Был зимний день. Уже давно стемнело.
И, кажется, весь мир за той стеной
Прозрачнее окна, чтоб сердце млело,
И кружевом на всём узор густой.
В той тишине, что с болью давит уши,
Под ветра вой, протяжный и глухой,
Готовилось другое чудо — глуше,
С прогорклой терпкостью, такой простой.
Из тёмной банки, с хлебным перегаром,
Сквозь змеевик - бежавшая лоза —
Не песня шла, молитвой — парой ярой
В стакан текла чистейшая слеза.
Не теплота. Не дружба. Не отрада.
А просто— крепкий, жёсткий самогон.
Чтоб тяжесть дня, безмолвная громада,
Легчала, превращаясь, в пьяный стон.
Оставшись в горле и взглянув на иней,
На этот лёгкий, шёлковый шатёр,
Вдруг осознать: там — красота, а в жилах —
Единственно возможный разговор,
Чтоб дальше быть от бешеной метели,
От всех сердец, что ныне изо льда.
Чтоб дружно подхватили и запели,
Чтоб не давила больше тишина,
Чтоб повелось законом испокон:
На счастье в сёлах лился самогон!