Часть 1: Одиночество и шампанское по скидке
Мне сорок восемь. Это возраст, когда утренняя скованность в спине — не дурной сон, а прогноз погоды, вшитый в позвоночник. Когда ты открываешь холодильник и пять секунд стоишь перед ним, забыв, зачем вообще открыл. Когда разговоры с друзьями всё чаще — не о будущем, а о прошлом, да и о прошлом-то уже всё обговорено, остаётся лишь пережёвывать одни и те же истории, добавляя детали, которых, возможно, и не было.
Я живу один. Не в трагическом смысле, а в самом бытовом. Двухкомнатная квартира в спальном районе, доставшаяся от родителей. Книги, которые я давно не перечитываю, но и выбросить рука не поднимается. На кухне всегда чисто и пусто. Как в выставочном образце. Иногда, проходя мимо, я ловлю себя на мысли, что даже крошек на столе оставить жалко — нарушу этот стерильный порядок, единственное, что мне полностью подконтрольно.
Работаю я главным бухгалтером в небольшой логистической фирме. Цифры, отчёты, декларации. Это моя стихия. В ней есть предсказуемость. Актив всегда равен пассиву. Баланс всегда сходится. Жизнь, в отличие от баланса, сходилась плохо. Брак распался десять лет назад, без громких скандалов, с тихим, обоюдным истощением. Дочь выросла, учится в другом городе, звонит раз в неделю, рассказывает коротко и бодро, словно отчитывается. Я её понимаю. Что ей рассказывать отцу, который стал чем-то вроде тихого, немного грустного фоного персонажа её жизни?
Одиночество — это не когда тебе не с кем поговорить. Одиночество — это когда тебе нечего сказать. Мир сжимается до размеров монитора на работе и экрана телевизора дома. А ещё — до приложения в телефоне. Того самого, с сердечком.
Знакомства. Ну, вы понимаете. После сорока это не романтика, а что-то среднее между собеседованием и инвентаризацией. Ты выкладываешь свои активы: квартира (в ипотеке? нет, собственность), машина, стабильная работа, отсутствие вредных привычек (ну, если не считать двух рюмок коньяка по пятницам). И ждёшь, когда потенциальный партнёр проведёт ревизию. Я ненавидел этот процесс. Ненавидел свои шаблонные фразы, чужие шаблонные ответы, эти свидания в кофейнях, где два взрослых человека с тоской в глазах пытаются разглядеть в друг друге что-то, кроме усталости.
Но надежда, эта проклятая, живучая тварь, тихо шелестела где-то под рёбрами. Может, всё-таки? Может, не для страсти уже, конечно, а для тихого вечера, для совместного похода в магазин, для того, чтобы кто-то сказал: «О, смотри, твой любимый сыр по акции!» И чтобы это значило что-то.
С ней — с Катей — мы переписывались неделю. Её анкета была... нормальной. Никаких «принцев на белом мерседесе», никаких «хочу в Бали». Фотографии — улыбчивая, приятная женщина, больше на природе, одна, с подругой. В описании: «Ценю искренность, уют, умение слушать. Устала от игр». Я, как дурак, клюнул на эту «искренность». Написал. Она отвечала не сразу, но подробно. Спрашивала про работу, про то, почему распался брак, про отношения с дочерью. Казалось, что ей правда интересно. В её сообщениях была какая-то теплая, материнская интонация. Не слащавая, а... заботливая. Как будто она уже видела мою пустую квартиру и хотела её наполнить.
«Ты, наверное, много работаешь и забываешь поесть нормально», — написала она как-то вечером. У меня в тот момент как раз крутилась в микроволновке одинокая замороженная котлета. Я смотрел на эти слова, и у меня внутри что-то ёкнуло, тепло и глупо.
Предложил встретиться. Она выбрала место — не пафосный ресторан, а, как она сказала, «уютный fusion-паб с хорошей кухней». Я погуглил. Цены выше среднего, но не запредельные. Решил, что можно. Мой «Фольксваген Пассат» семи лет от роду в тот вечер помыл на автомойке до блеска. Он служил мне верой и правдой, ни разу не подводил. Серый, надёжный, как тапок. Я даже пылесосил салон, выкидывая фантики и чеки. Надел новую рубашку, купленную по совету дочери («Пап, носи цвета, перестань быть серым!»). Сиреневая. Мне в ней было неловко.
Часть 2: Ловушка с белым вином
Она вошла и оказалась... ярче, чем на фото. Не красотой, а какой-то внутренней подсветкой. Тёмные волосы, собранные в небрежный, но идеальный пучок, лёгкий макияж, подчёркивающий глаза. На ней было простое шерстяное платье и дорогая-looking кожаная куртка. Она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок — настоящие, не ботоксные. Мне стало спокойнее.
— Андрей? Приятно, наконец-то, — её голос был немного хрипловатым, тёплым. Пожала руку. Рука мягкая, но рукопожатие уверенное.
Мы сели. Она огляделась, кивнула одобрительно: «Атмосферно». Меню оказалось огромным, в кожаной обложке. Я растерянно его листал. Она же, не глядя, поймала официанта.
— Принесите нам бутылочку этого совиньон блана, с горы такой-то, — она ткнула пальцем в винную карту. Цены я не увидел. — А пока подумаем с едой.
Она говорила легко, непринуждённо. Рассказывала про работу (маркетолог в какой-то косметической фирме), про любовь к горным походам, про то, как разочаровалась в мужчинах, которые «ноют и ничего не хотят». Я слушал, кивал, старался шутить. Мои шутки казались мне плоскими, но она смеялась — открыто, заразительно. Казалось, что между нами пробежала искра. Та самая, которую уже и не ждёшь.
Официант принёс вино. Она попробовала, сделав профессиональный вид, и кивнула: «Отлично». Налила нам.
— Ну, Андрей, давай за новые знакомства. Чтобы без игр, — она чокнулась со мной. Её глаза блестели.
Я выпил. Вино было кисловатым и дорогим. Я это почувствовал даже своим неискушённым нёбом.
— Что будешь заказывать? — спросил я, снова погружаясь в меню.
— Ой, я уже знаю! Здесь потрясающая томленая телячья щёчка с трюфельным пюре. Настоящий восторг. И устрицы для начала, — она сказала это так, как будто заказывала чашку капучино. Моё сердце тихо, но отчётливо ушло в пятки. Я мельком увидел цифры рядом с этими позициями. Щёчка — как полбака бензина. Устрицы — поштучно, и она явно собиралась взять не одну.
Мой внутренний бухгалтер зашелестел калькулятором. Но я отогнал его. Первое свидание. Хочется произвести впечатление. Да и она… Она выглядела так, будто стоит этого. Будто её присутствие, этот смех, этот взгляд — это и есть та самая ценность, которую нужно оплатить.
— Звучит аппетитно, — выдавил я. — А я, пожалуй… стейк рибай.
— Отличный выбор! — одобрила она, как воспитательница в детском саду. — И салат с козьим сыром разделим?
Когда официант ушёл, она положила локти на стол и подперла подбородок.
— Расскажи о себе по-настоящему. Не то, что в анкете. Чего ты боишься, Андрей?
Вопрос застал врасплох. От такого вина и такого взгляда захотелось говорить правду.
— Боюсь… что всё уже было. Что лучшие годы — позади. Что я превращаюсь в своего отца: ворчу на погоду, хожу по магазинам одним маршрутом, разговариваю сам с собой на кухне.
Она слушала, не перебивая. Потом протянула руку через стол и на секунду прикрыла мою ладонь своей.
— Это всё ерунда. В сорок восемь жизнь только начинается, если не бояться её хватать. Смотри на меня: в тридцать восемь я развелась, осталась с нуля. А сейчас? Сама всё, машина, квартира, путешествую. Нужно просто захотеть и перестать довольствоваться малым.
Её слова падали на благодатную почву моего одиночества. Они звучали как гимн, как обещание. Я видел перед собой не просто женщину, а целую вселенную уверенности и жажды жизни, в которую меня приглашали.
Еда пришла. Она действительно была прекрасна. Щёчка таяла во рту. Она смаковала каждый кусочек, закатывала глаза, описывала вкусы, как сомелье. Я ловил каждое её слово. Говорили о книгах (она любила современных скандинавских авторов, я перечитывал Стругацких), о кино (я смотрел старые комедии, она — артхаусные фестивальные фильмы). Казалось, у нас есть точки соприкосновения, но её мир был ярче, быстрее, дороже.
Когда дело дошло до десерта (она взяла шоколадный фондан с шафрановым мороженым, я отказался), разговор плавно перетёк на бытовые темы.
— Кстати, как ты домой поедешь? — невинно спросила она, вылавливая ложкой последние капли соуса. — Ты не из нашего района, вроде.
— На машине, — ответил я. — Благо, с парковкой тут повезло, прямо за углом встал.
— О, а на чём ездишь? — в её глазах вспыхнул искренний, как мне показалось, интерес.
Ну, тут я немного распушил хвост. «Пассат» — машина серьёзная, надёжная, немцы ведь. Рассказал про двигатель, про экономичность.
Она кивала, улыбаясь, но в улыбке появилась какая-то… снисходительная складка. Потом спросила:
— И сколько ему лет, красавцу?
— Семь, — с гордостью сказал я. — Но как новенький! Ни одной серьёзной поломки.
Она положила ложку. Вытерла салфеткой губы, неспеша, тщательно. Потом подняла на меня глаза. И улыбка с её лица не исчезла. Она просто застыла, превратилась в вежливую, ледяную маску.
— Семь лет… — протянула она задумчиво. — Понимаешь, Андрей. Ты мне очень понравился. Ты умный, интересный собеседник, с тобой приятно.
Моё сердце ёкнуло от предвкушения.
— Но, — это «но» прозвучало как щелчок замка, — я для себя давно решила. Я не готова встречаться с мужчиной, который ездит на машине старше пяти лет.
В воздухе повисло молчание. Я не понял. Вернее, понял слова, но не уловил смысл. Мозг отказался складывать эти символы в осмысленную фразу. Это была шутка? Проверка? Суррогатная острота?
— Извини? — выдавил я.
— Ну, это же показатель, Андрей, — её голос стал лекционным, терпеливым, будто она объясняла ребёнку, почему нельзя есть песок. — Показатель отношения к жизни. К себе. Если мужчина в твоём возрасте позволяет себе ездить на старой машине… Это говорит либо о неумении зарабатывать, либо о глубочайшем консерватизме, нежелании идти в ногу со временем, радовать себя. Я ценю прогресс. Динамику. Я сама меняю авто раз в четыре года. Это инвестиция в самоощущение. Мне нужен партнёр, который на одной волне. Который не цепляется за старое.
Я сидел и чувствовал, как кровь отливает от лица, приливает к ушам. Глухой, нарастающий гул заполнил голову. Я смотрел на неё — на эту приятную, ухоженную женщину, которая только что делилась со мной страхами, касалась моей руки, смеялась над моими шутками. А сейчас она говорила… о чём? О машине? Моей серой, надёжной, вымытой сегодня до блеска машине, которая ждала меня за углом? Она судила обо мне, о всей моей жизни, о моей «динамике» по году выпуска моего железного коня?
— Ты… серьёзно? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо, откуда-то из-под стола.
— Абсолютно, — она кивнула, словно врач, констатирующий не подлежащий сомнению диагноз. — Я просто экономлю время и своё, и твоё. Чтобы потом не было разочарований. Ты замечательный парень, просто… — она сделала легкий, разочарованный жест рукой, — не мой формат.
Официант в этот момент подошёл с чеком на маленьком подносе. Он лёг между нами, как физическая граница.
Она посмотрела на чек, потом на меня. Вежливо, ожидающе.
Внутри у меня всё перевернулось. Глупая, детская обида, стыд (как будто это я сделал что-то не так!), леденящий гнев. И мой бухгалтер, который всё это время молчал, вдруг зашептал на своём сухом, цифровом языке. «Щёчка. Устрицы. Вино. Десерт. Её выбор. Её принципы. Её формат».
Я медленно поднял руку, поймал взгляд официанта.
— Разделите, пожалуйста, счёт пополам.
Она даже не дрогнула. Лишь едва заметно приподняла бровь, будто я сделал ещё одну вещь, подтверждающую её правоту. «Мало того, что на старой тачке ездит, так ещё и счёт пополам просит». Я почти физически услышал эту мысль в её голове.
— Конечно, — сказала она официанту сладким голосом. — Это же логично.
Она достала из элегантного клатча тонкую пластиковую карту, положила её на поднос. Я порылся в кошельке, вытащил наличные. Семь тысяч с чем-то с моей стороны. За ужин, который стал похоронной тризной по какому-то миражу.
Мы молча ждали, когда официант принесёт терминалы и сдачу. Атмосфера была такая, словно мы только что заключили неудачную сделку и теперь сторонимся друг друга.
Когда с моей стороны все расчёты были завершены, она встала. Надела свою дорогую куртку.
— Всего доброго, Андрей. Удачи, — бросила она через плечо. И ушла. Не оглядываясь. Высокая, прямая, уверенная в своей правоте, в своём «формате».
Я ещё минут десять сидел за столом, допивая остывшую воду. Руки слегка дрожали. В голове крутилась одна абсурдная мысль: «А если бы я соврал? Сказал, что машине три года? Чем бы всё закончилось? Шампанским? Поцелуем в лифте? А потом она увидела бы мой семилетний „Пассат“…» Это была мысль униженного человека, который уже готов был сбежать в ложь, лишь бы получить крупицу того тепла, что было в начале вечера.
Я вышел на улицу. Был холодный, ясный вечер. Мой серый «Пассат» стоял там, где я его оставил, смирный и немой. Я сел за руль, захлопнул дверь. Тишина. Запах автомобильного освежителя и старой кожи. Я обхватил руль и положил на него лоб. И просидел так, не двигаясь, не знаю сколько. Не плакал. Слез не было. Была какая-то тотальная, вселенская усталость. Усталость от этой битвы, от этой инвентаризации, от этих «форматов». Мне было сорок восемь, и меня только что оценили, как металлолом, по году выпуска. И самое страшное — на какую-то долю секунды я сам в этой оценке усомнился. «А может, она права? Может, я и правда застрял?»
Часть 3: Оправдания и тихий звонок
Следующие дни были похожи на похмелье после отравления. Я ходил на работу, сводил балансы, а сам постоянно прокручивал в голове тот вечер. Искал, где я ошибся. Может, я показался ей скучным? Может, слишком много говорил о работе? Может, не стоило соглашаться на это вино? Или, наоборот, стоило настоять на оплате всего счёта, чтобы «сохранить лицо»?
Я рассказывал эту историю своему другу Сергею за пивом в пятницу. Сначала он ржал до слёз: «Бля, семь лет! Ну ты даёшь! Надо было сказать, что это раритетный экземпляр, коллекционный!». Потом, увидев моё лицо, стал серьёзнее.
— Андрей, да пошла она, дура. Кому в голову приходит такое на первом свидании озвучивать? Это же не девушка, это инкассатор какой-то с проверкой кредитной истории.
— Но ведь логично же, — услышал я свой собственный голос, который вдруг стал оправдывать её. — Женщина хочет стабильности, определённого уровня. Машина — это показатель.
— Показатель чего? — взорвался Сергей. — Что ты не спускаешь все деньги на понты? Что у тебя, возможно, есть вклад на чёрный день, а не кредит на новенький «Ауди»? Ты же сам говорил, она всё про «искренность» и «уют» писала. Где здесь искренность? Это чистый расчёт, причём примитивный, как у гопника в тату-салоне. Ей не мужчина нужен, а аксессуар к образу успешной леди. Не переживай, тебе повезло. Сэкономил кучу времени и денег.
Он был прав. Рационально, по полочкам — он был абсолютно прав. Но где-то внутри, в самой тёмной и неуверенной части души, червь сомнения продолжал шевелиться. «А вдруг все они такие? Вдруг это теперь правило игры, а я просто отстал?»
Дочь позвонила в воскресенье. Спросила, как дела. Я, запинаясь, рассказал. Без подробностей про сумму чека, но про машину — да.
На том конце провода повисло молчание.
— Пап, — сказала она наконец очень мягко, по-взрослому. — Ты знаешь, что это бред? Ты — самый надёжный человек, которого я знаю. Твоя машина — она часть тебя. Она возила меня в школу, в универ, она всегда заводилась зимой. Эта… женщина не видит дальше ценника. Тебе такие не нужны. Правда.
У меня в горле встал ком. От её слов. От этой неожиданной, взрослой поддержки.
— Спасибо, зай, — прохрипел я. — Просто… обидно как-то.
— Обидно, когда тебя оценивают не по тому. Я понимаю. Но это её проблема, а не твоя. Выкинь из головы.
Я пытался выкинуть. Но обида — липкая штука. Она приклеивалась к бытовым мелочам. Видишь по телевизору рекламу нового автомобиля — и вспоминаешь её ледяной взгляд. Проходишь мимо того самого паба — и желудок сжимается. Это был не разбитый нос, а глухая, ноющая контузия души.
Прошло три недели. Я уже почти перестал думать об этом каждый день. История стала анекдотом для редких разговоров с друзьями. Пока однажды поздним вечером не раздался звонок. С незнакомого номера.
— Алло? — сказал я настороженно.
— Андрей? Это Катя.
Голос был тем же — хрипловатым, тёплым. Но в нём чувствовалась какая-то… надтреснутость.
— Катя? — переспросил я, не веря своим ушам.
— Да, слушай, извини, что так поздно… — она сделала паузу. Казалось, она собирается с мыслями. — Я… Я тут подумала. Возможно, я тогда была слишком резка. Слишком категорична.
Я молчал. Сердце застучало где-то в висках.
— Ты действительно произвёл на меня хорошее впечатление. Как человек. А насчёт машины… — она нервно рассмеялась, — это мои тараканы, понимаешь? Старая травма. Мой бывший… в общем, не важно. Может, дашь нам ещё один шанс? Без пафосных ресторанов. Просто кофе. Или прогулка.
Внутри у меня всё замерло, а потом взорвалось вихрем противоречивых чувств. Триумф? («Ага, поняла, что потеряла! Вернулась!»). Подозрение? («Что-то не так. Зачем?»). И та самая, предательская, сладкая надежда. А вдруг она и правда одумалась? Вдруг она увидела во мне что-то, что перевесило её глупые принципы? Вдруг это и есть та самая «искренность»?
— Катя, я… не знаю, — честно сказал я. — Ты тогда очень жёстко всё сказала.
— Я знаю, я дура! — в её голосе прозвучала почти детская обида на саму себя. — Я сама потом костерила себя. Начиталась этих дурацких женских пабликов про «недостойных мужчин», наглоталась… Реальность-то другая. Люди важнее вещей. Давай просто встретимся? Обещаю, буду паинькой.
Её тон был таким умоляющим, таким раскаивающимся. И это льстило. Оказаться не металлоломом, а… человеком, который «важнее вещей». Моя оборона дала трещину.
— Хорошо, — сказал я, к своему собственному удивлению. — Кофе. Только в нормальном месте и пополам.
— Конечно! — она обрадовалась, как девочка. — Завтра? В шесть? Знаешь такое кафе «У Глебыча» на Ленина? Оно скромненькое, но кофе там отменный.
Я знал. Обычная советская кофейня с дешёвыми тортами и стойкой. Никакого фьюжна. Идеально.
Часть 4: Сахарная ловушка и обнажённая суть
Мы встретились. Она пришла без пафоса, в джинсах и простой кофте, почти без макияжа. Выглядела уставшей, но это делало её… человечнее. Мы сели за столик у окна, заказали по латте. Она заплатила за себя сама, не дожидаясь, напомнив о своём обещании.
— Андрей, я ещё раз прошу прощения, — начала она, крутя в пальцах бумажный стаканчик. — Я веду себя как стерва непредсказуемая. Просто… у меня был ужасный месяц. На работе аврал, да ещё и с жильём проблемы.
Она рассказала историю, которая тронула бы каменное сердце. Оказывается, она снимала квартиру, а хозяин внезапно продал её, и ей дали две недели на выезд. Искать что-то срочно, да ещё с собакой (о, да, у неё оказалась собака, о которой она раньше не упоминала — «маленький лабрадудель, совсем не мешает»), оказалось адом. Все съёмные варианты были или ужасными, или космически дорогими.
— Я просто в отчаянии, — призналась она, и в её глазах блеснули настоящие, неподдельные слезы. — Ношусь по городу, трачу все выходные. А на работе уже косо смотрят, что я отлучаюсь на просмотры.
Я слушал и чувствовал, как моя обида тает, уступая место простому человеческому сочувствию. Проблемы с жильём — это страшно. Я сам через это проходил когда-то.
— Понимаю, — сказал я искренне. — Это действительно стресс.
— Да уж, — она вытерла глаза салфеткой и сделала глоток кофе. Потом посмотрела на меня задумчиво. — Знаешь, а ведь мне тогда, после нашего ужина, стало так… не по себе. Потому что я поняла, что выгнала из-за своей глупой принципиальности хорошего человека. А хороших людей сейчас, знаешь ли, не на каждом углу валяется.
Она улыбнулась грустно. И я улыбнулся в ответ. Лёд растаял. Мы проговорили ещё час. О чём угодно, только не о машинах и не о «форматах». Она была мягкой, внимательной, смешной. Как в первые минуты того злополучного свидания. И опять — эта иллюзия близости, тепла.
Когда мы уже собирались уходить, она вдруг сказала, как бы невзначай:
— Слушай, а у тебя же большая квартира? Ты один живёшь?
— Да, один, — насторожился я.
— Я просто подумала… — она закусила губу. — Это, конечно, наглость несусветная, и ты имеешь полное право послать меня куда подальше. Но… Может, я могла бы пожить у тебя? Совсем недолго! Пока найду что-то нормальное. Максимум месяц. Я буду тише воды ниже травы, буду убираться, готовить. Могу даже платить какую-то символическую сумму. Просто чтобы выдохнуть и не принимать панических решений. Умоляю, Андрей.
Она смотрела на меня широко раскрытыми, мокрыми от слёз глазами. В них был страх, надежда, отчаяние. И снова мой внутренний идиот затрепетал. Помочь человеку в беде. Проявить благородство. Да ещё и в такой… интимной, доверительной форме. А вдруг это и есть тот самый шанс? Не на свиданиях в ресторанах, а в быту, в совместном проживании, увидеть друг друга настоящими?
Но остаток здравого смысла, подкреплённый историей с машиной, сопротивлялся.
— Катя, это очень серьёзно. Мы почти не знаем друг друга.
— Я понимаю! Боже, как я понимаю! — она схватила меня за руку. — Но иногда нужно просто довериться. Я же не прошу вечно. Месяц. Три недели. Я готова подписать хоть какой документ, расписку. Умоляю. Я на грани.
Она плакала уже по-настоящему. И вокруг начали посматривать. Мне стало неловко.
— Давай я подумаю, — сказал я, осторожно высвобождая руку. — Мне нужно время.
— Конечно! — она тут же вытерла слёзы, словно по щелчку. — Подумай. Позвони завтра. Я буду ждать. Ты — моя последняя надежда.
Мы расстались. Весь вечер и всю ночь я метался. Сергей, которому я позвонил, орал в трубку: «Ты с ума сошёл?! Это классика! Тебя разводят как лоха! Она нашла тебя в базе данных как одинокого владельца жилплощади! За месяц она въедет, обоснуется, и ты её потом палкой не выгонишь!». Дочь писала сообщения: «Пап, нет. Только нет. Это манипуляция чистой воды».
Но в голове звучал её срывающийся голос: «Ты — моя последняя надежда». И представлялась картина: она в моей квартире. Запах готовки. Звук голоса в комнатах. Жизнь. Риск, конечно, огромный. Но разве любовь, разве отношения — не риск? Вдруг это и есть проверка на доверие? А я опять окажусь «консервативным», «боящимся»?
Я решил поставить условия. Жёсткие. Письменное соглашение на три недели. Чёткий график. Никаких намёков на отношения. Просто временный сосед. Если что-то пойдёт не так — немедленный выезд.
Когда я перезвонил ей и озвучил это, она засыпала меня благодарностями.
— Конечно! Абсолютно согласна! Ты такой мудрый! Я всё подпишу! — она звучала так, будто я подарил ей виллу на море.
Она переехала в воскресенье. С двумя огромными чемоданами и той самой собакой — милым кудрявым псом, который сразу же улёгся на мой любимый ковёр в гостиной. Первые два дня были… странными. Она действительно старалась. Убиралась, приготовила ужин (пересоленный гуляш, но я похвалил). Была мила, ненавязчива. Вечерами сидела со своим ноутбуком, якобы ища квартиры. Казалось, всё идёт по плану.
А потом началось. Сначала мелочи.
— Андрей, у тебя же есть стиральная машина с сушкой? Я бы постирала свои вещи, а то всё в чемоданах помялось, — сказала она на третий день. И постирала. Не одну закладку, а три. Всё моё белье оказалось вынуто, её вещи сушились три цикла.
Потом еда.
— Я сегодня проходила мимо отдела рыбы, там такой лосось свежий! Купила кусочек, приготовлю нам. Ты только счётчик за свет не смотри, я немного доплачу, — засмеялась она. И действительно, купила. Кусок лосося, который стоил как моя обычная покупка продуктов на три дня. А «доплата» оказалась символическими 500 рублей, когда счёт за свет подскочил на две с половиной.
Потом пространство. Её вещи постепенно расползались по квартире. Фен в ванной, кремы на полочке в гостиной, книга на моём рабочем столе. Собака, несмотря на обещания, начала грызть ножку табуретки на кухне. Когда я осторожно намекнул, Катя обиженно надула губки:
— Ой, Андрей, ну он же щенок ещё! Игрушек не хватает. Может, купим ему какую-нибудь хорошую, прочную? Ты же не против?
Я чувствовал себя не хозяином в своём доме, а гостем в чьём-то лагере. Но каждый раз, когда я собирался поговорить, она включала режим «несчастной жертвы». Рассказывала, как ничего не может найти, как агентства ей предлагают конуры, как она не спит ночами от переживаний. И я… отступал. Не хотел быть монстром, вышвыривающим на улицу бедную женщину с собакой.
Прошла неделя. Потом десять дней. Никакого активного поиска жилья я не наблюдал. Зато наблюдал, как она всё увереннее чувствует себя в моей квартире. Как однажды вечером, развалившись на диване, она сказала:
— Знаешь, а здесь неплохо. Уютно. И место хорошее. Мне на работу отсюда даже ближе, чем со старой квартиры.
У меня похолодело внутри. Я вспомнил слова Сергея: «Въедет, обоснуется».
— Катя, а как насчёт поиска? До конца нашей договорённости меньше двух недель.
Она оторвалась от телефона, посмотрела на меня с лёгким удивлением.
— Ищу, ищу! Но ничего стоящего нет. Ты же не выгонишь нас на улицу? Смотри, какой Гоша тебя уже как хозяина полюбил! — она потрепала собаку по загривку.
В ту ночь я не спал. Понимал, что попал в ловушку. Ловушку собственной мягкотелости и страха быть плохим. Нужно было решаться на неприятный разговор.
Он произошёл через два дня. Я подошёл к ней, когда она красила ногти на кухне, и сказал твёрдо:
— Катя, нам нужно поговорить. Ты живёшь здесь уже почти две недели. Я не вижу, чтобы ты активно искала новое жильё. Напомню, наше соглашение — на три недели. Через неделю оно истекает. Мне нужно понимание.
Она медленно, не отрываясь, докрасила ноготь. Потом подняла на меня глаза. И в них не было ни капли той прежней неуверенности или страха. Был холодный, оценивающий блеск. Тот самый, что я видел в ресторане, когда она говорила о машине.
— Понимание, — повторила она за мной. — Хорошо. Давай начистоту, Андрей. Тебе правда хочется, чтобы я ушла?
Вопрос был поставлен с такой наглой прямотой, что я опешил.
— Это не вопрос «хочется». Мы договорились. Я помог тебе в сложной ситуации на время.
— Помог, — она усмехнулась. — Конечно. А сам что хотел? Думал, я тут буду как Золушка, а ты принц? Ну-ну. Я всё видела. Как ты на меня смотришь. Ты же рад, что я здесь. Ты просто боишься это признать. Боишься ответственности. Как и со всем в жизни.
Меня будто облили ледяной водой. От наглости, от цинизма.
— Что ты несешь? Я предложил помощь как другу. Никаких намёков!
— Ой, брось, — она махнула рукой, свежая эмаль блеснула. — Мужчина одинокая женщину к себе пускает и ждёт «просто дружбы»? Не смеши. Ты ждал, что я буду так благодарна, что лягу под тебя. А когда этого не случилось, начал качать права.
У меня перехватило дыхание. Я стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Это был какой-то сюрреалистический кошмар.
— Ты… сумасшедшая, — прошептал я.
— Реалистка, — поправила она меня. — Слушай, давай так. Мне здесь нравится. Тебе я, в принципе, тоже не противна. Мы оба не дети. Можем договориться. Я остаюсь. Я буду вести хозяйство, буду… с тобой. Но на своих условиях.
— Каких? — спросил я, уже почти машинально, не веря в происходящее.
— Во-первых, ты меня обеспечиваешь. Карточку оформишь дополнительную, на бытовые расходы, на мои мелкие нужды. Я же не буду клянчить у тебя на прокладки. Во-вторых, через полгода — брак. Мне нужна гарантия, что ты не вышвырнешь меня, когда надоест. Я слишком много пережила. В-третьих, твою машину продаём. Берём что-нибудь свежее, презентабельное. На твои, естественно, деньги. Ну и квартиру… я думаю, после свадьбы добавим моё имя в свидетельство о собственности. Для моего спокойствия.
Она говорила это ровным, деловым тоном, как будто оглашала пункты контракта на поставку канцтоваров. В её глазах не было ни любви, ни даже притворной нежности. Был чистый, отполированный до блеска расчёт.
Я слушал и чувствовал, как что-то внутри ломается. Окончательно и бесповоротно. Не обида, не гнев. А какое-то глубинное, философское омерзение. Омерзение перед этой наглой, циничной паразитической сутью, которую я, по своей глупости и тоске, впустил в свой дом, в свою жизнь.
— Ты закончила? — спросил я тихо.
Она кивнула, с любопытством глядя на меня, словно ждала моего ответа: торга, возражений, может, даже слёз.
Я развернулся, вышел в прихожую, взял со стола её же чемоданы, которые так и не были полностью распакованы. Отнёс их в гостиную и поставил перед ней.
— Выезжай. Сейчас же.
Она замерла. Её уверенность дрогнула.
— Что?
— Ты всё правильно поняла. Берёшь своего пса, свои вещи и уходишь. Сию минуту. Если через полчаса ты ещё будешь здесь, я звоню в полицию и сообщаю о незаконном проникновении. У нас есть расписка с датами. Она работает против тебя.
— Ты не смеешь! — она вскочила, её лицо исказила злоба. — Я никуда не пойду! Я здесь прописана!
— Ты нигде не прописана, — холодно сказал я. — У тебя нет здесь ни единого документа. Ты — временный гость, который превысил гостеприимство. У тебя есть двадцать пять минут.
Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах мелькают мысли: истерика? уговоры? угрозы? Но мое лицо, должно быть, говорило само за себя. Я был спокоен. Ледяно спокоен. Это был спокойствие человека, дошедшего до края и увидевшего там дно, от которого можно оттолкнуться.
— Хорошо, — прошипела она вдруг, срываясь на крик. — Хорошо! Я уйду! Но ты об этом пожалеешь! Ты будешь ползать и умолять меня вернуться! Ты никчемное, жалкое старьё, и ты умрёшь в одиночестве в этой своей конуре! Никто тебе больше не позвонит, никто тебя не поцелует! Запомни это!
Она начала сгребать свои вещи в чемоданы, швыряя их, ломая ногти. Собака, испуганно, жался к её ногам. Я стоял и смотрел. Ничего не чувствуя. Как будто наблюдал за плохим спектаклем.
Через двадцать минут она была готова. Взвинченная, с красными пятнами на щеках, она протащила чемоданы к двери.
— Я ещё вернусь, — бросила она последнюю, уже слабую угрозу.
— Не советую, — сказал я и закрыл дверь перед её носом.
Замок щёлкнул. Тишина. Глубокая, всепоглощающая тишина, нарушаемая только гулом холодильника на кухне. Я облокотился на дверь и медленно сполз на пол. В груди что-то дико колотилось. Я сидел так, может, минут двадцать. Потом поднялся, пошёл на кухню, налил стакан воды. Руки не дрожали. Наоборот, были странно твёрдыми.
Я обошёл квартиру. Убрал её следы. Выкинул её оставшиеся кремы в мусорку. Проветрил комнаты. Почистил ковер от собачьей шерсти. Работал методично, как робот. А потом сел на диван и наконец позволил себе почувствовать. И почувствовал не боль, а невероятное, вселенское облегчение. Как будто вырезали злокачественную, ядовитую опухоль, которая уже начала прорастать в мою жизнь.
Часть 5: Отвыкание и случайная новость
Дальше был не быстрый взлёт к счастью, а медленное, мучительное отвыкание. Как от тяжёлой болезни или дурной привычки. Первые ночи я не спал, прислушиваясь к звукам в квартире, ожидая, что вот-вот раздастся звонок или стук в дверь. Иногда меня накрывали приступы сомнения: «А вдруг я был слишком жесток? Вдруг она и правда отчаялась?». Но я вспоминал её лицо в тот момент, когда она озвучивала свои «условия». Это леденящее спокойствие стервятника, севшего на ветку. И сомнения уходили.
Я звонил дочери, рассказывал всё. Она молча слушала, а потом сказала: «Пап, я горжусь тобой. Ты поступил как мужчина». Эти слова значили для меня больше, чем любые другие.
Я срывался на Сергея, когда он в сотый раз говорил «я же предупреждал». Плакал от бессильной злости на себя самого в душе, стоя под почти кипятком. Месяц я прожил как в тумане: работа-дом, дом-работа. Апатия. Ничего не хотелось. Даже книги не лезли в голову.
А потом, как-то утром, я проснулся и понял, что спал всю ночь, не просыпаясь. И что за окном — дивный, солнечный осенний день. Я встал, сделал кофе, вышел на балкон. Воздух был холодным, чистым. И я вдруг, впервые за долгие недели, почувствовал его вкус. Обычный вкус осеннего утра. И это было… хорошо.
Я не стал героем. Не похудел на двадцать килограмм, не купил спорткар и не встретил любовь всей своей жизни. Я просто потихоньку возвращался к себе. Начал снова готовить простые, любимые блюда. Переставил мебель в гостиной, вернув всё на свои, привычные места. Даже купил новое комнатное растение — монстеру, огромную, с резными листьями. За ней нужно было ухаживать.
История с Катей стала страшной сказкой, которую я иногда рассказывал самому себе, чтобы не забывать. Я удалил то приложение. Навсегда. Решил, что если что-то и будет, то это произойдёт как-то иначе. Или не произойдёт. И это тоже было… нормально.
Прошло почти полтора года. Я уже почти не думал о ней. Пока однажды в офисе, за ланчем, мой коллега, листая ленту какой-то соцсети, не ахнул:
— Опа, смотри-ка, кто попался!
Он протянул мне телефон. На экране была новость из городского паблика. Небольшая заметка. «Мошенница, промышлявшая обманом одиноких мужчин, задержана». К статье было приложено размытое фото из зала суда. Женщина в чёрном, опустившая голову. Но причёска, овал лица… это была она. Катя.
Я стал читать, почти не дыша. Оказывается, это была её схема. Она находила через сайты знакомств одиноких мужчин среднего возраста, владельцев жилья. Втиралась в доверие, играла роль то несчастной жертвы, то «искренней» женщины, мечтающей об уюте. Затем следовали просьбы о временном приюте, а потом — шантаж, угрозы, вымогательство денег или доли в собственности. У неё было уже три эпизода, но жертвы боялись обращаться в полицию, опасаясь публичного позора. Четвёртый, какой-то отчаянный вдовец, таки подал заявление. В ходе следствия всплыло остальное.
Её осудили на три года условно и обязали возместить ущерб. Суммы были невелики, но репутация уничтожена. В комментариях под постом те, кто её знал, писали: «Всегда знал, что она аферистка!», «Красиво жить не запретишь», «Искала лохов, да попала».
Коллега забрал телефон, посмеялся над очередной «крысой», и пошёл за кофе.
Я сидел за своим столом. Солнечный луч пылил над клавиатурой. И я ждал, что почувствую. Злорадство? Торжество справедливости? Месть?
Не пришло. Ничего такого. Пришло другое. Глубокое, тихое, почти грустное облегчение. Не за себя — я-то уже выбрался. А за то, что мир, оказывается, всё-таки устроен логично. Что баланс сходится. Что если ты строишь свою жизнь на циничном использовании чужих слабостей и одиночества, то однажды это бумерангом вернётся. Не в виде громкой трагедии, а в виде маленькой, жалкой заметки в городской паблик, позора среди знакомых и клейма, которое теперь будет следовать за тобой везде.
Я закрыл глаза. И представил её не в зале суда, а в том самом пабе, с её ледяным взглядом и фразой про машину. И понял, что та женщина — иллюзия. Настоящая она — вот она, на фотографии. С опущенной головой. И мне её… почти жаль. Почти. Потому что путь, который она выбрала, — это путь в никуда. В пустоту куда более страшную, чем моё тихое одиночество с монстерой на подоконнике.
Я выдохнул. И пошёл доливать себе чай. День был обычный. Работа, цифры, вечерний звонок дочери, сериал. Но что-то в этом дне было окончательно расставлено по полочкам. Поставлена точка. Гештальт закрыт.
Мне сорок девять. У меня по-прежнему седые виски и утренняя скованность в спине. Моему «Пассату» уже восемь с половиной лет, и я вожу его с любовью, потому что он — часть меня, моей истории. Моя квартира чиста и тиха. Иногда по выходным я приглашаю Сергея, мы смотрим футбол и ругаемся на арбитра. Дочь обещает приехать на каникулы.
Я не стал счастливее в общепринятом смысле. Но я стал спокойнее. И главное — я снова чувствую вкус того самого осеннего утра. И этого пока достаточно.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты? В какой момент, по-твоему, я сделал самую главную ошибку: когда согласился на второе свидание после её звонка, или когда пустил её на порог? Или, может, всё было предрешено ещё в тот момент, когда я, сорокавосьмилетний мужчина, полез в то приложение в поисках чуда?