Я никогда не думала, что буду вести дневник в сорок один год. В моем-то возрасте, казалось бы, все сюжеты уже написаны, роли распределены, декорации пылятся на складе прошлого. Но вот сижу на кухне, в той самой, где плита пригорает слева, а кран с манерой подтекать по ночам, и понимаю — нужно выговориться. Хотя бы этой тетради. Не знаю, зачем. Может, чтобы убедиться, что я все еще могу складывать слова в предложения, которые будут принадлежать только мне. Меня зовут Аня. И это история о том, как меня… нет, не о том, как меня съели. О том, как я сама, тихо и методично, сдавала себя в аренду по частям, пока не остался один каркас, да и тот шатался.
Все началось не с грома и молний. Началось с солнца. С глупого, по-весеннему яркого солнца, которое билось в грязные окна нашего офиса-аквариума. Мне было тридцать семь. Да, вот так, спустя четыре года, я могу назвать возраст с точностью до дня. Тридцать семь и три месяца. У меня была своя маленькая, но уютная жизнь. Небольшая, но своя квартира, ипотека, которую я почти выплатила. Работа главным бухгалтером в небольшой фирме по производству мебели — скучно, монотонно, но стабильно и без нервов. И подруги. О, подруги. Это был мой настоящий капитал.
Не семья, нет. Родители далеко, отношения прохладные. А вот подруги — Лиза, Катя, Оля — были той самой сетью безопасности, тем гнездом, в которое можно было свалиться в любой момент. Мы встречались каждую пятницу. Иногда у кого-то дома, чаще — в недорогой пиццерии за углом, где официант Вадим уже знал наш заказ наизусть и приносил сразу четыре «Маргариты» и кувшин сангрии. Мы говорили обо всем. О работе, о мужиках, которых не было, о сериалах, о том, как Лиза вечно пыталась сесть на диету и срывалась на моих же булочках. Это был шумный, теплый, немножко бестолковый мир. И он был мой.
С ним, с Сергеем, я познакомилась в спортзале. Я тогда, поддавшись весенней истерии, купила абонемент. Он был тренером. Не тем мускулистым качком, который орет на новичков, а другим. Подтянутый, с внимательными серыми глазами, которые, кажется, видели не твои дрожащие мышцы, а тебя саму. Он поправил мою стойку на беговой дорожке, его пальцы легли на запястье легко, профессионально. «Вы слишком зажимаетесь, — сказал он с улыбкой. — Спорт — это не насилие над собой. Это разговор с телом. Научитесь его слушать».
Эта фраза меня зацепила. «Научитесь слушать». Как будто он знал, что я всю жизнь только и делаю, что заглушаю какой-то внутренний шум работой, болтовней с подругами, бесконечным сериальным фоном. Он был старше меня на пять лет. Солидный. Не играл в мальчика. У него был спокойный, бархатный голос, и он умел рассказывать истории — о своих путешествиях в горы, о том, как восстанавливал после травмы колено, о книгах, которые читал. Он казался… цельным. Человеком, который построил себя сам и теперь с уверенностью стоит на этой конструкции.
Мы начали встречаться. Это было не бурно, а основательно. Как будто мы не влюблялись, а заключали молчаливый договор о взаимном уважении. Он готовил у меня на кухне — не пасту, а сложные блюда с розмарином и тимьяном, называл ингредиенты на французский манер. У меня от этого ёкало внутри — от такой красивой, взрослой жизни. Он приносил хорошее вино и учил меня различать оттенки вкуса. «Чувствуешь, Ань, тут есть нотка дуба и… чернослива?» Я не чувствовала, но кивала, смущенно улыбаясь, и ловила его одобрительный взгляд. Мне так хотелось быть достойной этой картины. Достойной его.
Первая критика прозвучала так мягко, так по-отечески заботливо, что я приняла ее за проявление любви.
Это была пятница. Я собиралась к подругам. Надела новое платье — ярко-синее, облегающее. «Ты в этом идешь?» — спросил Сергей, обнимая меня сзади и глядя в зеркало. Его подбородок лежал у меня на макушке. — «Ну… да. А что?» — «Да ничего. Просто оно… кричащее немного. И вырез глубоковат. Для девичника, конечно, сойдет». Он усмехнулся, но в глазах не было смеха. Была легкая усталость, как от ребенка, который нарядился в мамины вещи. — «Ты же будешь в той пиццерии, где этот официант, как его… Вадим, на тебя пялится? Мне кажется, или он в тебя втюрен?» Я засмеялась, смутилась. «Да брось, Вадим? Он на всех смотрит как сонная муха». — «Ну, как знаешь, — он отпустил меня и похлопал по плечу. — Просто мне за тебя неприятно будет, если кто-то неправильно поймет. Ты же не из таких, которые себя выставляют. Ты глубже».
Я пошла в том платье. Но весь вечер чувствовала себя неловко. Мне казалось, что Вадим и правда смотрит как-то иначе. Что Катя, когда я рассказывала анекдот, улыбается не так искренне. Что я и правда веду себя как «та самая», которая «выставляется». Возвращалась домой с странным чувством — будто праздник прошел мимо. Сергей встретил меня, уже в халате, читал книгу. «Ну как, повеселились?» — спросил он, не отрываясь от страницы. «Да нормально», — буркнула я. «Я так и думал, — он вздохнул. — Бег на месте. О чем вы говорили-то? Опять про этого босса Катиного идиота и про скидки в «Ашане»?» Я села, снимая туфли. «Ну… в общем, да». — «Понимаешь, Аня, — он отложил книгу и посмотрел на меня своими спокойными, всепонимающими глазами. — Я просто хочу для тебя большего. Эти девочки… они милые, не спорю. Но они застряли. У Лизы вечные диеты и поиски принца, у Кати — карьера продавщицы в люксовом магазине (это не карьера, это работа), у Оли — бесконечные сериалы. У них нет амбиций. Нет огня. А у тебя есть. Ты же умная. Ты стоишь большего, чем болтовня за пиццей».
Мне стало и тепло, и не по себе. Тепло — потому что он видел во мне «огонь», «ум». Не по себе — потому что мои подруги, мой островок спасения, вдруг предстали какими-то… мелкими. Недостойными. Я стала оправдываться: «Но они же хорошие, они всегда помогут…» — «Конечно, помогут, — мягко перебил он. — Позвонят, поплачутся в жилетку. А реальную проблему решать кто будет? Они? Они сами по уши в своих мелких проблемах. Я о другом. О твоем развитии. Тебе же с ними скучно на самом деле, давай признаемся?»
Я не призналась. Но зерно сомнения было посеяно. Оно проросло через пару недель, когда Лиза, как всегда с опозданием на полчаса, влетела в кафе, вся в слезах из-за очередного «принца», который оказался женат. Мы ее успокаивали, я предлагала пойти ко мне, переночевать. Вечером я рассказала об этом Сергею. Он слушал, помешивая ложечкой капучино (он научил меня делать идеальную пенку). «Понимаешь, — сказал он наконец, — это энергетический вампиризм. Чистой воды. Она вываливает на тебя свой негатив, ты тратишь нервы, время, а что получаешь взамен? Когда ты в последний раз приходила с девичника с хорошим настроением? Ты приползаешь выжатая, как лимон. И ради чего? Ради того, чтобы через неделю слушать ту же пластинку про нового мудака? Это не дружба, Ань. Это использование. Ты для них — бесплатный психотерапевт и удобная жилетка».
Я молчала. Потому что отчасти он был прав. Я действительно часто возвращалась уставшей. А Лиза… ну да, у нее всегда был кризис. Всегда. Я вдруг с жестокой ясностью увидела эту бесконечную цикличность: слезы, утешения, шоппинг для поднятия настроения, новые знакомства, слезы… «Но она же друг», — слабо сказала я. «Друг? — он мягко улыбнулся. — Друг — это тот, кто радуется твоим успехам. Расскажи-ка ей, что тебя повысили на работе (а я и правда недавно получила прибавку), и посмотри в ее глаза. Увидишь зависть. Попробуй».
Я не стала проверять. Мне было страшно. Страшно оказаться правой. Я просто начала… отдаляться. Сначала отменила одну встречу: «Устала, голова болит». Потом другую: «Сергей купил билеты в театр». Я писала в общий чат реже. А когда писала, ловила себя на мысли: «А что подумает Сергей? Не покажется ли это глупым?» Он же говорил: «У вас в чате — сплошной поток сознания среднестатистической женщины. Ни одной стоящей мысли, одни мемы и жалобы».
С подругами происходило то, что всегда происходит, когда один начинает тянуть одеяло на себя. Они сперва беспокоились, потом немного обижались, потом привыкли. Наши встречи стали реже. А потом и вовсе сошли на нет. Последний раз мы виделись в день моего рождения, мне исполнилось тридцать восемь. Они подарили мне смешной полосатый свитер и фартук с надписью «Кухонная богиня». Сергей потом долго смеялся: «Ну, символично. Закрепляют за тобой место у плиты. Глубокомысленно». Свитер я так ни разу и не надела. Он «не сочетался с моей палитрой», как сказал Сергей.
Я осталась одна. Вернее, не одна — с ним. И тогда началась вторая фаза.
Он стал чаще бывать у меня. Потом практически переехал, хотя официально жил на той же своей съемной однушке. «Зачем нам две квартиры? — говорил он. — Мы же все время вместе. Твоя уютнее». Постепенно его вещи заняли моё пространство. Дорогие средства для ухода за лицом в ванной, «правильные» книги на полке (мои любовные романы куда-то незаметно перекочевали в кладовку), специальные подушки для здорового сна. Он обустраивал нашу общую жизнь. И я была счастлива. Нет, правда. Мне казалось, что это и есть взрослая, осмысленная жизнь. Мы вместе готовили, ходили на выставки (раньше я на них не ходила), смотрели артхаусное кино и обсуждали его. У меня появился «вкус», «стиль». Я выбросила свои «кричащие» платья и купила дорогие базовые вещи нейтральных тонов, как он советовал. «Смотри, как на тебя теперь смотрят, — говорил он, когда мы шли по улице. — С уважением. Как на женщину, а не на яркую безделушку».
Но параллельно с этим росло другое. Критика, которая уже не касалась внешнего мира, а копала глубже — внутрь меня.
«Ты сегодня как-то вяло реагируешь на шутку, — говорил он за ужином. — У тебя что-то случилось? Или я перестал быть интересным?» Говорил без упрека, с легкой грустью. И я начинала лихорадочно вспоминать, не обидела ли я его чем. «Ты опять оставила кружку на столе, а не в посудомойке, — мягко вздыхал он. — Это же мелочь, но из таких мелочей складывается хаос. Я стараюсь, знаешь ли, создавать для нас гармоничное пространство». Я виновато несла кружку. «Ты слишком эмоционально восприняла замечание начальника, — анализировал он после моего рабочего дня. — Это говорит о неуверенности в себе. Настоящий профессионал сохраняет ледяное спокойствие. Надо работать над этим». И мы «работали». Я рассказывала ему каждую мелочь, а он терпеливо разбирал, где я была неправа, где повела себя как ребенок, а где проявила слабость.
Сначала это было похоже на заботу. Потом — на тренировку. Потом — на суд. Мне стало сложно принимать самые простые решения без оглядки на него. «Как думаешь, что надеть на корпоратив?» — «Ты же взрослая женщина, сама реши». Но если я выбирала не то (а «не то» выяснялось позже по его ледяному молчанию или фразе «ну, если тебе в этом комфортно…»), то вечер был испорчен. Я научилась считывать его настроение по тому, как он ставит сумку на пол, как дышит, как смотрит в окно. Моим внутренним компасом стал он. А собственный — сломался.
Интим… это отдельная песня. Он был нежным, внимательным, но… снова учил. «Расслабься, не зажимайся… Ты как будто не здесь… Ты хочешь этого? А что ты чувствуешь?» Он требовал отчета о чувствах, как будто это был еженедельный рабочий план. А я все чаще чувствовала только одно — панику, что сделаю что-то не так, что моя реакция будет недостаточно искренней или яркой, и он опять увидит мою «незрелость». Я начала притворяться. Притворяться, что испытываю то, что, как мне казалось, он хочет увидеть. Это был самый одинокий театр одного актера на свете.
Самое страшное было то, что он почти никогда не кричал. Не оскорблял прямо. Он разочаровывался. И это разочарование, тихое, тяжелое, как свинцовое одеяло, было невыносимее любой истерики. «Я думал, ты другая, — мог сказать он, глядя куда-то мимо меня. — Я вкладываю в наши отношения, в тебя столько сил… А ты… как все. Боишься выйти из зоны комфорта. Боишься реальной близкости». И я лезла из кожи вон, чтобы доказать, что я не «как все», что я достойна его вложений. Работала больше, чтобы у нас были деньги на его «правильные» проекты (он мечтал открыть свой небольшой спорт-бар, но денег все не хватало). Убирала квартиру до блеска. Искала в себе недостатки и каялась в них первой: «Я знаю, я сегодня опять была резкой, прости…» — «Ничего, — гладил он меня по голове. — Я же вижу, что ты стараешься. Просто расти, детка. Расти».
Почему я не ушла? Страх. Не его, а страх пустоты. Он стал моей вселенной. Моей религией, судом и наградой. Без его оценок мир терял смысл. Без его «ты молодец» (редкого, как солнечный день в ноябре) победа на работе или удачно приготовленный ужин не имели цены. Я отдалилась от коллег («они сплетничают, поверхностные люди»), перестала общаться с дальней родней («зачем эта обязаловка, они же интересуются только, когда замуж»). Я была одна. И он периодически, как бы между делом, напоминал мне об этом. Когда я, бывало, грустила ни с чего, он обнимал меня и говорил: «Ничего, я с тобой. Видишь, кроме меня, тебе никто не нужен. И не будет нужен. Потому что никто, кроме меня, не примет тебя такую, какая ты есть, со всеми твоими… сложностями». И это звучало не как угроза, а как горькая констатация факта. И я верила. Потому что оглянуться было не на кого. Потому что он выкорчевал всех, кто мог бы сказать мне: «Аня, да ты с ума сошла!»
Переломный момент наступил не из-за чего-то грандиозного. Из-за чашки.
Мне исполнился сорок один год. День рождения прошел тихо. Он подарил мне сертификат на курс медитации. «Тебе очень нужно научиться управлять своим сознанием, гармонизировать внутреннее пространство». Вечером мы сидели на кухне. Я пила чай из моей любимой кружки — огромной, керамической, с дурацким рисованным котом, которую мне лет десять назад подарила Оля. Это была моя последняя связь с тем, прежним миром. Я держалась за эту кружку как за талисман, прятала ее, мыла сама, чтобы он случайно не разбил.
Он говорил о своем спорт-баре. Смета опрос выросла, нужны были еще вложения. Мой бонус, который я должна была получить через месяц, очень бы помог. Он смотрел на меня своими ясными, спокойными глазами. Ждал. Я молчала, сжимая теплую кружку в ладонях. Внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Этот бонус был для меня… не знаю, символом чего-то. Последним кушем, который принадлежал только мне. На который я могла бы купить что-то бессмысленное и прекрасное. Или просто положить на счет и чувствовать себя в безопасности.
«Я… я не знаю, Сереж, — выдавила я наконец. — Мне нужно подумать. Может, сначала часть ипотеки доплатить…»
Он не изменился в лице. Только уголок рта дрогнул. Он медленно встал, подошел к окну, посмотрел на темный двор. Молчание длилось вечность.
«Понимаешь, Аня, — сказал он тихо, без интонаций. — Я устал.»
Мое сердце упало. «Устал? От чего?»
«От всего. От этой постоянной борьбы. Борьбы с твоими страхами, твоей мелочностью, твоим недоверием. Я предлагаю тебе партнерство. Я предлагаю тебе будущее. Мы строим что-то вместе. А ты… ты цепляешься за свои тридцать сребреников. За эту дурацкую кружку, — он кивнул в мою сторону, даже не глядя. — За свою душную, убогую безопасность. Я вытаскиваю тебя в большой мир, а ты всеми силами тянешь меня обратно, в свою болотистую норку».
Голос его был спокоен, почти научен. Как будто он констатировал факт: трава зеленая, вода мокрая, а Аня — мелочное, трусливое существо, тянущее его на дно.
«Я не… — голос мой сорвался. — Я просто хочу быть уверенной…»
«В чем? — он резко повернулся. В его глазах впервые за все время сверкнуло что-то холодное и острое, как лед. — В том, что я тебя обману? Использую? Да? Это твоя глубинная мысль, да? После всего, что я для тебя сделал. Я в тебя вкладывался! Я делал из тебя человека! Я вытащил тебя из этого болота под названием «жизнь среднестатистической одинокой женщины»! А ты… ты так и осталась там. В своей норке. Со своей кружкой и со своим жалким страхом, что тебя обидят».
Он говорил не громко. Но каждое слово било точно в цель, в самое больное, в то, что он же сам и создал. Я сидела, обняв кружку, и чувствовала, как по лицу текут слезы. Тихие, бессильные.
«Знаешь что, — он вздохнул, снова став спокойным. Это была смена тактики, и я, забитая, уже понимала это где-то на подкорке. — Давай так. Я ухожу. Не навсегда. Я дам тебе время подумать. Оценить, что для тебя важнее. Моя любовь, наше общее будущее, проект, который даст нам свободу… или эта самая безопасность, которую ты так лелеешь. Подумай. Но учти, Аня, — он взял свою куртку со стула. — Если я уйду сейчас, назад дороги не будет. Я не буду «просто так» возвращаться. Это твой выбор. И его последствия — на тебе».
Он посмотрел на меня. Взгляд был пустым, как у робота, которого отключили от сети. Ни любви, ни ненависти, ни разочарования. Пустота. Холод глубже космического.
«И да… — он уже был в дверях. — Выбрось наконец эту уродливую кружку. Она тебя не украшает».
Дверь закрылась. Не хлопнула. Закрылась с мягким щелчком. И этот щелчок прозвучал громче любого хлопка.
Я сидела. Минуту, две, десять. Чай в кружке остыл. Я плакала, но это были странные, сухие рыдания, без звука. Потом встала, подошла к окну. Его машины уже не было. Мир снаружи был обычным: горели фонари, кто-то шел с собакой. А мой внутренний мир рухнул. Но рухнул как карточный домик — тихо, рассыпавшись в бессмысленную кучку бумаги.
И тут, среди обломков, что-то щелкнуло.
Его последняя фраза. Про кружку. Не про деньги, не про доверие, не про любовь. Про кружку. Уродливую, дешевую, немодную кружку, которая была моей. Только моей. И которую он ненавидел. Потому что она была символом меня — не той, которую он лепил, а той, которая была до него.
Я посмотрела на эту кружку. На дурацкого кота с неравными глазами. И вдруг меня затрясло. Сначала тихо, потом все сильнее. Это была не истерика. Это была ярость. Глубокая, первобытная, молчаливая ярость, которая поднялась со дна моей души, откуда-то из-под тонн его «правильных» слов, его оценок, его разочарований.
«Нет», — сказала я вслух. Голос был хриплым, чужим. «Нет».
Я не бросила кружку об стену. Я крепко, до побеления костяшек, сжала ее в руках. Ее тепло, остаточное, было единственно реальным в этой комнате, заставленной его «правильными» вещами.
Я не позвонила ему. Не стала умолять вернуться. Не стала анализировать, где была неправа. Я пошла в ванную, умылась ледяной водой. Посмотрела в зеркало. На меня смотрело изможденное лицо женщины с красными глазами и глубокими складками у губ. Лицо незнакомки. Но в глазах… в глазах что-то мелькнуло. Искра. Не «огня», который он хотел разжечь. А просто жизни. Своей, неудобной, неидеальной жизни.
Отвыкание было адом. Не героическим, а мелким, бытовым, унизительным адом. Первую неделю я почти не вставала с дивана. Смотрела в потолок. Плакала. Злилась на себя. Потом злилась на него. Потом снова плакала. Я набирала его номер и бросала трубку. Писала длинные сообщения в черновик и стирала. Мне было физически плохо — тошнило, болела голова, тряслись руки. Я отключила телефон. Выкинула его подушки. Но выбросить его дорогие кремы и книги не решилась — вдруг вернется? Эта мысль, рабская, жила где-то глубоко.
Спас случай. Вернее, пыль. На пятый день я увидела пыль на солнечном луче, падавшем на книжную полку. На его книги по психологии и бизнесу. И мне вдруг дико захотелось убрать. Не для него. Для себя. Я встала и начала стирать эту пыль. Сначала с его книг. Потом со своих, задвинутых в угол. Я вытащила свой старый любовный роман, потрепанный, с закладками. Прижала к груди. Пахло старыми страницами, домом. Не его — моим.
Я включила телефон. Посыпались сообщения от него. Сначала холодные: «Ты сделала выбор?». Потом злые: «Я так и думал. Ты не способна на взрослые решения». Потом, дня через три, другие: «Ань, давай поговорим. Я, может, был резок. Я переживаю». Я читала их и чувствовала… ничего. Пустоту. Раньше каждая его строчка вызывала бурю. А теперь — тишину. Это было страшнее всего. Потом пришло последнее: «Ладно. Я понял. Ты не готова быть счастливой. Удачи тебе в твоей норке. Найду ту, которая оценит».
И все. Радио-тишина.
Я ждала боли. А пришло облегчение. Слабое, как первый вздох после долгой болезни. Я впервые за четыре года заказала себе пиццу «Маргариту». Одну. И съела ее прямо из коробки, стоя у окна. Это было невкусно. И прекрасно.
Потом был долгий путь. Я снова начала писать в общий чат с подругами. Просто смайлик. Потом: «Привет всем». Ответили не сразу. Потом Оля написала: «Ань, ты жива? Мы волновались». Я разрыдалась. Мы встретились. Мне было стыдно, страшно, что они будут меня осуждать. Но они просто обняли меня. И Лиза сказала: «Черт, да мы же сами виноваты, что отстали! Думали, тебе с этим занудой хорошо». Они не спрашивали подробностей. Просто были рядом. Я надела свой дурацкий полосатый свитер. И он был мягким, теплым и своим.
Я ходила к психологу. Плакала на сессиях, узнавая в себе механизмы зависимости, gaslighting, эмоционального насилия. Слов было много, умных и страшных. Но главное, что я вынесла: это не я была сумасшедшей, слабой, мелочной. Меня систематически ломали. И мне разрешили злиться. Разрешили горевать не по нему, а по тем четырем годам, которые у меня украли.
Прошло почти полтора года. Я все еще восстанавливаюсь. Иногда просыпаюсь от того, что мне снится его голос: «Ты опять все сделала не так». Иногда ловлю себя на том, что выбираю еду в супермаркете, думая: «А что бы он сказал?» Но эти моменты становятся реже.
А потом случилась карма. Тихая, изящная, реалистичная.
Мне позвонила бывшая коллега, с которой мы иногда переписывались. Разговор был ни о чем, пока она не сказала: «О, кстати, ты помнишь своего того, Сергея? Тренера?» У меня сжалось все внутри. «Помню». — «Так вот, история! Он же там, с этой своей идеей спорт-бара, вляпался по уши. Нашел какого-то инвестора, того, кажется, кинул с деньгами, ну или они там поссорились. В общем, судятся теперь. А главное — пикантная деталь! Инвестор-то этот — женщина. Немолодая, богатая. И, говорят, не просто инвестор была, а… ну, ты понимаешь. Он, видимо, хотел провернуть свою классическую схему: очаровать, войти в доверие, подмять под себя. Но дама оказалась с характером. И с хорошим юристом. Вынесла ему мозг, как цыпленку. Он теперь и без проекта, и должен ей кучу денег, которые уже потратил на аренду и ремонт. И репутация подмочена в этих кругах. Говорят, перебивается случайными заработками, спился немного. В общем, полный крах его амбиций».
Она еще что-то говорила, но я уже не слышала. Я стояла у того же окна, где он когда-то произнес свою тираду. Смотрела на тот же двор. И чувствовала… ничего. Ни злорадства. Ни жалости. Просто тихое, печальное удовлетворение. Как будто вселенная поставила точку. Его же методы, его же оружие обернулось против него. Он хотел использовать и контролировать — и попался в свою же ловушку, нарвавшись на того, кто оказался сильнее и циничнее. Закон кармы. Не бумеранг, а точный, расчетливый удар холодного оружия.
Я не стала искать его в соцсетях. Мне не интересно. Его история для меня закончена. Моя — продолжается. Она не идеальна. Я все еще иногда пугаюсь громких звуков, вздрагиваю, если кто-то подходит ко мне сзади. Но я снова смеюсь громко и некрасиво. Снова могу выбрать платье, потому что оно мне нравится, а не потому что оно «правильное». И моя дурацкая кружка с котом занимает почетное место на полке. Я пью из нее каждый день. И каждый раз, обхватывая ее ладонями, чувствую тепло. Свое тепло.
Я сорок один год. И я заново учусь быть собой. Это медленно. Это больно. Но это мое. Только мое.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты? В какой именно момент, по-твоему, нужно было забить тревогу и бежать, не оглядываясь? В тот самый первый, когда он покритиковал платье? Или позже, когда начал отдалять от подруг? Или момент истины наступает для каждого свой, и его нельзя предугадать?