Иногда мне кажется, что я до сих пор ощущаю тот запах. Смесь старого паркета, пыли, нагретой батареями, и его одеколона — чего-то дорогого, древесного, с горьковатой ноткой. Запах квартиры на Чистых прудах. Его квартиры. Нет, нашей квартиры, как он поправлял меня в первые месяцы, обнимая сзади, пока я мыла посуду. «Наш дом, Лер», — говорил он, и его губы касались моей шеи. А я верила. Бог ты мой, как же я верила.
Меня зовут Лера. Сейчас мне сорок два. А тогда, когда мы встретились, было тридцать восемь. Не самый романтичный возраст для нового старта, правда? Кажется, к этому времени жизнь уже должна быть упакована в аккуратные коробочки: стабильная работа, проверенный круг друзей, может, дети-подростки, отпуск раз в год в проверенном месте. У меня этого не было. Была одна большая коробка, перетянутая скотчем, — моя дизайн-студия, которая еле дышала после пандемии. Была съемная однушка на окраине, где окна выходили на стену соседнего дома. И было чувство, что я бегу по беличьему колесу, а все лучшее, все то самое «настоящее» — где-то там, за стеклом, и проходит мимо.
Сергея я увидела на деловом ужине. Не нашем, я там была «плюс один» с подругой-архитектором. Он сидел за соседним столиком, один, с ноутбуком и бокалом вина. Высокий, с сединой на висках, в идеально сидящей рубашке с расстегнутым воротником. Не то чтобы классически красивый, но в нем была… монолитность. Спокойная, непоколебимая уверенность. Он ловил мой взгляд, я отводила глаза. Потом, когда подруга ушла в туалет, он подошел и, извинившись, спросил, не я ли та самая Лера Соколова, чьи проекты интерьеров он видел в одном журнале. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, как у того, кто много говорит по телефону или курит сигары. Я покраснела. Мои проекты были в маленьком, нишевом журнальчике. Как он мог их видеть?
Он видел. И помнил. И сказал, что мое чувство пространства и света — это именно то, чего не хватает большинству безликих коробок в Москве. Мы говорили минут двадцать. Он шутил, не умно-снисходительно, а как-то тепло, с хитринкой в глазах. Сказал, что занимается «скучными финансовыми вещами» — консультирует бизнес. Когда подруга вернулась, он вежливо кивнул и удалился, но через пять минут официант принес нам два бокала превосходного совиньона блан с запиской: «Для продолжения дискуссии о свете. С.»
Я не дала ему свой номер тогда. Но подруга, смеясь, сказала: «Лер, это же Сергей Макаров. Его все знают. Он… серьезный мужчина». В ее интонации было что-то, что делало его еще более загадочным. Я нашла его в LinkedIn, он написал первым через день. Начались ужины, долгие прогулки, разговоры до рассвета.
Он был на семь лет старше. Разведен, взрослая дочь жила в Лондоне. Он казался мне таким… завершенным. Зрелым. Он не играл в игры, не строил из себя кого-то. Он слушал. Внимательно, не перебивая, глядя прямо в глаза. Когда я говорила о страхе, что студия не выживет, он не бросался спасать. Он сказал: «Ты справилась с переездом в Москву в двадцать два года без гроша в кармане. Создала дело с нуля. Это — просто еще один вираж. Ты пройдешь его. А я буду рядом, если занесет».
«Если занесет». Не «я тебя вытащу». А «я буду рядом». Это было так важно. Это звучало как партнерство, а не опека.
Переезд к нему случился как-то естественно. Моя однушка затопили соседи сверху. Я в панике собирала промокшие эскизы, плакала от бессилия. Сергей приехал, молча помог все упаковать, отвез к нему. «Побудь тут, пока не найдем новое. Не волнуйся», — сказал он. Новое искать я не стала. Через месяц мои вещи тихо заняли половину шкафа и полку в ванной. Он радовался этому. «Наконец-то здесь пахнет не только моими носками», — шутил он, вдыхая запах моего шампуня.
Он платил за коммуналку. Это было его принципиальной позицией с первого дня. «Это моя квартира, моя ответственность. Кровь, так сказать», — объяснил он, когда я в первый раз протянула деньги за половину ЖКУ. Я поколебалась, но согласилась. Логично же? Он собственник. А я… Я вкладывалась в быт. В нашу жизнь.
Это началось с мелочей. «Лер, у нас кончился кофе. Ты же заезжаешь в супермаркет?» — «Конечно». Я покупала кофе, продукты на неделю, моющие средства, шампуни, туалетную бумагу. Потом пошли ужины. «Давай сегодня не будем готовить, закажем что-нибудь вкусненькое? Я устал», — говорил он. Я заказывала, платила с карты. Он говорил: «Спасибо, солнышко, ты меня прямо выручила. Я потом». «Потом» как-то забывалось. Но я не напоминала. У него были важные сделки, переговоры, стресс. У меня студия начала потихоньку оживать, появились заказы. Я была на подъеме, полна сил. И мне нравилось заботиться. Нравилось чувствовать себя хозяйкой этого красивого, светлого пространства, которое он мне доверил.
Потом пошли подарки. Не мне. Ему. Он как-то обмолвился, что у него сломался старый, дорогой ему дорожный набор для бритья. Я, как дура, потратила ползарплаты на новый, роскошный, в кожаном футляре. Его глаза заблестели. «Ты невероятная. Ты чувствуешь меня на каком-то клеточном уровне». Он целовал меня, и я чувствовала себя королевой, которая осчастливила своего короля.
Затем он начал «забывать» кошелек. Мы шли в кино — билеты покупала я. В ресторане — счет лежал передо мной, а он увлеченно рассказывал анекдот или спорил с официантом о выдержке вина. Я платила. Мне было… неловко напомнить. Как будто я мелочная. Он же обеспечивал крышу над головой! Самую дорогую часть — ипотеку (хотя позже выяснилось, что квартира была давно выплачена) и коммуналку.
Однажды мы поехали на выходные в Петербург. Он сказал: «Я возьму на себя отель, ты — билеты и развлечения, ладно? Так честно». Отель был потрясающий, с видом на Неву. Билеты на «Сапсане» и ужины за те три дня съели почти всю мою прибыль с последнего проекта. В последний вечер, гуляя по набережной, он обнял меня и сказал: «Как же здорово, что мы можем позволить себе такие моменты. Благодаря нашей слаженности». Я прижалась к нему, счастливая, и кивнула. Да, слаженность.
Спустя полгода я впервые почувствовала тревогу. Не панику, а именно фоновую, назойливую тревогу, как комар за стенкой. Я села за бюджет. Я всегда вела учет, но как-то отрывочно. А тут сложила все чеки за два месяца — продукты, бытовая химия, рестораны, такси (он часто просил вызвать машину, если пил), моя одежда (я стала обновлять гардероб, чтобы соответствовать уровню его ресторанов), его «мелкие» подарки (книги, виниловые пластинки, которые он коллекционировал). Цифра ошеломила. Я сопоставила ее с тем, что платил он. Коммуналка, даже за такую квартиру, была в пять, нет, в шесть раз меньше.
У меня в горле встал ком. Не из-за денег. А из-за внезапно нахлынувшей ясности. Я сидела на кухне, в полутьме, с экраном ноутбука, освещающим мое лицо, и слушала, как он храпит в спальне. А на утро… на утро я струсила. Я сказала себе: «Ты неправа. Ты не учитываешь его вклад. Квартиру. Обеспечение безопасности. Его связи, которые он использует для тебя». Он действительно познакомил меня с парой людей, от которых позже были заказы. Это же чего-то стоит? Да?
Конфликт назрел через год. У меня сломалась стиральная машина. Не его навороченная, в которой стиралось все, кроме моих шелковых вещей (их я стирала вручную), а моя маленькая, которую я привезла из старой квартиры и поставила в кладовку для деликатных вещей и своих проектных тканей. Ремонт стоил как половина новой. Я заговорила об этом за ужином.
«Может, купим новую? Недорогую. Моя совсем приказала долго жить».
Он отложил вилку, поморщился. «Опять траты. У нас и так уходит куча денег на всякую ерунду».
«На какую ерунду?» — спросила я, и голос мой прозвучал тоньше, чем хотелось.
«Да вот, эти твои ткани для образцов, постоянные заказы еды, когда ты устала. Ты же сама говоришь, что устаешь. Надо экономить, Лер. Я чувствую, на рынке запахло жареным, надо подтянуть пояса».
Меня будто ударили под дых. Мои ткани? Моя усталость? Я молча доела салат. А на следующий день, собрав всю свою волю в кулак, я сделала то, чего не делала никогда. Я составила таблицу. Все наши общие расходы за последние три месяца. С одной колонкой — его платежи (коммуналка, дважды ужин в ресторане, один раз заправка машины, когда мы ездили за город). С другой — мои. Все. До последнего стакана сока. Я не стала добавлять «стоимость» его квартиры — это было бы низко. Я хотела говорить только о реальных деньгах.
Распечатала и положила перед ним вечером, когда он смотрел новости. Он взял лист, надел очки для чтения (он этого не делал никогда, когда смотрел на меня), пробежал глазами. На его лице не было ничего. Ни злости, ни удивления. Затем он снял очки, аккуратно положил их на стол, вздохнул и посмотрел на меня с таким… с таким искренним, глубоким недоумением.
«Лер. Милая. Зачем ты это все считала?»
«Я просто хочу понять… как мы распределяем расходы. Мне кажется, это несправедливо».
Он покачал головой, как взрослый на капризного ребенка. Подошел, взял мои руки в свои. Они были большие, теплые, сухие.
«Послушай. Я же мужчина. Я отвечаю за самое важное! За крышу над нашей головой. За безопасность. За то, чтобы ты могла спать спокойно. Это — база. Основа. А все это…» — он кивнул в сторону листа, — «это быт. Текучка. Жизнь. Ты же сама говорила, что тебе нравится обустраивать наш быт, делать его уютным. Это твоя зона ответственности и твое… твое творчество. Разве я не прав?»
Он говорил так убедительно, так логично. Его глаза смотрели прямо, без тени смущения. И в тот момент я… я усомнилась в себе. Может, он прав? Может, я действительно превращаю нашу любовь в бухгалтерию? Может, я мелочная? Он же несет главную нагрузку — ответственность. А разве можно измерить ответственность в рублях?
Я опустила глаза. «Просто… просто стало тяжеловато», — пробормотала я.
Он тут же обнял меня. «Я понимаю. У тебя стресс со студией. Знаешь что? Давай в следующем месяце я возьму на себя продукты. Хорошо? Чтобы ты отдохнула от этой рутины».
И он взял. Ровно на месяц. Купил раз в неделю дорогущую рыбу, которую я не умела готовить, килограмм трюфелей (трюфелей, Карл!) и пару бутылок вина. А все остальное — молоко, хлеб, макароны, овощи, туалетную бумагу — как-то незаметно снова легло на меня. И когда через месяц я осторожно намекнула, он искренне удивился: «Но я же взял на себя продукты! Я даже специально заезжал в этот твой фермерский магазин». И он действительно так думал. В его картине мира он выполнил обещание сполна.
После этого разговора что-то во мне надломилось. Не резко, а тихо, как трещина в чашке от перепада температуры. Я стала тише. Наблюдательней. Я ловила себя на том, что подсчитываю в уме стоимость каждого ужина, каждого его «Давай сходим в кино, я хочу развеяться». Он чувствовал мою отстраненность. И начал дарить подарки мне. Дорогие, но… странные. Гигантский букет, который не помещался ни в одну вазу. Сумку известного бренда, но ужасного, на мой взгляд, цвета. Ювелирное украшение в стиле, который он любил, а я — терпеть не могла. Он как будто покупал расположение, но не мое, а свое собственное — чтобы снять с себя чувство дискомфорта от моей тишины. «Ты же не обиделась на ту нашу глупую ссору? — спрашивал он. — Мы же взрослые люди. Мы строим общий дом».
Общий дом. Фраза стала его мантрой. «Все для нашего общего дома». И под этим соусом появился новый виток. Ремонт.
Квартира была в отличном состоянии, но ему вдруг захотелось «освежить». Переложить плитку в санузле, поменять смесители на «умные», установить новую систему климат-контроля. «Это же инвестиция, Лер! В наш общий дом».
Он нашел подрядчика, своего «проверенного человека». Составил смету. Сумма была космическая. Он вздохнул: «Дороговато, конечно. Но мы же справимся? Вместе? Я беру на себя материалы — это основная часть. А ты… может, возьмешь на себя работу дизайнера и часть работ? Твой глаз, твой вкус. Без тебя я пропаду».
Меня поймали на крючок. Мой глаз. Мой вкус. Он доверяет мне самое важное — лицо нашего «общего дома». А я… я снова вошла в роль. Я выбирала плитку, ездила на склады, чертила схемы, согласовывала цвета. И, конечно, платила подрядчику «за дополнительные работы», которые возникали каждый день. «Лера, тут без вас не решить, нужна такая-то деталь, ее нет в смете Сергея». Я платила, чтобы не было задержек. Чтобы не подвести. Чтобы наш общий дом был идеальным.
Однажды, в разгар ремонта, когда квартира была в пыли и пахло краской, я сильно простыла. Температура, горло. Я валялась в постели в единственной чистой комнате. Он заходил ко мне, приносил чай (который я сама заварила и поставила в термосе утром, предвидя это). Сел на край кровати, потрогал лоб.
«Держись, солнышко. Мне, к сожалению, надо ехать, важная встреча. Кстати, подрядчик будет за деньгами за ту самую плитку для фартука на кухне. Ты передашь, если я не вернусь? Я потом верну».
Я кивнула, уткнувшись в подушку. Он ушел. Через два часа пришел прораб. Я, кашляя, в халате, полезла за конвертом, который Сергей оставил… на тумбочке не было. Я обыскала всю комнату. Позвонила Сергею. Он не отвечал. Прораб смотрел на меня с растущим подозрением. В конце концов, чтобы не позориться, я перевела ему деньги со своей карты. Последние, отложенные на налоги.
Сергей перезвонил вечером. «О, черт! Я забыл! Забежал домой перед встречей, взял этот конверт, чтобы доплатить за парковку, и вынул оттуда деньги. Совсем вылетело из головы. Извини, родная. Как ты? Выздоравливаешь?»
Я сидела на кровати, глядя в стену. В ушах шумело. Не от температуры. «Сергей… это были мои последние деньги. На налоги».
В трубке наступила тишина. Потом он засмеялся. Не зло, а как бы с сожалением. «Ну вот, опять ты драматизируешь. Какие последние? У тебя же есть оборотка в студии. Да и я же рядом. Разберемся. Не делай из мухи слона. Отдыхай, поправляйся. Завтра все обсудим».
Обсудили. Он пришел с коробкой моих любимых пирожных и… распечаткой своего видения «финансовой гармонии в паре». По его схеме выходило, что мы оба вкладываемся «по возможностям», а так как его вклад — «базовый, фундаментальный» (квартира), то мои текущие расходы — это «естественное уравновешивание». Слово «естественное» было подчеркнуто.
Я смотрела на него, на его уверенное, спокойное лицо, и впервые не увидела там того мужчину, который покорил меня в ресторане. Я увидела бухгалтера. Холодного, расчетливого бухгалтера, который составил выгодный себе баланс и искренне считал его справедливым. Любовь, забота, общий дом — это были просто статьи расходов в его отчетности. А я… я была активом, который приносил дивиденды в виде уюта, быта, дизайна и денег, но числился в графе «текущие издержки».
«Ты меня вообще слышишь?» — спросила я тихо. Голос не дрожал. Он был плоский, как столешница из той самой дорогой плитки.
«Конечно, слышу. Ты устала, ты нездорова. Все это решаемо».
«Я не про деньги, Сергей. Я про то, что я здесь одна. В этой „гармонии“. Я одна».
Он откинулся на спинку стула, развел руками. И вот тогда он это сказал. Фразу, которая стала кульминацией всего этого абсурдного спектакля. Он сказал ее не со зла, не со злорадством. Он сказал это с легкой, почти педагогической усталостью человека, который объясняет очевидные вещи упрямому ребенку.
«Лера. Ну будь же логична. Если бы я был таким алчным, как ты сейчас меня выставляешь, разве я стал бы жить с женщиной, которая зарабатывает в три раза меньше меня? Мне это просто невыгодно. Задумайся об этом».
Тишина в комнате стала густой, физической. Я слышала, как тикают часы на кухне, доносившиеся через приоткрытую дверь. Слышала, как скрипит под ним стул. Видела пылинки, танцующие в луче закатного солнца, который падал прямо на его лоб. На этом умном, красивом лбу успешного мужчины.
И я все поняла. Все до последней капли. В его мире я была не партнером. Я была… статьей экономии. Женщина, которая в три раза меньше зарабатывает, — это удобно. Она благодарна за уровень жизни, который ты ей предоставляешь «просто так», за крышу над головой. Она будет стараться, выкладываться, компенсировать свой «меньший» вклад заботой, бытом, деньгами на мелочи, которые в сумме превращаются в очень даже не мелочи. Она не будет претендовать на равенство, потому что ей с детства внушили, что «мужчина — добытчик». И она, дура, будет считать себя современной и независимой, пока не посчитает.
У меня не было истерики. Не было слез. Был ледяной, кристально ясный покой. Я встала, собрала со стола свои бумаги, его «схему гармонии».
«Ты прав, — сказала я. — Это абсолютно невыгодно. Для меня. Я съезжаю».
Он не поверил. Думал, это шантаж, манипуляция. Пытался говорить, спорить, потом злился. «После всего, что я для тебя сделал! Крыша, связи! Ты так и останешься нищей художницей в своем углу!» Потом просил прощения. Писал сообщения. Присылал цветы в студию. Звонил ночами, голосом того, первого Сергея: «Лер, мы же все можем исправить. Давай начнем с чистого листа».
Но лист был уже исписан. Его почерком. Цифрами. И той одной, последней фразой.
Выносила я свои вещи под аккомпанемент его молчаливого, презрительного недоумения. Он стоял в дверях гостиной, смотрел, как я упаковываю в коробку свои книги, ткани, кружку, которую любила. «Ты совершаешь огромную ошибку», — сказал он напоследок. Его последние слова в нашем общем доме.
Отвыкание было мучительным. Не линейным, а каким-то клочковатым, как плохо состроенная ткань. Первый месяц — эйфория от собственного решения и дикие приступы паники по ночам. Я звонила подруге, той самой, с того ужина, и плакала в трубку: «А вдруг он прав? Вдруг я сама все испортила?» Она молча слушала, а потом говорила: «Лер, сколько ты потратила на его трюфели?» И я, всхлипывая, начинала считать, и смех сквозь слезы пробивался наружу.
Потом пришла апатия. Лежала на полу в своей новой, снятой в ипотечную кабасту однушке (да, пришлось влезть в долги, чтобы вырваться), смотрела в потолок. Чувствовала себя выпотрошенной, обманутой и, главное, — глупой. До безобразия глупой. Мне было сорок, черт возьми! Как я могла купиться на эту дешевую сказку про «мужчину-добытчика»?
Я похудела. Перестала чувствовать вкус еды. Брала заказы через силу, автоматически. Потом начались злость. Ярость. Не на него, а на себя. Я рвала старые эскизы, кричала в подушку, писала длинные, ядовитые письма, которые никогда не отправляла. Потом снова накатывала тоска. Цикл повторялся.
Помогали друзья. По-настоящему. Не словами, а делами. Одна знакомая привозила суп и просто сидела рядом, пока я ела. Друзья-дизайнеры подкидывали мелкие, но денежные заказы «на подхват». Мой терапевт (да, я нашла в себе силы пойти) помогал разматывать клубок моих установок: о страхе одиночества, о потребности в одобрении, о том, что «любить — значит отдавать, даже если тебя это разрушает».
Выздоровление началось с малого. С того, что я впервые за месяц с удовольствием выпила чашку кочка. С того, что увидела красивый закат и сфотографировала его не для того, чтобы кому-то отправить, а для себя. С того, что купила себе просто так, на первую прибыль от нового проекта, духи. Те, что нравятся мне. Не древесные и горькие. А легкие, цветочные.
Прошло почти два года. Я по-прежнему в своей однушке. Плаваю в ипотеке, но это МОЯ ипотека. МОИ стены. И я их медленно, не спеша, делаю такими, как хочу я. Без оглядки на чей-то «вкус» или «инвестицию в общий дом».
А вчера… вчера я увидела его. Вернее, не его, а новость. Листала ленту в профессиональном чате, и там было интервью с одним крупным застройщиком. И в этом интервью, в контексте неудачного, провального жилого комплекса «Престиж», мельком упоминался консультант по финансовым моделям проекта — Сергей Макаров. Говорилось, что его расчеты оказались «излишне оптимистичными», не учли ряда рыночных рисков, что привело к огромным убыткам для инвесторов и судебным искам к консалтинговой компании. Компании, совладельцем которой был Сергей.
Я прочла это три раза. Затем закрыла ноутбук. Села на свой старый диван, купленный на «Авито», обняла колени.
Я ждала, что почувствую. Злорадство? Торжество справедливости? Жалость?
Не пришло ничего такого. Пришло тихое, печальное, окончательное понимание. Его мир — мир выверенных балансов, где каждый человек был активом или пассивом, — дал трещину. Его «логика» и «расчет», которыми он так виртуозно оперировал, подвела его на самом важном поле. Жадность, желание выдать желаемое за действительное, слепая вера в собственную непогрешимость — все те черты, что он так аккуратно применял в личной жизни, сработали и в бизнесе. Просто в большем масштабе.
Карма? Не знаю. Просто закономерность.
Я не стала искать дополнительной информации. Не стала звонить общим знакомым. Мне это больше не нужно. Эта история, наконец, поставила точку. Не громкую, не эффектную. А маленькую, аккуратную, как запись в закрытой бухгалтерской книге: «Счет оплачен. Баланс сведен».
Я встала, подошла к окну. На улице шел дождь. Непогожий, осенний московский дождь. Но в моей маленькой квартире было сухо, тепло и пахло моим, цветочным чаем. И это было достаточно. Более чем достаточно.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты? В какой момент моя «забота» и готовность вкладываться превратились из проявления любви в систему, которой стало так удобно пользоваться? Где была та невидимая грань?