Встреча с прошлым.
Звонкий детский смех и запах мандаринов — казалось, даже штукатурка на стенах вспоминала, как это было двадцать, тридцать… да кто ж их теперь сосчитает — лет подряд. С утра в школе переполох: по коридорам кто-то волочёт мешок с ёлочными игрушками — не то Санта-Клаус, не то отчаявшийся трудовик, — а следом за ним табун малышей в бумажных колпаках с помпонами. Каждый метр — маленький праздник… или большое ЧП.
У входа в актовый зал стоял человек, без которого никакой в школе праздник бы не сложился: Вениамин Семёнович. На вид — чуть вышедший из юности сорокалетний: лицом открыт, плечи всегда чуть любимы догружаться делами. Его сразу видно — всегда в гуще событий. На нём — ёлочная мишура (по этикету дня), в руке — список (по должности председателя оргкомитета). Глаза быстрые — кто там медведь потерял шапку, а кто опять бузит с реквизитом.
— Вениамин Семёныч, — взмолилась одна из старшеклассниц, тянувшая гирлянду, — а кто будет изображать оленя? И можно ли не я?
— Маша, гирлянду повыше, чтоб не путались, договариваемся? А олень… пусть Петя, его всё равно ищут, — улыбнулся он, выручая из очередной неловкости.
— А Деда Мороза правда из Министерства пришлют? — вклинилась младшеклассница с воздушными бантами в косичках.
— Конечно! — торжественно объявил Вениамин Семёнович. — Специальным поездом! Прямо на санях. Но если будешь капризничать — привезут без подарков!
Дети прыснули от смеха. Кто-то незаметно хотел пошарить по подарочным мешкам, но был безжалостно выловлен дежурной.
В коридорах пахло всем сразу — еловыми ветками, геранью, канифолью, плиточным клеем, влажной тряпкой, мандаринами и (осторожно!) немного краской: на днях в хозяйственном блоке закончили капитальный ремонт — всё свежо и чисто, даже швабры поставили по ранжиру, как почётный караул.
— Не суйтесь туда, сыро ещё! — огрызался Вениамин Семёнович на особо вездесущих мальчишек, заглядывающих в кладовку.
Он с утра мотался по этажам, разруливал заминки, проверял запасную гирлянду (на всякий случай — а вдруг опять отключится), утешал репетирующих снежинок и тайком примерял за кулисами шапку зайца: вдруг пригодится, если кто-то опоздает на сказку.
И вот, очередной бросок — в кладовую. Мимо строительных остатков, пакетов, ведер, рваных мешков. Всё складывает по местам, тащит коробку с шарами, и вдруг… какое-то странное ощущение, будто стена шепчет.
В одном шве на дальней старой стене между кирпичиками — что-то белеет. Не бумага ли? Не фантик? Карманным ножом осторожно ковырнул, ни на что не надеясь, — и достал невзрачный свёрток.
— Ну-ка, что за приветы из прошлого? — пробормотал шутливо, заворачивая на свет.
Почерк — смешно корявый, то ли левой, то ли правой (кто ж разберёт); буквы пляшут, как на сквозняке, но текст прост и до слёз понятен:
«Моё Новогоднее желание:
Я буду учителем в этой школе!»
Декабрь, 1994.
Он почувствовал, как привычный шум меркнет. В этой маленькой школьной кладовой вдруг стало тихо, как в зале после хорошего спектакля, когда на сцене — только главный герой и его собственная судьба.
"Это же... Я. Мой почерк. Моя мечта." — мысль вспыхнула наотмашь, и пальцы почему-то сразу замёрзли, словно тогда, почти тридцать лет назад, когда он — пацан из 4 "Б", полный всякой-разной надежды — суёт записку между кирпичами, верит: всё получится.
Вениамин Семёнович вдруг задержался у стены чуть дольше. На минуту в школьном коридоре, где звенит музыка, шумят дети, пахнет свежестью ремонта и грохочет смех, — прошлое и настоящее неосознанно смешались. Где-то в глубинах звучал стонущий магнитофон, сквозняк шевелил елку, и маленький мальчик, будто бы на мгновение, опять стоял здесь… со своей мечтой.
Он улыбнулся. Запах мандаринов и чуточку волшебства — всё как в детстве. Вот только теперь он знал: чудеса случаются.
Нахлынувшие воспоминания
— Вениамин Семёныч, ну что вы там застряли? — в дверях возникла Люба, завуч по воспитательной работе, всегда собранная, как булавка на лацкане. — Пора отчитываться! Сценарий на стол, снежинки в коридор — а вы в кладовке с коробкой? У нас тут праздник, или как?!
Он обернулся, улыбнулся — глаза все ещё где-то в прошлом.
— Люба, сейчас, минуточку… Тут нашёл одну древность. Похоже, чей-то старый оберег, — шутливо подмигнул, спрятал свёрток в карман брюк. Но на душе оставалась лёгкая щемящая дрожь, которую не перебить ни хлопотами, ни обязанностями.
Зал готовили к празднику с такой одержимостью, будто ждали самого настоящего чуда. Мальчишки таскали сани, любимицы школы — девочки из ансамбля — бегали с пушистыми косичками, развешивали хлопушки и ленточки по перилам. А в учительской… ах, в учительской творился отдельный мир. Там, за столом с чайником и тортом “Пражский”, обсуждали грядущий праздник, смешивали чай с лимоном, спорили о порядке номеров, и в каждой реплике дверцей хлопала то надежда, то усталость, то надежда поновой.
— Наши опять подарки забыли на складе, — тихо заметила Нина Ивановна, учительница литературы. — Воистину, без чудес не обойтись.
— Говорят, Дед Мороз сегодня будет не тот, — вздохнула Татьяна Петровна. — Наш старый приболел, а молодой всё слова путает. А ну как вместо “С Новым годом” скажет: “С Новым кабинетом химии!”?
— И то праздник, — усмехнулась Люба, — лишь бы не “Закройте окно, сквозняк!”
Вениамин Семёнович почему-то не рассмеялся в ответ. По привычке начал было отвечать, да вдруг осёкся: гнетущее чувство ностальгии накрыло с головой, потекло по сознанию, как по стеклу дождь в серый зимний день.
Ах, какие мы, взрослые, всё-таки наивные существа! Часто забываем: именно вот такие неприметные записки, потерявшиеся в щели — и есть настоящие чудеса. Придуманное однажды — становится реальностью, прорастает через годы. Только бы не забыть, что мечтаешь…
Он вышел в зал, шумно, чтобы размять плечи и мысли. Школьный зал кипел: сцена отгораживалась занавесом, с задних рядов кто-то помахивал самодельным фонариком, и даже самые непоседливые вдруг становились тише, словно чувствовали — на глазах у них вот-вот произойдет нечто важное, по-настоящему праздничное.
Вениамин вспомнил себя — тот самый декабрь девяносто четвёртого. Каменистый школьный двор, маленький мальчик в рыжей вязаной шапке с белым помпоном, шаркает по коридору, тащит за спиной ранец, который кажется слишком тяжёлым, суёт в карман озябшие пальцы, а в душе греет одну смешную мечту: “Если я выучусь — обязательно буду учителем…”
Он тогда написал на клочке бумаги своё первое и самое сокровенное желание… даже не зная, как мечты вырастают.
Вениамин Семёнович поймал себя на мысли, что так и не рассказал об этом никому. Даже в тот год — ни маме, ни друзьям, никому. Просто сложил бумажку и аккуратно засунул между кирпичей в кладовке — вдруг, если никто не узнает, желание исполнится?
— Вениамин Семёныч! — отвлекла его от раздумий Катя, выпускница, пришедшая помогать. — Микрофон подключили, но там провода опять перепутались, помогите!
— Конечно, Катюша! — он поспешил на помощь, привычно поправляя за спиной ремень с ключами (главный атрибут любого школьного “директора всего”). — Ничего, сейчас всё починим, Новый год без форс-мажоров — это не наш стиль!
Но даже в заботах — сердце не отпускало странного чувства: словно сейчас, в этом зале, где брезжит ёлка и звенит музыка, — события идут вразнобой. Он ощущал себя всем: и мальчишкой из прошлого, и взрослым, который несёт свой груз — из тетрадок, списков, проблем и детских голосов.
Подошла Маша из “снежинок”, тихонько затормозила возле кулис.
— А вы помните, о чём мечтали в детстве? — робко спросила она, обводя зал взглядом.
Вениамин Семёнович задержал дыхание.
— Помню, Маша. Только иногда нужно напоминание… чтобы понять, как много сбылось.
Он улыбнулся ей. И себе.
Новогоднее выступление
Когда пробило шесть вечера, зал перелился светом, будто весна вдруг ворвалась в стандартную декабрьскую серость. Дети — неугомонные звёздочки, суетились у сцены, родители, приглушая тёплый шепот, ждали каждого следующего номера с настороженной гордостью, а учителя — ну как же без них? — ловили себя на мысли, что, может, за эти хлопоты и стоило столько лет проноситься сквозь учебные будни…
Вениамин Семёнович, тихонько переминаясь на месте, всюду был и нигде, время от времени поглядывая на часы и… на тот самый комочек бумаги в кармане. Мешал, не давал забыться. Как будто кто-то из прошлого нашёптывал: “Не упусти! Сейчас — твоя минута!”
Всё шло по обычному сценарию: зал аплодировал первоклашкам, вальсировали снежинки, хрипловато пел микрофон, а под занавес вдруг раздался смех: молодой Дед Мороз и правда выдал “С новым кабинетом”… Весело, звонко, по-доброму. Почти искренне. Но внутри Вениамина тёплой волной разливалась тревога: почему-то не радовало, а скорее подыгрывало тихой тоске, спрятанной где-то между “было” и “стало”.
В самом конце Люба вдруг махнула рукой:
— А ну-ка, Вениамин Семёнович, выходите! Слово-то напутственное скажете?
Он растерялся. Сердце бухнуло, будто по ступеням вниз — бац-бац-бац… Взгляд по залу — знакомые лица, мальчишки с загадочным огоньком в глазах, мамы вытирают уголки глаз, папы машут телефонами. “Вот же она, минутка чудес…”
Он вышел под софиты, ладони вспотели, слова в голове сбились в кучу, но вдруг… он понял: не нужно умных речей. Нужно — просто быть с ними. Со всеми, с теми, кто верит в зимние чудеса не потому, что велели, а просто так.
— Дорогие мои… — начал он и почему-то сам удивился, как вдруг спокойно зазвучал его голос. — Каждый год мне кажется, что праздник один и тот же. Но на самом деле… Он всегда разный. Потому что вы — меняетесь, взрослеете, верите, спорите, мечтаете… А потом приносите свои маленькие тайные желания на эти ёлки. И… знаете, иногда они сбываются, даже если не сразу.
Он остановился, достал смятую бумажку. Почему бы и нет? В зал — тёплый свет, моргнула лампочка, за кулисами — давний мелодичный смех.
— Вот тут… нашёл в кладовке одну записку. Не знаю точно, кто автор… — улыбнулся. — Но я хочу её прочитать. Может, кто-то узнает себя…
Он развернул бумажку, разглядывая нечёткий детский почерк. «Моё Новогоднее желание:
"Я буду учителем в этой школе!» Декабрь, 1994.
Молчание… Потом осторожный шёпот, а после — взрыв аплодисментов. Вениамин Семёнович, будто кожей почувствовал: стоит рассказать — и всё меняется.
— Я не знаю, чей это почерк. Но, право слово, — мы ведь все мечтаем, правда…?
Где-то щёлкнула ёлочная лампочка, а в зале вдруг потеплело — будто воздух становился гуще, и мечта, неважно чья, сразу делалась общей.
— Улыбайтесь. Мечтайте. Пусть чудо обязательно случается — не раз в году, а чаще, — прошептал он напоследок и, сам удивляясь смелости, добавил: — И, может быть, кто-то узнает в этой записке своё детство…
Он поклонился — и услышал смешки старшеклассников, тихие “браво” от коллег и детское “а можно и мне?”.
За сценой было тихо. Вениамин Семёнович задержался, глядя на сложенную, теперь уже разглаженную записку. Вдруг почувствовал — его мальчишка из девяносто четвёртого года одобрительно кивнул где-то внутри: ты выполнил свою мечту. Ну, почти.
А в дверях его ждала Маша, всё такая же неуверенная.
— Это… вы писали, да? — тихо спросила, пряча руки за спину.
Он улыбнулся. Не ответил ни “да”, ни “нет”. Иногда ответ — в тишине, где одновременно грусть и торжество.
— Думаю, это письмо — каждого из нас, Маша. Просто кто-то написал буквами, а кто-то — сердцем.
И пусть не всё получилось в этот вечер идеально, главное — пусть это чувство осталась в памяти.
Тихое счастье.
После новогоднего концерта в здании школы разлилась самая настоящая тихая радость. Всё стало проще и светлее: коридоры, уставшие ёлочные игрушки, даже старые выцветшие стенгазеты заиграли новыми красками. Гулкий смех детей постепенно стихал, взрослые неспешно собирались домой, а снег за окнами успокоился, будто тоже слушал до конца.
Вениамин Семёнович спускался по лестнице медленно, словно впервые за много лет замечал, как по ступенькам скользит отражение гирлянды. Так бывает, когда внезапно отпускает что-то большое и тяжёлое — душа становится невесомой, а мысли уступают место воспоминаниям.
Он остановился у окна и посмотрел вниз, где на школьном дворе дети играли в догонялки, оставляя быстрые, резкие следы в свежем снегу. И вдруг понял простую вещь: счастье — оно вот, совсем рядом. В ясных глазах, в улыбке по поводу удачного концерта, в короткой, искренней записке, которую можно перечитывать каждый год, чтобы не забывать — чудеса случаются тихо и несуетно.
Сзади послышался лёгкий шаг, знакомая походка. Это Люба, всё с той же небрежно завязанной шалью. Она с минуту постояла рядом молча, затем тихо:
— Ты знаешь, Вениамин, мне кажется, мы с тобой перестали бояться нового. Даже если этим новым становится собственная доброта…
Он не удержался, улыбнулся.
— Доброта ведь — как уличная лампа. Светит, даже когда в окнах темно… — сказал он, и сам удивился, как ему легко говорит слова, о которых раньше предпочитал молчать.
— Спасибо тебе, — неожиданно серьёзно сказала Люба. — За праздник. За то, что напомнил: чудеса бывают… и у нас, взрослых. Просто иногда кто-то должен о них сказать вслух.
Они стояли, смотрели на снег, на бегущих детей. И вдруг стало понятно — праздник не исчезает, когда гаснут огоньки, он живёт дальше, в памяти, в маленьких, почти незаметных поступках. Кто-то завтра принесёт чай коллеге, кто-то напишет открытку, кто-то обнимет внука чуть крепче, чем обычно.
Когда Вениамин Семёнович подошёл к своему кабинету, в коридоре было уже тихо. Он сел за стол, открыл ящик — на всякий случай. Там лежали старые письма-открытки учеников за все годы, и среди них теперь будет жить вот эта — про чудо для взрослых.
Он аккуратно вложил её в альбом. На обороте — всего два слова: “Верить важно”.
Прощание было коротким: выключая свет во всех кабинетах, он тихо про себя шептал:
— Пусть у всех когда-нибудь случится свой праздник. Такой, который останется в душе навсегда.
А на входной двери, дрожащей от январского ветра, кто-то написал мелом по-детски коряво: “Спасибо за чудо!”
И, может быть, именно этим вечером чьё-то сердце решило — пора снова ждать волшебства… И обязательно однажды — оно случится.