Приехала бабушкина сестра, как и обещала, ровно через три месяца, в те самые дни, когда граница между мирами становится тоньше. И привезла с собой Зеркало. Не простое. Его ещё тот самый прадед-кузнец делал, и не зря говорили в старину, что кузнецы — первые колдуны. Знали они силу и металла, и слова.
Зеркало было особенное. Не гладкое, а будто из тёмной, полированной воды. Смотреться в него было будто заглядывать в глубину колодца — и видеть там не своё отражение, а что-то иное, вечное. По краям шли надписи на языке, давно забытом, что знал только тот кузнец. Он выковал его для защиты рода. Но мало было иметь такой оберег — нужно было знать, когда его применять и какие слова прошептать.
А мама моя всё не поднималась. Лежала, как тень, без сил. Они с бабушкой повесили зеркало в её комнате напротив кровати. Три ночи поили её отваром из сон-травы, чтобы спала крепко, не просыпаясь. А сами сторожили. Бабушка потом рассказывала, тихо, почти шёпотом:
— Три ночи дом ходуном ходил. Точно кто-то невидимый метался в сенях — то топот тяжёлый, то скрежет, то завывание, будто ветер в печной трубе, да не ветр. А на четвёртое утро — тишина. Глубокая, как после грозы. Я вошла, а в зеркале… не мама отражалась. Там было что-то чёрное, спутанное, будто клубок злых ниток. Сестра моя тут же чёрной же холстиной стекло закрыла, сняла со стены и унесла. «Поймало, — сказала. — Поймало того, черта ,что к ней привязали. Теперь отпустит».
— Бабушка, — спрашивала я, затаив дыхание, — а зеркало куда потом делось?
Она качала головой, и в глазах её мелькала тень древней тайны:
— Не знаю, Алёнка. Такие вещи в роду или старшему, или, наоборот, самому младшему передаются. Сестра моей бабушки старшей была… Наверное, у её внуков где-то теперь. Хранится.
-И правда, после этого мама на поправку пошла. Словно корни снова в землю пустила. Родила первых трёх крепких сыновей — один к одному, богатыри. А когда четвертым, мной, беременная была, случилось непредвиденное. Стоял страшный зной, первое августа. И захотелось ей вдруг яблочка. Не смогла удержаться, лестницу к старой яблоне приставила. Полезла, да на самой верхней ступеньке голова закружилась… Упала. Так неудачно, что роды тут же и начались.
Бабушка, услышав крик, прибежала в огород. А мама на земле лежит, не двигается. Сердце у бабушки в пятки ушло — думала, позвонок та сломала. Соседи на крик сбежались, за повитухой кинулись. В общем мама на грядках рожать стала , ее даже на тулуп принесённый из дома переложить не смогли . Приняла повитуха роды , да только с мамой так плохо было , что она на младенца даже не взглянула , бросила его в тулуп который рядом валялся ,а сама с женщинами маму откачивать бросилась.
Когда маму более-менее в чувство привели, про ребёнка вспомнили. Смотрят: на страшной жаре тулуп накрыл младенца полностью. Ну, думали, если и живой родился, так давно задохся. Откинули полы — а я там лежу тихонько, глазами хлопаю, живая. Бабушка потом всегда со смешком говорила: «Иные в рубашке рождаются, а ты, у нас сразу в тулупе родилась!».
Помня наказ сестры про опасность для девочки, бабушка не стала медлить. Как только маму в дом внесли, она приложила меня к её груди — пусть сила материнская перейдёт. А потом запеленала, села с дедом в телегу — и сразу в церковь. Крестили меня в тот же день, имя по святцам дали — Анфиса.
И ещё неделю после этого бабушка не отпускала меня от себя. Лежала на печи со мной в за пазухе, под рубахой, согревая своим теплом и тихим, непрерывным шёпотом молитвы. С печи слезала только чтобы маме меня на кормление отдать. Днём и ночью молилась, вымаливала меня у моей судьбы право на жизнь .
Детство моё было хорошим, хоть и трудным. А когда подросла, в судьбу снова вошла тётя Шура — та самая Шурочка из детства мамы. Родители её в лихолетье сгинули, а она перебралась из Астрахани в Трусово, в старый деревянный дом на несколько семей. Узнав про меня, она маме и сказала: «Отдай Анфису мне. Пусть учится. В городе возможностей больше. Кем она у тебя в совхозе-то будет? Дояркой?».
Мама, мечтавшая для единственной дочки иной доли, согласилась. Так я и стала жить у тёти Шуры. Золотая была женщина. Они с мамой, бывало, в войну последнюю краюху хлеба на всех детей делили — не считая, что у одной один ребёнок, а у другой — трое еще остались , которых по малолетству не призвали на войну . Она мне как вторая мама была, и на путь вывела. Война лишь институт мне не дала закончить — последний курс так и остался несбыточным.
Но и без того в селе меня все с молоду уважительно звали: Анфиса Андреевна. Книжки людям разъясняла, законы, с налогами помогала. Родители мной очень гордились.
Бабушка умолкала, и её рука ложилась на тёплый корпус «Зингера» — мягко, почти нежно, будто гладила по голове , свою маму.
— А мама, когда отца не стало, — выдохнула она, и голос её стал прозрачным, как осенний воздух, — всегда повторяла одну фразу: «Он был единственной настоящей любовью в моей жизни. И я только потом поняла, какое это счастье — быть любимой».
Стук машинки затих окончательно. В комнате повисла тишина — не пустая, а наполненная. Отголосками тех голосов, шорохом ситца, запахом тёплого металла и немой, непреходящей благодарностью. Благодарностью за каждую бабушкину историю про выстраданную жизнь, за каждое спасение, за любовь, которая оказалась сильнее любого зеркального заклятья. И главное — за эту нить, протянутую сквозь время, которой я теперь могу коснуться, просто прислушавшись к эху в тишине.