Артема. Елена приготовилась к очередной просьбе, но на экране светилось:
«Мам, с Новым годом. Оля позвонила, рассказала... Прости, что нас не было. Мы идиоты. Деньги я тебе верну на следующей неделе, нашел подработку. Люблю тебя».
Елена отложила телефон. Она снова посмотрела на мужа. Он сидел, ссутулившись, ожидая её вердикта, как школьник. Впервые за долгие годы она увидела в нем не «ребенка», за которым надо убирать, а мужчину, который молча, тайком, три года строил для неё мечту. Не просил похвалы, не ныл, а делал.
Вчера она не загадала желание. Она не попросила у Вселенной ничего. Она просто отказалась от лжи и притворства. Она потребовала права быть собой.
И оказалось, что именно этого Вселенная и ждала. Чтобы дать ей не «терпение», о котором она обычно молила, а настоящую жизнь.
Она протянула руку и накрыла его ладонь своей.
- Поехали, - сказала она. - Прямо сейчас поехали. К черту этот праздник.
Витя просиял. Той самой улыбкой, в которую она влюбилась тридцать лет назад.
- Я машину прогрею. А ты... ты краски свои возьми. Я их с антресоли достал, они в коридоре стоят.
Елена встала. Подошла к окну. Солнце слепило глаза, снег искрился так ярко, что больно было смотреть. Впервые за много лет первое января не было днем похмелья и уборки. Это был день чистого листа.
Она поняла: иногда, чтобы получить больше, чем ждешь, нужно просто перестать просить и наконец-то заявить о том, что ты этого достойна.
- Лен! - крикнул Витя из прихожей. - А бутерброды в дорогу брать?
- Бери, Витя. Сам сделай и бери.
И она знала: он сделает. Теперь точно сделает.