Тайга зимой не прощает ошибок. Но ещё меньше она прощает страх. Я знал это правило, я вырос в лесу, но когда за спиной хрустнул промороженный валежник, я побежал.
Бежать в охотничьих лыжах по глубокому снегу — то еще удовольствие. Но когда за тобой идет шатун — медведь, не легший в спячку из-за голода или болезни, — ты побежишь и по воде.
Я возвращался с проверки путика. Снегоход «Буран» я оставил у старой просеки, километрах в двух, чтобы не пугать зверя шумом, и пошел на лыжах. Это была ошибка.
Запах настиг меня первым. Тяжелый, сладковато-гнилостный дух грязной шкуры, старой крови и безнадежности.
Шатун.
Он гнал меня к старому, заброшенному лесничеству. Я слышал его дыхание — сиплое, с влажным присвистом, будто рваные кузнечные мехи качают воздух. Он не рычал. Он просто шел следом, ломая кусты, неотвратимый, как лавина.
Впереди, в синих сумерках, показался черный силуэт избы. Лесничество пустовало лет пять, с тех пор как старого егеря Кузьмича нашли в лесу... точнее, нашли то, что от него осталось.
Я перемахнул через поваленное прясло забора, зацепившись лыжей. Крепление хрустнуло, лыжа отлетела в сугроб.
Я упал, барахтаясь в рыхлом снегу.
Сзади, у кромки леса, с треском лопнула молодая сосна. Он вышел на свет.
Огромный. Тощий, с ввалившимися боками, но от этого еще более жуткий. Шкура висела клочьями, обнажая серую кожу. Глаза горели мутным, безумным желтым огнем.
Он увидел меня.
Я рванул к двери избы.
На двери висел амбарный замок. Ржавый, огромный. Я дернул ручку — бесполезно. Сбивать его времени нет — медведь будет здесь через пять секунд. Выбивать плечом дубовую дверь пятистенка — сломать ключицу.
Медведь снес остатки забора и ввалился во двор. Он двигался пугающе быстро для такого истощенного тела.
Я огляделся в панике. Сарай развален. На крышу не залезть — скат обледенел.
И тут я увидел будку.
Она стояла в углу двора, черная, монументальная, сколоченная из толстых лиственничных плах. Кузьмич всегда держал алабаев — волкодавов размером с теленка. Будка была под стать — настоящая крепость с покатой крышей и лазом, в который мог бы протиснуться человек.
Это был единственный шанс. Медведь туда целиком не пролезет, только голова. А голову можно бить ножом. Забиться вглубь, упереться ногами...
Я бросился к будке. Упал на колени в снег и рыбкой нырнул в черный квадрат лаза.
Внутри было темно, сухо и неожиданно... тепло.
Пахло прелой соломой и псиной. Густой, концентрированный, застоявшийся запах мокрой шерсти и чего-то еще — земляного, сырого.
Я развернулся, чтобы встретить врага лицом, выхватил охотничий нож.
И тут я понял, что в будке я не один.
Сзади, из темной глубины конуры, раздалось низкое, вибрирующее рычание. Оно шло не из глотки, а будто из-под пола, резонируя в моих собственных ребрах.
Что-то огромное, тяжелое и горячее зашевелилось за моей спиной, прижимая меня к выходу.
Я замер. Собака? Дикая собака нашла приют?
— Фу! — шепнул я, не оборачиваясь, боясь спровоцировать. — Свои! Тихо! Там медведь!
Я попытался вжаться в стенку, чтобы дать псу место.
Но места не было.
Тяжелая лапа легла мне на плечо. Когти на ней впились в пуховик. Они были длинные, узкие и твердые, как железо.
— Тесно... — пророкотал голос прямо мне в ухо.
У меня сердце пропустило удар. Собаки не говорят.
Это не была человеческая речь. Это была жуткая имитация. Словно кто-то, у кого голосовые связки устроены для лая и воя, пытался ломать их под человеческие слова. Звук был скрежещущий, с присвистом.
— Места... только... на одного.
Меня обдало смрадом сырого мяса, которое пролежало в земле неделю.
— Пошел... вон...
Резкий, чудовищной силы толчок в спину.
Меня вышибло из будки, как пробку из бутылки шампанского. Я пролетел пару метров по снегу, перекувырнулся и распластался прямо посреди двора.
Нож вылетел из руки и исчез в сугробе.
Я поднял голову.
Передо мной, в трех шагах, стоял шатун.
Он затормозил, увидев, как меня вышвырнули. Медведь встал на дыбы. Гора гниющих мышц нависла надо мной. Из пасти капала густая пена. Он заревел, предвкушая легкую, теплую добычу. Я был на земле, безоружный, загнанный в угол между монстром и запертым домом.
Это конец. Я зажмурился.
Но удара не последовало.
Вместо этого раздался звук, от которого у меня кровь застыла в жилах даже сильнее, чем от рева медведя.
Звук резко натягиваемой, тяжелой цепи.
ДЗЫНЬ-КЛАЦ!
Я открыл глаза.
Из будки, в которую я так опрометчиво залез, выходило Оно.
Сначала показались лапы. Черные, жилистые, покрытые жесткой шерстью, но с пальцами, которые гнулись слишком... по-человечьи. Потом холка.
Это был Пёс. Или то, что притворялось псом. Огромное, размером с медведя существо. Его морда была короткой, сплюснутой, напоминающей лицо сморщенного старика, заросшее шерстью.
Глаза были белесыми, без зрачков. Они светились в темноте собственным, фосфорическим светом.
На шее существа висела толстая, ржавая цепь, уходящая вглубь будки.
Медведь замолчал. Он опустился на четыре лапы. Шерсть на его холке встала дыбом, но уже не от ярости.
Звери чувствуют то, что не понимаем мы. Медведь понял: он зашел на территорию чего-то более древнего и злого, чем он сам.
Шатун попятился. Царь тайги вдруг начал скулить и пятиться к сломанному забору.
Существо у будки сделало шаг вперед. Цепь натянулась струной, звеня на морозе.
Оно открыло пасть.
Зубы росли в три ряда, как у акулы. И они были черными.
— Моё... — пролаяло существо. Голос был похож на камнепад. — Мой... двор.
Это «Моё» относилось не ко мне. Оно относилось к земле.
Я был для него мусором, который оно выкинуло из своего дома. А Медведь был Захватчиком.
Черный пес прыгнул.
Ржавая цепь дернулась, но не остановила его — она, казалось, удлинилась сама собой.
Прыжок был молниеносным. Существо вцепилось медведю в загривок.
Шатун, весивший триста килограммов, был сбит с ног, как тряпичная кукла.
Началась бойня. Снег взлетел вихрем, скрывая клубок тел. Рык, визг, хруст ломаемых костей и звон цепи.
Я не стал смотреть, кто победит.
В иерархии этого двора я был никем. И пока два монстра жрали друг друга, у меня был шанс исчезнуть.
Я пополз.
На четвереньках, глотая снег, к дыре в заборе.
За спиной стоял жуткий влажный хруст и чавканье. Медведь больше не ревел. Он булькал.
Я выбрался за ограду. Встал, проваливаясь по пояс, и, помогая себе руками, побрел к просеке.
Я нашел свою снегоходную колею через двадцать минут. Снегоход стоял там, где я его бросил.
Завелся он с пол-оборота. Я гнал к жилью, не оборачиваясь, выжимая из машины всё, что можно.
Утром я напился.
А через неделю я встретил в райцентре старого охотника, дядю Пашу, который знал бывшего хозяина того дома.
Я спросил, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— А что за собака у Кузьмича была? Перед тем как он... пропал.
Дядя Паша прищурился:
— Собака? Не было у него собаки. Помер его Полкан за год до этого. Кузьмич тогда головой поехал. Стал в пустую будку еду носить. Мясо сырое, кости. Говорил: «Пришел ко мне Хозяин, цепь сам надел, дом сторожит, только жрать просит много». Мы думали — белая горячка. А потом Кузьмич пропал. Только цепь у будки нашли... и следы.
— Какие следы?
— А словно человек на четвереньках ходил. Только пальцы длинные очень.
Я больше не хожу в ту сторону тайги.
Но иногда, по ночам, мне снится тот запах в будке. И я думаю: ведь цепь имеет свойство ржаветь. И однажды она порвется.
Но пока она держит, я знаю одно правило: никогда не занимай чужое место. Особенно если там говорят: «Места только на одного».
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #тайга #мистика #медведь