Мне сорок семь. Это возраст, когда ты уже не делаешь селфи, потому что видишь на экране не свое лицо, а лицо своей матери. Когда разговор с продавцом в магазине техники автоматически переходит на «Вы». Когда твоя собственная молодость кажется историей про другого человека, которую ты где-то читал.
А ещё это возраст, в котором странно начинать всё с нуля. Страшно. Унизительно. Поэтому ты цепляешься за то, что есть, как утопающий за соломинку. Даже если эта соломинка – Сергей.
Мы вместе семь лет. Не семнадцать, не двадцать семь. Семь. Достаточно, чтобы привыкнуть. Недостаточно, чтобы срастись в единый организм. Хотя мне иногда казалось, что срастись-то мы срослись, но я стала просто придатком. Рудиментом. Аппендиксом, который тихо ноет где-то сбоку.
Всё началось обыкновенно. Более чем. Мы познакомились на дне рождения общей знакомой, Кати. Я пришла туда с ощущением, что я – самая старая ваза в комнате. Вдова в сорок, хотя вдовой я была уже пять лет. Миша, мой муж, умер от стремительного и жестокого рака, оставив мне квартиру, машину и тишину. Такую густую, плотную тишину, что в ней можно было утонуть. Я и тонула. Работала бухгалтером в маленькой фирме, приходила домой, включала телевизор для фона и засыпала на диване под его синий свет. Дни сливались.
А на том празднике был Сергей. Он выделялся не крикливо, а какой-то внутренней энергией. Невысокий, крепкий, с очень внимательными серыми глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь. И он подошёл ко мне. Не к двадцатипятилетней подруге Кати, которая хохотала, запрокинув голову, а ко мне. Спросил, не тот ли я бухгалтер, который когда-то вел дела его знакомого. Завязался разговор. Он слушал. По-настоящему слушал, кивая, задавая уточняющие вопросы. А потом сказал: «Ты знаешь, у тебя очень усталые глаза. И очень красивые. Как у человека, который много видел и ни о чем не жалеет».
Это была первая ложь. Или первая полуправда. Я много видела – счета-фактуры, балансы, больничную палату. А не жалела я как раз обо всём. Но как это сладко звучало! Как будто моя жизнь была не пустой, а… насыщенной. Глубокой.
Он был старше меня на четыре года. Разведен, без детей. Занимался чем-то вроде поставок оборудования для ресторанов. Не миллионер, но уверенный в себе человек. У него была своя однокомнатная в центре, которую он с гордостью называл «лофтом», хотя это была просто перепланированная «хрущевка» с кирпичной стеной и дорогой техникой.
Первые два года были… райскими? Нет, не райскими. Нормальными. Человеческими. Он был внимателен, заботлив. Привозил мне кофе в постель по выходным (это прекратилось через год, но тогда казалось мелочью). Помог сделать ремонт в моей квартире, которую я всё откладывала. «Не волнуйся, я всё беру на себя, ты только выбирай цвета», – говорил он. И я выбирала. А он качал головой: «Этот оттенок слишком холодный, ты хочешь, чтобы здесь было как в больнице? Давай вот этот, теплый». И мы брали «вот этот». В моей же квартире.
Он ввел меня в свой круг. Друзья его – такие же уверенные в себе мужчины под пятьдесят, с легкой сединой у висков и привычкой говорить чуть свысока. Их жены и подруги – ухоженные, немножко напряженные женщины, говорившие о детях (уже взрослых), путешествиях и проблемах с помощницами по дому. Я чувствовала себя среди них школьницей, которая надела мамино платье. Мои темы – работа, книга, которую я прочла, – казались им немножко скучными. «О, наша интеллектуалка!» – добродушно хмыкал Сергей, обнимая меня за плечи. И я смеялась, смущенно, чувствуя одновременно и похвалу, и лёгкое унижение.
А потом начались микротрещины. Как узор на чашке, которую уронили, но она пока ещё держится.
Он начал ворчать на мой беспорядок. Не бардак, а именно беспорядок: книга, оставленная на диване, не сразу вымытая чашка, разбросанные на тумбочке кремы. «У тебя руки не из того места растут, что ли? Не могу понять, как можно так жить». Я начинала оправдываться: «Устала с работы». «А кто не устает? – парировал он. – Но нужно держать лицо. И дом в порядке».
Он взялся за мой гардероб. Мои удобные джинсы и свободные свитера вызывали у него вздох. «Ты же женщина, покажи себя. Тебе не двадцать, чтоб ходить в мешках». Он начал покупать мне вещи. Стильные, дорогие, но… не мои. Платья, обтягивающие бедра, туфли на высоких каблуках, в которых я чувствовала себя нелепой цаплей. «Вот, видишь, какая красота! – восхищенно говорил он, когда я натягивала очередное его приобретение. – Совсем другой человек». Мне хотелось спросить: «А кто был предыдущий?» Но я молчала. И носила.
Он мягко, но настойчиво критиковал мою работу. «Сидишь там за копейки, начальник твой – хапуга, а ты растворяешься. У тебя же голова на плечах есть. Могла бы свое дело открыть, консультировать». Когда я робко заикнулась, что не готова к риску и не люблю продавать себя, он отмахнулся: «Боишься. Я так и знал. Тебе проще в своем болоте сидеть».
Самое страшное началось с изоляции. Не явной. Он не запрещал мне видеться с подругами. Он просто… делал это невыносимым. Если я собиралась к Кате, он вздыхал: «Опять к своей подружке-неудачнице? Ну съезди, конечно. Только не начинай потом ныть, что у тебя депрессия после её рассказов про очередного альфонса». После встреч с ней я и правда чувствовала вину. Как будто предавала наш «прогресс».
Мою семью… ну, семьи у меня почти не осталось. Мама далеко, в другом городе, мы звоним раз в неделю. С Сергеем она общалась вежливо, но прохладно. Однажды, после её визита, он сказал: «Ну, ясное дело, откуда у тебя комплекс жертвы. Мамаша постаралась». Я впервые накричала на него: «Не смей так говорить о моей матери!» Он посмотрел на меня с искренним удивлением: «Да я же тебе добра желаю. Хочу, чтобы ты была сильной. А ты вся в её сценариях».
Я извинилась. Потом. Мне стало стыдно за свою вспышку.
Я перестала узнавать себя в зеркале. Там была ухоженная, хорошо одетая женщина с грустными глазами. Я стала тише. Меньше говорила, больше слушала. Боялась сказать что-то не то, высказать «глупое» мнение. Сергей стал чаще принимать решения за нас двоих: куда поехать в отпуск (активный, с трекингом, хотя я мечтала просто о море и книге), какой фильм посмотреть (обязательно «с смыслом», не какую-нибудь «женскую ерунду»), что заказать в ресторане («Ты же на диете, салат тебе, а я стейк возьму»).
А потом был тот вечер. Его друг Андрей, тот самый, с сединой у висков и золотым Rolex, отмечал получение какой-то очередной «крутой» должности. Ресторан, дорогой коньяк, смех. Я сидела, улыбалась, чувствуя, как туфли жмут, а платье слишком сильно обтягивает талию после ужина.
Андрей, уже изрядно навеселе, похлопал Сергея по плечу: «Серёг, а как ты с Лерой-то познакомился? Она у тебя тихая, спокойная, не то что моя истеричка».
Сергей улыбнулся своей обаятельной, немного хищной улыбкой. Выпил коньяк, посмотрел на меня сквозь бокал. И сказал. Смеясь, с легким, снисходительным придыханием:
«Да я её, в общем-то, спас. Подобрал, как котёнка. Бедолага совсем зачахла одна, в депрессии, в запустении. Привел в чувство, в люди вывел».
Всё. Тишина. Не в ресторане – там продолжался гам. Тишина у меня внутри. Полная, абсолютная. Как будто вырвали вилку из розетки, и все мои процессы – дыхание, сердцебиение, мышление – просто остановились.
Я увидела себя его глазами. Впервые. Не как женщину, не как партнёршу, не как человека со своей историей, болью, достоинствами и недостатками. А как котёнка. Мокрого, жалкого, подобранного из жалости. Обязанного. Вечно благодарного за то, что его не выбросили обратно на улицу.
«Ну что ты, – засмеялся Андрей. – Герой, блин, нашёлся».
«Да нет, просто факт констатирую, – откликнулся Сергей, уже обращаясь ко мне. – Правда же, Лер? Мы ведь с тобой прекрасно понимаем, как всё было».
Я посмотрела на него. Видела его знакомое лицо, милые морщинки у глаз, которые обычно вызывали у меня нежность. А сейчас они казались сетью глубоких трещин на маске. Маске, под которой я никогда не пыталась разглядеть настоящее лицо. Или боялась.
Я встала. Очень плавно, как во сне.
– Мне нехорошо. Голова болит. Я поеду домой.
– Что ты? – нахмурился Сергей. – Сейчас самое интересное. Андрей шампанское заказал.
– Я поеду домой, – повторила я тем же ровным, безжизненным тоном.
Он что-то прочитал в моём лице. Его глаза сузились, но он сделал вид, что всё в порядке.
– Ладно, поезжай, если невмоготу. Я скоро. Ключи есть?
Я кивнула. Не помню, как вышла, как села в такси. В голове гудело одно слово: «котёнок, котёнок, котёнок». Это слово перечёркивало всё. Семь лет. Заботу, которую я считала заботой. Советы, которые я считала руководством. Любовь, которую я… которая, видимо, была всего лишь привязанностью хозяина к подобранному животному.
Он приехал через три часа. Я сидела на кухне, в темноте, перед холодной чашкой чая. Он включил свет, поморщился.
– Сидишь, как привидение. Голова прошла?
– Нет.
– Таблетку выпей. Чего страдать-то?
Он подошел к холодильнику, достал пиво. Открыл с характерным пшиком.
– Ты чего там обиделась? – спросил он небрежно, присаживаясь на стул напротив. – Андрей мудак, он всегда косноязычный. А я пошутил.
– Это была шутка? – спросила я тихо.
– Ну конечно! – он махнул рукой. – Ты что, всерьёз? Да мы с тобой оба знаем, что ты самостоятельная женщина. Я просто… ну, понтовался немного перед другом. Мужская бравада. Ты же не маленькая, чтобы такие вещи воспринимать в лоб.
Раньше это сработало бы. Раньше я бы покусывала губу, но согласилась: да, я слишком остро реагирую, слишком серьёзно всё воспринимаю. Нужно иметь чувство юмора.
Но щёлкнул какой-то выключатель. Тот, что был встроен глубоко, на уровне инстинкта. И его уже было не переключить обратно.
– Я не котёнок, Сергей, – сказала я. Голос дрожал, но слова были чёткими.
– Ой, да ладно тебе! – он закатил глаза. – Завела пластинку. Надоело уже. Вечно ты в каких-то обидах копаешься. Без повода.
«Без повода». Вот оно. Ключевая фраза. Все семь лет любая моя обида, боль, несогласие были «без повода». Моя «гиперчувствительность». Моя «неадекватность».
– Мне надоело, – сказала я, и сама испугалась этих слов.
– Что надоело?
– Чувствовать себя котёнком. Чувствовать, что я тебе обязана. Что моя жизнь до тебя была ошибкой, а моя жизнь с тобой – твоя заслуга.
Он отпил пива, поставил бутылку со стуком.
– Вот опять. Драматизируешь. Кто тебе что-то сказал? Я тебя обеспечиваю? Нет. Я тебя бью? Нет. Я тебя люблю, о тебе забочусь. А ты вместо благодарности – истерики. В твоем возрасте, сама подумай.
В моём возрасте. Ещё один удар ниже пояса. В моём возрасте нужно быть благодарной, что кто-то вообще обратил внимание. В моём возрасте уже не до глупостей. В моём возрасте нужно ценить то, что есть.
Я посмотрела на него. И впервые не увидела в нём сильного, уверенного мужчину. Я увидела испуганного мальчишку, который боится потерять контроль. Контроль надо мной. Над своей удобной, предсказуемой, благодарной реальностью.
– Я хочу, чтобы ты ушёл, – сказала я.
Он замер. Потом медленно улыбнулся.
– Уйду. Хорошо. Остынешь – позвонишь. Ты без меня недели не протянешь, сама знаешь.
Он встал, не спеша доел пиво, взял куртку. У выхода обернулся.
– Подумай хорошенько. Обо всём, что я для тебя сделал. И позвони, когда возьмёшь себя в руки.
Дверь закрылась. Тишина. Но это была уже другая тишина. Не та, что после смерти Миши – густая, тяжёлая, безнадёжная. Это была звонкая, колкая тишина. Полная эха его последних слов.
Первую неделю я ждала, что он позвонит. Извинится. Скажет, что погорячился, что любит меня, а не котёнка. Но звонок пришёл только через десять дней. И голос у него был деловой, холодный.
– Ну что, одумалась?
– Я не передумала, Сергей.
Пауза.
– Ну, как знаешь. Когда надоест играть в гордую – знаешь, где я. Но учти, мое терпение не безгранично.
Это был наш последний разговор. Потом были смс. Сначала агрессивные («Ты с ума сошла! Я столько в тебя вложил!»), потом жалобные («Лер, мне без тебя плохо. Давай всё вернём»), потом снова агрессивные («Ты пожалеешь. Останешься одна, как перст»). Я не отвечала. Просто включала режим «в самолёте» и ждала, пока эта волна пройдёт.
А потом началось самое трудное. Отвыкание. Это было похоже на ломку. Не потому что я так сильно тосковала по нему. А потому что его голос поселился у меня в голове. Он комментировал каждое моё действие.
Я наливала себе кофе и слышала: «Опять наливаешь полную чашку? Расплескаешь, как всегда».
Я надевала свои старые удобные джинсы: «Ходить в этих мешках, позорище».
Я звонила Кате, чтобы просто поболтать: «Опять к неудачнице? Найди себе достойных подруг».
Я плакала. Часами. Не от тоски, а от бессилия выгнать этот голос. Я звонила Кате в три ночи и рыдала в трубку: «Я сойду с ума, он живёт у меня в голове!» Она молча слушала, потом приезжала, варила какао и говорила: «Он не в твоей голове. Он просто долго был в твоей жизни. Это как шум в ушах после концерта. Пройдёт».
Прожила я первые полгода на автопилоте. Работа, дом, сериалы. Никакой энергии. Апатия. Я смотрела на свою квартиру, на «теплые» цвета, которые он выбирал, и ненавидела их. Но не было сил даже переклеить обои.
Помог случай. Вернее, пыль. Пыль на луче солнца, который падал на мою тумбочку. Я смотрела на неё и вспоминала, как он кривился: «Опять пыль по углам! Руки не оттуда!» И вдруг меня охватила такая ярость, чистая, животная. Я схватила тряпку и начала стирать эту пыль. Не просто вытирать. Стирать. С таким остервенением, будто стирала его голос, его взгляд, его снисхождение. Потом отодвинула тумбочку. Потом всю мебель в комнате. Протерла каждый сантиметр. Дышала тяжело, со слезами на глазах, но это были слёзы не боли, а какого-то дикого, первобытного освобождения.
На следующий день после работы я пошла не домой, а в строительный магазин. Купила банку краски. Совершенно другого цвета. Холодного серо-голубого, как небо перед дождём. Того, который он когда-то назвал «больничным». И за выходные, вся в краске, с тряпкой в волосах, я перекрасила одну стену. Только одну. Посмотрела на неё. И она мне понравилась. Она была моя.
Это был первый шаг. Потом я вернула на полки свои книги, которые убрала в коробки, потому что «создают бардак». Купила себе новые джинсы, не глядя на ценник и не думая, «идёт ли это женщине моих лет». Завела кошку из приюта. Настоящую, не метафорическую. Пушистый, глупый комок, который спал у меня на животе и не требовал благодарности. Только еды и тепла.
Шло время. Голос в голове стихал. Становился тише, реже. Иногда он ещё просыпался, когда я делала что-то «неправильное»: съедала кусок торта, откладывала важный звонок. Но я научилась отвечать ему вслух: «Заткнись. Это моя жизнь».
Прошло почти два года. Я потихоньку отстраивала себя заново. Не новую, а ту старую, которую похоронила под пластами его оценок и ожиданий. Я снова смеялась громко. Снова читала запоем. С Катей мы ездили на выходные в маленькие городки, бродили по музеям и болтали ни о чём. Я даже начала вести маленький блог про бухгалтерию для фрилансеров. Не для денег, а просто потому, что мне нравилось объяснять сложное простыми словами. И люди писали «спасибо». Без снисхождения. На равных.
А потом я узнала про Сергея.
Случайно. В ленте соцсетей мелькнуло лицо Андрея, того самого друга. Он делился ссылкой на какую-то петицию. «Помогите коллеге!» Я из любопытства кликнула. И обомлела.
Речь шла о Сергее. Кратко: его бизнес рухнул. Полностью. Он вложил все сбережения в какую-то авантюрную схему по поставкам элитного алкоголя, набрал кредитов, взял деньги у друзей в долг. Схема оказалась пирамидой. Организаторы исчезли. Сергей остался с долгами на несколько миллионов. Банки подают в суд. Друзья, включая Андрея, требуют свои деньги назад. Жильё – то самое, гордое «лофт» – уже под арестом.
Под постом было несколько комментариев. Незнакомые люди писали: «Сам виноват, вечно гнался за длинным рублём», «Жадность фраера сгубила», «Кидал других, теперь сам кинут».
Я закрыла вкладку. Руки были ледяные. Я ждала, что почувствую. Триумф? Злорадство? Ведь карма настигла. Именно так, как я когда-то, в самые горькие ночи, мысленно желала: чтобы его погубила его же жадность, самоуверенность, убеждённость в своей исключительности.
Но чувствовала я… пустоту. И огромную, вселенскую грусть. Не по нему. По тем семи годам, которые мы потратили впустую. По той женщине, которой я была, и тому мужчине, которым он притворялся. По иллюзии, которую мы вместе строили и которую он в одиночку разрушил своим простым, циничным замечанием.
Я представила его сейчас. Не уверенного хозяина положения, а загнанного, затравленного человека, который теряет всё, чем так кичился. Квартиру, машину, репутацию «успешного парня». И друзей, которые, я уверена, от него отвернутся, как только поймут, что денег не вернуть. Он останется один. Совсем один. Без своего «котёнка», без своих почитателей, без своего фасада.
Мне не было его жалко. Но не было и радости. Было тихое, печальное облегчение. Как будто последняя страница тяжёлой, неприятной книги была наконец перевёрнута. И я могла поставить её на полку. На самую дальнюю. И забыть.
Я не стала ничего комментировать. Не написала ему. Не позвонила. Это был уже не мой человек. Не моя история. Его падение стало окончательной точкой. Подтверждением, что мир всё же устроен справедливо. Не всегда быстро, не всегда очевидно, но устроен. Тот, кто строит свою жизнь на превосходстве и использовании других, в конце концов остаётся у разбитого корыта. Один.
Я встала, подошла к окну. За окном был обычный осенний вечер. Горели фонари, летели первые снежинки. Моя кошка потянулась у меня на ногах. На столе в холле лежали билеты на концерт симфонического оркестра, купленные мной просто потому, что захотелось. Я сделала глубокий вдох. И выдохнула. Выдохнула его. Окончательно.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой именно момент, по-твоему, нужно было остановиться и сказать «хватит»? В первый раз, когда он раскритиковал мою одежду? Или когда мягко отговорил от встречи с подругой? Или есть какой-то невидимый рубеж, который мы замечаем только задним числом?