Меня зовут Марина. И мне пятьдесят лет. Полстолетия. Когда-то эта цифра казалась мне такой далекой, почти космической. Где-то там, в туманном будущем, где я буду мудрой, спокойной, с седыми прядями в волосах и, конечно, с устроенной, тихой жизнью. А сейчас я сижу на кухне в своей трешке на окраине Москвы, пью холодный чай, который забыла допить три часа назад, и смотрю на пылинки, пляшущие в луче сентябрьского солнца. Он пробивается сквозь неотмытое с прошлого года окно и падает прямо на папку с бумагами. На самой верхней – договор потребительского кредита. Его. Не мой. Его. Хотя нет, наш. «Для нас», – как он сказал.
История стара, как мир. Банальна до слез. До тех самых слез, которые уже не текут, а просто стоят где-то глубоко за глазами, тяжелым, соленым комом. Я встретила мужчину. Нет, не так. Я встретила Свет. В буквальном смысле. Его зовут Святослав, но все называли его Свет. И это было так подходяще.
Это было два года назад, на корпоративе у подруги. Я пошла за компанию, чувствуя себя гадким утенком среди ее молодых, шумных коллег. Мой брак развалился за пять лет до того тихо и бесславно, как усталый диван. Мы просто разъехались по разным комнатам жизни, а потом и по разным квартирам. Дети выросли, дочь в Питере, сын учится за границей. Осталась я, работа (я бухгалтер в небольшой фирме), двухкомнатная квартира, доставшаяся после мамы, и тишина. Такая гулкая, плотная тишина, что в ушах иногда звенело.
И вот он. Свет. Не самый молодой, мне ровесник, как выяснилось. Но в нем было столько… энергии. Такой легкий, небрежный шарм. Он не был красавцем, нет. Лысеющая макушка, морщинки у глаз. Но эти глаза! Серые, очень живые, с хитринкой. Он сразу заметил меня, застенчиво ковыряющую вилкой салат в углу.
— Вы здесь явно самый разумный человек, – сказал он, подсаживаясь без приглашения. – Все орут, танцуют, а вы – наблюдаете. Уважаю.
Голос у него был низкий, немного хрипловатый, от сигарет, как я потом узнала. Он говорил не умные вещи, а какие-то… правильные. Не льстил, а как бы констатировал.
— Я Марина, – пробормотала я.
— Свет. Видно же, что Марина. Солидная. Настоящая.
Мы разговорились. Оказалось, он занимается… чем-то в сфере продаж. «Строю бизнес, понимаешь, есть пара перспективных проектов». Говорил уверенно, но без пафоса. Жалел, что в молодости набрался авантюризма, а не стабильности, как я. Слушал он удивительно. Не просто делал вид, а действительно слушал. Спрашивал про детей, про работу. И в его вопросах не было вежливого равнодушия, а был искренний интерес. Я, обычно молчаливая, разговорилась. Выплеснула кучу всего: и про то, как скучаю по детям, и про начальника-хама, и про то, что ремонт в ванной все руки не дойдут сделать.
— Ремонт? – он усмехнулся. – Да я тебе за выходные все сделаю. У меня руки золотые.
— Нельзя же просто так…
— Можно, – перебил он. – Мне не сложно. А тебе приятно. Все в выигрыше.
Он взял мой номер. И позвонил на следующий день. Не через неделю, как делают некоторые, а на следующий. Спросил, как дела, пошутил про похмелье после корпоратива. А через три дня приехал с пирогом. «Дочь испекла, слишком много, надо помогать». Мы пили чай на моей кухне, и он, смеясь, показывал фотографии своей дочери-студентки. И тут же, между делом, заметил протертый линолеум у балконной двери.
— О, тут дует, наверное. Надо герметиком пройтись. У тебя есть?
Конечно, у меня не было. Через час он вернулся с сумкой из строительного, надел старые джинсы и заделывал щель, насвистывая. А я стояла рядом и чувствовала что-то забытое: присутствие мужчины в доме. Не гостя. Мужчины. Запах его пота, стук молотка, его смех, когда я подавала ему инструменты не те, что надо. Было тепло. И неловко. И дико приятно.
Он втерся в мою жизнь, как тот самый герметик в щель – постепенно, основательно, заполняя все пустоты. Он не говорил о чувствах громко. Он их демонстрировал. Привозил суши, когда узнал, что я люблю. Звонил среди дня просто так: «Привет, чем дышишь?». Помог разобраться со сломанным компьютером. Познакомил со своими друзьями – такими же, как он, «проектными», вечно что-то планирующими, но очень душевными ребятами. Они называли меня «Мариша, наша тихая гавань». Мне это нравилось.
Первая трещина появилась месяцев через пять. Случайно. Он оставил свой телефон на кухне, пошел в душ. Тех зазвонил. Я, не думая, взглянула на экран: «Коллекторы». Сердце упало. Когда он вышел, я, запинаясь, сказала:
— Тебе звонили… с какого-то неприятного номера.
Его лицо на мгновение исказилось. Затем он махнул рукой.
— О, черт. Да это ерунда. Старая история. Когда бизнес прогорел, пришлось занимать. Думал, быстро отдам, а не сложилось. Ну, знаешь, как бывает.
— Большая сумма? – спросила я, уже испугавшись за него.
— Да какая разница. Разберусь. Не твоя забота.
Но это стала моя забота. Потому что он стал мой. И потому что он приходил все более уставшим, нервным. Чаще отключал телефон. Как-то раз, обнимая меня, он прошептал: «Знаешь, как тяжело, когда ты постоянно должен. Как будто ты не принадлежишь себе. Мечтаю начать все с чистого листа. Вот взять и вычеркнуть этот долг. И дышать свободно. И строить жизнь… нашу жизнь… без этого груза».
Идея родилась не сразу. Она зрела во мне неделями, как нарыв. Я видела, как он мучается. Слышала его разговоры с кем-то сквозь зубы: «Да отстаньте вы, я найду!». Он стал раздражительным, потом виновато извинялся, гладил меня по волосам: «Прости, солнышко, это не на тебя. Это все эти дела…».
У меня были деньги. Не огромные, но были. Скопления за годы работы. «Подушка безопасности». Часть – от продажи маминой дачи. Я всегда была осторожна, бережлива. Эти деньги лежали на вкладе и означали для меня не роскошь, а возможность спать спокойно. Возможность помочь детям, если что. Страховку от жизни.
Однажды вечером, когда он сидел, уставленно опустив голову на руки, я сказала:
— Давай я помогу.
Он резко поднял голову.
— Что? Нет. Ни в коем случае. Я не позволю.
— Это не позволение, – сказала я тихо. – Я хочу. Я хочу, чтобы ты был свободен. Чтобы мы были свободны. Чтобы у нас наконец-то началась нормальная жизнь. Без этих звонков.
— Марина, это твои кровные. Ты же копила…
— Я копила на жизнь, – перебила я его, и голос мой дрожал. – Вот она, жизнь. Ты – моя жизнь теперь.
Он долго отказывался. Говорил, что не мужчина он тогда. Что не может. Что будет должен мне. Я уговаривала его: «Ты не будешь должен. Это наш общий старт. Чистый лист». В этих словах было что-то магическое – «чистый лист». Мы будем писать нашу историю с белой, незапятнанной страницы.
В конце концов, он сдался. Со слезами на глазах (да, я видела эти слезы), обнял меня так, как будто я его спасительница. «Ты не представляешь… Ты ангел. Я всё отдам. Каждую копейку. Я сделаю для тебя всё». Мы сели, выпили чаю, и он выложил передо мной все свои бумаги. Кредитные договоры. Три штуки. И еще расписки частным лицам. Сумма заставила меня похолодеть внутри. Это была очень, очень солидная часть моих сбережений. Больше половины.
Но я уже вошла в роль спасительницы. Я уже чувствовала себя сильной, щедрой, почти святой. Я видела его преданный взгляд. «Чистый лист», – шептала я себе, переводя деньги. Со счета на счет. Он сидел рядом, держал меня за руку, и его ладонь была потной.
На следующий день он принес огромный букет и шампанское. «День освобождения». Мы праздновали. Он строил планы: вот закроем долги, я найду нормальную работу (его «проекты» как-то сами собой сошли на нет), может, даже съедемся. Будем путешествовать. «Я тебе всю жизнь покажу, которую ты заслуживаешь». Я верила. Я пила шампанское и верила каждому слову. Воздух действительно казался чище.
Первые недели были райскими. Он был нежен, внимателен, полон энергии. Правда, нормальную работу искать не спешил. Говорил, что присматривается, что надо выбрать достойный вариант. А пока… а пока он много времени проводил у меня. Говорил, что хочет быть рядом. Я кормила его завтраками, ужинами, стирала его футболки. И была счастлива. Мне было плевать, что он не работает. Он был со мной. Он строил планы.
А потом, ровно через месяц после последнего перевода, он приехал ко мне вечером сияющий.
— Угадай, что?
— Что? – я улыбалась, снимая со сковороды котлеты.
— Я присмотрел машину!
У меня в руках дрогнула лопатка.
— Машину?
— Да! Такой вариант, просто сказка. Старенький внедорожник, но в отличном состоянии. Мужик срочно продает, уезжает. Цена – просто даром.
— У тебя же нет денег, – тупо сказала я.
— Так я уже всё решил! – воскликнул он, обнимая меня сзади, пахнущий ветром и чужим табаком. – Оформил кредит. Одобрили быстро. Завтра забираем!
В кухне повисла тишина. Шипели только котлеты.
— Какой… кредит? – выдавила я.
— Ну, потребительский. Ну, Марин, не смотри так. Это же для нас! Представляешь, мы сможем на выходные на природу, к озеру! Тебе же нравится? И по делам ездить. А то на общественном транспорте – какой же это мужчина? Теперь у меня есть работа (он соврал, как выяснилось позже), нужно лицо поддерживать.
У меня в ушах зашумело. «Для нас». Эти два слова ударили по вискам.
— Ты… ты только что вылез из долгов. Я тебе помогла… вылезти. А ты… снова полез.
— Это совсем другое! – он отпустил меня, голос его стал резче. – Тогда были старые, дурные долги. А это – инвестиция! В наш комфорт! В наше будущее! Ты что, не понимаешь?
Я понимала. Я понимала слишком хорошо. Но я пыталась себя уговорить. Он же прав: машина – это удобно. Мы и правда сможем ездить. Может, он просто хочет чувствовать себя мужчиной-добытчиком, а без колес это сложно. Может, я действительно преувеличиваю. Чистый лист… на нем же можно написать и машину, правда?
Я промолчала. Проглотила ком обиды и страха. Он воспринял это как согласие.
Машину он пригнал через два дня. Старый, видавший виды «Тойота». Он гордо хлопал по капоту: «Видишь? Зверь!». А я видела лишь новый кредитный договор, который он небрежно бросил на стол. Сумма ежемесячного платежа была такой, что на одну его зарплату (если бы она была стабильной) не прожить.
Дальше – больше. Оказалось, что кредит – это еще не все. Нужна страховка. «Очень дорогая, но без нее нельзя». Потом выяснилось, что резина на зиму негодная. Нужны новые шины. Потом профилактика. Деньги текли рекой. Мои деньги. Потому что его «проекты» по-прежнему приносили лишь обещания, а на мою зарплату бухгалтера мы жили втроем: я, он и его кредит.
Он стал другим. Нет, он все так же мог быть ласковым, мог принести цветок, сказать что-то нежное. Но стоило заговорить о деньгах, о работе – он закрывался. Стал раздражительным.
— Ты как бухгалтер, – бросал он. – У тебя в голове только цифры. Ты не чувствуешь жизнь! Жизнь – это риск, движение!
— Жизнь – это ответственность, – пробовала я возражать.
— Ответственность? Я несу ответственность! Я обеспечиваю нам мобильность! – кричал он. А через час, извиняясь, варил мне кофе: «Прости, солнышко. Я задергался. Просто столько давления. Но скоро всё наладится, обещаю».
Я верила. Потому что верить было легче, чем признать правду. Признать, что я, пятидесятилетняя, умная на бумаге женщина, купилась на дешевую сказку. Что мой «чистый лист» оказался грязноватым черновиком, испещренным его долгами.
Кульминация была тихой. Не было криков, скандала. Был ноябрьский вечер, слякоть за окном. Я сидела с калькулятором и квитанциями. Считала. Складывала его новый кредит, страховку, мои траты на еду, на коммуналку, на его внезапные «нужды» (то бензин, то встреча с «партнерами» в ресторане). Цифры не сходились. Совсем. Я была в минусе. Моя «подушка безопасности» истончилась до неприличия.
Он вошел на кухню, веселый.
— Слушай, я тут с ребятами думаем одно дело крутануть. Надо вложиться немного, но отдача…
— Свет, – перебила я его. Голос у меня был странно ровный, безжизненный. – У нас нет денег. Точнее, у меня нет денег. Ты все их потратил.
Он поморщился.
— Опять за свое. Деньги приходят и уходят. Это энергия.
— Энергия моих лет труда, – сказала я. – Энергия моей безопасности. Ты взял новый кредит через месяц после того, как я тебя вытащила. Ты обещал чистый лист.
— Я и дал тебе чистый лист! – внезапно вспыхнул он. Его лицо изменилось, стало чужим, жестким. В глазах исчезла вся та хитрая теплота, осталась лишь холодная, расчетливая досада. – Я избавил тебя от твоей жалкой, одинокой жизни! Я принес в этот дом движение, идеи! Ты думала, я буду сидеть с тобой и считать гроши до пенсии? Ты оплатила не мои долги, Марина. Ты оплатила свой билет в нормальную, интересную жизнь. А ты вместо благодарности – счеты мне предъявляешь. Скучная ты, Марина. Унылая бухгалтерша. Думала, в твоем возрасте принц на белом коне прискачет? Так я и есть твой принц. Просто конь в кредите. И ты его кормишь.
Он сказал это спокойно, почти констатируя факт. Без злобы. В этом и был весь ужас. Он просто высказал то, что думал на самом деле. Что я – скучная, унылая, и моя роль – финансировать его представление о «интересной жизни». А «чистый лист»… это была просто удобная для него метафора, чтобы очистить старые долги и начать копить новые.
У меня не было слов. Не было даже слез. Был только ледяной холод внутри, пронизывающий каждую клеточку. Я смотрела на этого человека, которого полюбила, которому доверилась, которого жалела. И видела пустое место. Остроумного, обаятельного паразита.
— Убирайся, – прошептала я.
— Что?
— Убирайся. Сейчас. И забери свои ключи.
Он рассмеялся. Невесело, с издевкой.
— Ну вот. Как только доходит до правды – сразу «убирайся». Ладно. Не нужна мне такая благодарность. Позвонишь – простишь. Сам не приду.
Он ушел, хлопнув дверью. Его «зверь» заурчал под окном и уехал, разбрызгивая ноябрьскую грязь. Я сидела за кухонным столом и не двигалась, наверное, час. Потом встала, вымыла его чашку, стоявшую в раковине. Вылила недопитый им чай. И только когда легла в постель, в нашу с ним постель, тело содрогнулось от первой сухой, надрывной икоты. Плакать по-настоящему я начала наутро.
Дальше было… отвыкание. Как от тяжелой болезни, от наркотика. Первые дни – просто ступор. Я не ела, не отвечала на звонки. Дочь, почуяв неладное, дозвонилась, примчалась из Питера на выходные. Я выложила ей всё. Стыдясь, плача, комкая в руках салфетку. Она не ругала меня. Она молча обняла и сказала: «Мама, это он – дерьмо. А ты – живая. И у тебя есть я».
Потом пришла злость. Бешеная, всепоглощающая. Я рвала старые фотографии (у нас их было мало, к счастью), выбросила его запасную зубную щетку, старую футболку, забытую в шкафу. Писала в телефоне гневные сообщения, которые не отправляла. Потом наступала апатия. Лежала целыми днями, смотрела в потолок. Казалось, что он выжег во мне всё: и веру, и радость, и будущее. Я осталась одна, на пятьдесят лет, с дырой в бюджете и в душе.
Но жизнь, черт побери, она цепкая. Как ни странно, меня спасала работа. Цифры. Цифры не врали, не предавали. Дебет всегда сходился с кредитом. Я погрузилась в отчеты, в сверки. И потихоньку, очень медленно, стала вылезать. Стала снова готовить себе простую еду. Заставила себя выйти в магазин не только за хлебом. Позвонила подругам, которых почти забросила, пока была в «отношениях». Стыдно было дико, но они встретили меня без упреков: «Главное, что вырвалась».
Он звонил. Через неделю, потом через месяц. Сначала с извинениями, потом с претензиями («Ты меня бросила в трудную минуту!»), потом снова с лестью. Я не блокировала номер. Мне было важно слышать этот голос и не дрогнуть. Не сорваться. Просто положить трубку. Каждый раз после такого звонка я тряслась, но шла и делала что-то хорошее для себя: покупала дорогой сыр, включала старый фильм, принимала ванну. Это была моя месть – жить. Просто жить без него.
Прошло почти полтора года. Я уже почти не думала о нем каждый день. Шрам остался, но он не болел, лишь иногда ныл при смене погоды. Я научилась снова смеяться. Даже сходила на свидание с тихим мужчиной из архивного отдела – мы выпили кофе и мило поболтали, и мне было спокойно и не страшно.
А потом я увидела его. Вернее, не его, а новость. Случайно, пролистывая ленту в одной из соцсетей. Общий знакомый из тех самых его «проектных» ребят выложил фото: вечеринка в каком-то баре. И в комментариях кто-то написал: «Жаль Светка, лопнул по полной». Мне стало интересно. Не из злорадства, нет. Из того же странного чувства, с которым смотрят на место давно прошедшей аварии.
Я покопала немного. Оказалось, всё вышло именно так, как и должно было выйти по законам плохой драматургии. Его «дело» с машиной (какой-то серый схематичный перепрогон запчастей) накрылось. Причем накрыло с громким скандалом и претензиями от более крупных «партнеров». Машину, ту самую, «для нас», пришлось срочно продать за бесценок, чтобы отдать часть долга. Но не все. Кредиты остались. Коллекторы, от которых я его «освободила», вернулись. По слухам, он потерял все: машину, съемную квартиру (мою-то он потерял раньше), доверие тех немногих, кто его еще терпел. Съехал к какой-то дальней родственнице в Подмосковье. Ему перевалило за пятьдесят. И его «чистый лист» оказался исписан судебными повестками.
Я закрыла ноутбук. Сидела в той же кухне. Пила чай. Тот же чай. И ждала, что почувствую. Торжество? Злорадство? Нет. Пришло странное, тихое, грустное облегчение. Как будто поставили последнюю точку в очень длинном, очень мучительном предложении. Справедливость? Нет, не такая громкая. Скорее, подтверждение простой, бытовой истины: если твоя жизнь построена на вранье и использовании других, рано или поздно фундамент рухнет. И ты останешься в груде мусора, который сам и наметал.
Я не пожалела его. Но и радоваться не стала. Просто вздохнула. И впервые за долгое время вздохнула полной грудью, без того кома в горле. Гештальт закрылся. Не со звоном, а с тихим щелчком, как защелкивается кошелек, в котором наконец-то остались твои, и только твои, кровные, заработанные честным трудом деньги. И твое спокойствие. И твое будущее. Пусть не такое «интересное», как он обещал. Зато свое.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: что было самым слабым звеном во всей этой ситуации? Моя жажда быть нужной и любимой в пятьдесят? Или его умение играть именно на этой жажде? Или что-то еще?