Мне шестьдесят лет. Пишу это и сам не верю, что эти цифры относятся ко мне. В паспорте – да, шестой десяток, а внутри... внутри иногда все тот же двадцатилетний, наивный и вечно ждущий какого-то чуда дурак. Ну, или был им. До прошлого года.
Все началось с путевки. Дочка с зятем, золотые мои дети, буквально впихнули мне ее в руки. «Пап, ты заслужил, отдохни, море, солнце. Ты после мамы так и не выбрался, уже три года». Маша, моя дочь, говорила это с такой болью в глазах, что я не смог отказаться. Она боялась, что я тихо угасну в своей однушке, среди фотографий жены и старенького кота Мурзика, который умер как раз полгода назад. Одиночество после его ухода стало... гулким. Вот точно это слово. В квартире появилось эхо, хотя она маленькая.
Курорт был средненький, наш, российский юг. Море теплое, но уже сентябрь, народу мало. Я чувствовал себя неловко, белой вороной среди редких молодых пар и таких же, как я, «одиночек пенсионного возраста». Больше всего времени проводил на балконе номера с книжкой, курил, смотрел на воду. И думал: вот, отдохнул, и хватит. До конца.
А потом увидел ее. В столовой. Она сидела одна за столиком у окна, пила кофе и что-то быстро-быстро писала в блокнот. Небольшая, очень живая. Седые волосы коротко стрижены, отличная стрижка, не наши пенсионерские «под горшок». Яркая шелковая косынка на шее, не как у бабулек, а как у француженок из старых фильмов. И глаза... Очень внимательные, светлые. Она подняла их, поймала мой взгляд, и я, смутившись, как мальчишка, тут же уткнулся в тарелку с надоевшей гречкой.
Вечером мы столкнулись в дверном проеме на набережной. Я шел на свой привычный променад, она выходила из какого-то кафе.
– Ой, простите! – сказала она, отскакивая. И вдруг улыбнулась. – А мы вас утром видели. Вы так сосредоточенно на море с балкона смотрели, философский такой вид.
Я растерялся.
– Да? Я и не заметил...
– Я – Лидия. Лида, – протянула она руку. Рука была маленькая, теплая, с четкими косточками.
– Андрей, – выдавил я.
Так началось. Она оказалась потрясающей собеседницей. Не в том смысле, что говорила красиво, а в том, что умела слушать. Слушать по-настоящему, кивая, задавая вопросы не для галочки, а потому что ей действительно было интересно. Узнала, что я инженер-строитель, на пенсии, что любил свою работу, что потерял жену. Рассказала про себя: экономист, тоже на пенсии, но подрабатывает консультантом в небольшой фирме, «чтобы мозги не закисли». Живет одна в соседнем областном центре. Дети – сын – в другом городе, «забегает раз в полгода, как метеор». Говорила легко, с самоиронией.
Мы гуляли по набережной, пили кофе в той самой кафешке, смеялись над какими-то глупостями. Она знала кучу анекдотов, помнила старые песни, могла болтать о политике, а через минуту – о преимуществах ручного помола для кофе. Я... я оживал. Как засохшее растение после долгого дождя. Внутри что-то щелкало, расправлялось. Я ловил себя на том, что ворчу себе под нос не как обычно, а напеваю. Что смотрю в зеркало и поправляю воротник. В шестьдесят, Карл!
Была в ней какая-то невероятная жизненная сила, энергия, которой хватало на двоих. Она брала меня под руку, ее косынка пахла чем-то свежим, горьковатым – не духами, а скорее дорогим мылом или травами. Я вдыхал этот запах и чувствовал головокружение. Не от старости. От счастья.
Последние три дня путевки мы были неразлучны. Были поцелуи. Нежные, осторожные. Она говорила: «Андрюша, какой же ты хороший. Настоящий. Таких сейчас нет». И я верил. Верил каждому слову. В моей жизни после долгого перерыва снова появилось солнце. И звали его Лида.
Обменялись телефонами. Первые две недели после курорта – ежедневные звонки, часовые разговоры. Она звонила сама, всегда в удобное время, не слишком рано и не поздно. Спрашивала, как дела, что ел, как настроение. Посылала смешные картинки в мессенджере. Я летал. Дочка, увидев меня, осторожно спросила: «Пап, у тебя что, новый котик?» Я отмахнулся, но, наверное, улыбался как дурак.
А потом, спустя почти месяц, в один из вечерних звонков, у нее в голосе появилась тревожная нотка.
– Андрюш, тут такое дело... – вздохнула она. – Срывается командировка, нежданно-негаданно. На неделю, в Питер. А у меня... ну, проблема.
Я насторожился.
– Что случилось?
– Да Кнопка моя... Кошка. Ее на передержку не отдашь, она дикая, только ко мне. Соседка обещала приходить, да заболела. Знаю, что это дико просить, но... Может, приедешь? Побудь в моей квартире, за кошечкой присмотришь? Заодно и отдохнешь, у меня дом тихий, на окраине. Я тебе все покажу, ключи оставлю. И... я буду спокойна. Зная, что ты там.
Сердце екнуло. От просьбы и от этого «буду спокойна». Мне было нужно, чтобы она была спокойна из-за меня. Чтобы я был полезен.
– Лид, конечно, – сказал я не раздумывая. – Только я ж с кошками... Мурзик был, но он особенный был.
– Кнопка – золото! – засмеялась она в трубку. – Она тебя полюбит. Ты же мужчина с доброй душой, животные это чувствуют. Спасибо, родной! Ты меня прямо выручаешь!
Я ощущал себя героем. Рыцарем, которого зовут на помощь. Внутри пело. Дочь, узнав, нахмурилась.
– Пап, ты ее в живую-то сколько видел? Неделю? Ты уверен? Может, не надо ехать в чужой город, в чужую квартиру?
– Маш, не драматизируй, – отрезал я. – Человеку помощь нужна. Простая просьба. Какие могут быть проблемы?
Билеты купил сам. Она прислала точный адрес и код от подъезда. «Встретить не смогу, самолет рано утром, но все тебе оставлю». Я ехал в приподнятом настроении. Купил даже дорогих конфет – думал, соседке какой оставить, которая болеет. И вина бутылку хорошего, для себя. Предвкушал тихую неделю в ее пространстве, среди ее вещей, ее запаха. Мечтал полистать ее книги, maybe приготовить что-нибудь к ее возвращению.
Квартира была на первом этаже старой кирпичной пятиэтажки. Двор тихий, запущенный. Я ввел код, нашел дверь. Под ковриком, как и обещала, лежал ключ. Впустил себя внутрь.
Первое, что ударило, – запах. Тяжелый, плотный, сладковато-затхлый запах старости, лекарств и... животных. Не одного кота. Сильный, въевшийся запах собачьей шерсти и чего-то еще. Я моргнул, пытаясь привыкнуть к полумраку. В прихожей был хаос: куча обуви, в том числе мужской, старой, пальто на вешалке висело какое-то грубое, рабочее. Из глубины квартиры донеслось низкое, хриплое покашливание.
«Кошка?» – мелькнула у меня нелепая мысль.
Я прошел в зал, который был совмещен с кухней. Беспорядок был апокалиптический. Горы немытой посуды в раковине. На полу – миски, три штуки, с какими-то объедками. По стенам – следы от лап. И тишину внезапно разорвал громкий, недовольный лай. Из соседней комнаты выскочили две собаки. Не маленькие декоративные, а здоровенные дворняги, рыже-черные, с умными, оценивающими глазами. Они не кинулись, но встали в стойку, губы начали подрагивать, обнажая желтые клыки.
У меня похолодело внутри.
– Тихо! – крикнул я не своим голосом, больше от страха, чем от уверенности.
Из той же комнаты, спальни видимо, появилась она. Кнопка. Огромная, лохматая кошка серого цвета. Она села в дверном проеме, как страж, и уставилась на меня холодными зелеными глазами. Никакой «золото», никакой «полюбит».
И тут раздался хриплый, влажный голос:
– Лидка! Ты? Принеси воды!
Я обернулся. В небольшой комнатке, превращенной в подсобку, на раскладушке лежал старик. Очень старый, изможденный. Рядом – тумбочка, заваленная пузырьками, банками, грелкой. Воздух здесь был еще гуще. Он приподнял голову и, увидев меня, помутневшими глазами уставился с немым вопросом.
– Лидия уехала, – сказал я, и голос мой прозвучал странно глухо. – Я... я приехал за кошкой присмотреть.
Старик что-то пробормотал, плюхнулся на подушку и снова закашлял.
Я стоял посреди этого ада, и у меня медленно, с леденящим скрежетом, поворачивались шестеренки в голове. Кошка. Одна кошка. Присмотреть. Тихий дом.
Я достал телефон дрожащими руками. Набрал Лиду. Трубку взяли не сразу.
– Андрюша! – ее голос звучал бодро, на фоне слышался гул аэропорта. – Доехал? Все нашел?
– Лида, – начал я, и слова прилипали к горлу. – Тут... Тут собаки. Две. И... мужчина, пожилой, он, кажется, болен.
Короткая пауза.
– Ах, да, – сказала она, и в ее голосе не было ни капли смущения. – Ну, Фрося и Бим, они же безобидные, души в тебе не чают! А папа... Ну да, он с проживает у меня временно, из больницы выписали, за ним тоже присмотреть нужно, он сам не может. Я ж тебе говорила – проблема. Ты же мужчина надежный, справишься. Папе таблетки дать по расписанию, на столе список, и суп ему разогреть, в холодильнике. Собакам утром и вечером гулять, во дворе, они там сами все делают. Ключ от подвала, где корм, на гвоздике в прихожей. Ну все, родной, мне на посадку, спасибо тебе огромное! Перезвоню!
Щелчок. Тишина. И только хриплое дыхание старика, да чавканье одной из собак, облизывающей миску, да тяжелый, уничтожающий все надежды взгляд кошки.
Первые два часа я просто сидел на стуле на кухне, в ступоре. Не мог думать. Потом инстинкт выживания взял свое. Я нашел список. Он был исписан с двух сторон: лекарства, дозы, время. Инъекции (я никогда не делал уколы!). Диета. Прогулка собак. Уборка лотка за кошкой (лоток, кстати, был один, и он уже давно переполнился). График проветриваний.
Я подошел к старику. Он представился: «Николай Иваныч». Говорил с трудом, отрывисто. Выяснилось, что он живет здесь уже полгода, после инсульта. Что дочь (моя Лида) почти не бывает дома, работает, а когда дома – усталая, злая. Что «баба Нюра», соседка, действительно приходила, но ей платили, и то она уже месяц как отказалась, не выдержала. Что собаки – его, деревенские, он их привез, а она оставить не позволила, сказала, «сами сдохнут». Кошка тоже его, старая.
Я слушал, и во рту становилось горько. Не от обиды еще. От осознания масштабов лжи. Она не забыла сказать. Она сознательно умолчала. Превратила мой порыв, мою... влюбленность, черт побери, в дешевую (бесплатную!) рабочую силу.
Но внутри тут же включался адвокат дьявола: «А вдруг она просто в отчаянии? Взялась за эту командировку, денег нужно, папу одного не оставишь. Стеснялась попросить о большом. Растерялась». Я верил в эту версию. Цеплялся за нее, как утопающий за соломинку.
Первый день прошел в кошмаре. Собаки, почуяв мою неуверенность, не слушались. На улице одна, Бимка, сорвалась с поводка и помчалась к помойке, я еле поймал, весь в грязи. Кнопка шипела и пряталась под кровать, выманить ее для уборки лотка было подвигом. Николай Иваныч обкакался. Пришлось менять ему белье, оттирать. Запах, боже, этот запах... Я блевал в раковину, рядом с горой немытой посуды, а потом плакал от бессилия и гадливости – к себе, к ситуации, к ней.
Вечером она позвонила. Голос был сладким, заботливым.
– Ну как, справляешься, мой герой?
– Лида, – голос мой срывался. – Это очень тяжело. Я не справляюсь. Тут нужна сиделка, а не я.
– Ой, да что ты! – отмахнулась она. – Ты же сильный мужчина. Папа говорил, ты ему очень понравился. Всего неделька. Я привезу тебе отличный подарок из Питера. Потерпи, ради меня.
И снова этот крючок – «ради меня». И я вешался на него. Ладно, думал я. Ладно. Сделаю. Докажу, что я сильный. Настоящий мужчина. Что могу справиться.
Дни поползли, сливаясь в одно серое, вонючее, унизительное месиво. Я почти не спал. Собаки выли по ночам. Николай Иваныч стонал. Кошка драла обои. Я превратился в автомат: таблетки, уколы (научился, блин, по ютубу), каша, прогулка, уборка, стирка вонючего белья. Моя романтическая неделя в ее доме. Я лихорадочно выискивал в квартире следы «той» Лиды – яркой, легкой. Но их не было. Были счета за квартиру с долгами, пачки дешевых сигарет, пустые бутылки из-под самого дешевого портвейна в шкафу за папиными лекарствами. Не было ни блокнотов, ни шелковых косынок. Была одна поношенная домашняя одежда.
Я звонил дочери, говорил, что все нормально, отдыхаю. Боялся признаться. Стыдился.
На пятый день случился кризис. У Николая Иваныча поднялась температура. Он метался, бредил. Список лекарств не помогал. Я в панике набрал «Скорую». Приехали, осмотрели, сделали укол. Один из врачей, пожилой фельдшер, посмотрел на меня устало:
– Сынок?
– Нет... Друг семьи.
– Держись. Тут без постоянной сиделки – никак. Бабулька ваша, дочь-то, опять смылась?
Я только кивнул.
– Понимаю, – вздохнул он. – У самого теща лежачая. Каторга.
После их отъезда я сел на пол в прихожей, среди собачьих следов и разбросанных ботинок, и заплакал. Тихо, беззвучно, от полной, абсолютной беспомощности. Я был в капкане. В ловушке, расставленной с холодным, расчетливым цинизмом. Меня не позвали в гости. Меня наняли. Бесплатно. Даже не наняли – купили за пару недель иллюзий и пару нежных слов.
И тут зазвонил телефон. Лида.
Я вытер лицо, взял трубку.
– Андрей, слушай, тут еще одна просьба, – ее голос звучал деловито, без предисловий. – У меня там, в тумбочке в прихожей, в синей папке, лежат квитанции на квартиру. Ты сходи, оплати, а? Деньги там же, в конверте. А то накопят пени.
Я молчал.
– Ты слышишь? – осведомилась она.
– Слышу, – выдавил я.
– Отлично. Как папа?
– «Скорая» была. Температура.
– Ой, опять со своими болячками! Ну, ты дай ему жаропонижающее, чего там. Справишься. Я завтра вечером вылетаю, но приеду только послезавтра утром. Так что еще одну ночь потерпи. Встречать не надо, ключ под ковриком оставь.
И тут во мне что-то сломалось. Не громко, а тихо, как ломается тонкая ветка. Вся иллюзия, вся надежда, вся моя жалость к ней – испарилась. Осталась только ледяная, кристальная ясность.
– Лидия, – сказал я очень спокойно. На удивление спокойно. – За твоего отца, за собак и кошку я заплатил уже больше, чем стоит любая сиделка. Нервными клетками, временем и своим достоинством. «Скорую» я вызвал за свои деньги. Продукты докупал за свои. Ты не просила. Ты солгала. Ты воспользовалась.
В трубке повисло молчание. Потом она фыркнула. Не смущенно, а с раздражением.
– Ой, Андрей, не надо драмы. Я же сказала – подарок привезу. И какая разница, чьи деньги? Мы же почти свои люди. Ты что, счетчики заводишь?
– Нет, – сказал я. – Я завтра уезжаю. Утром. Деньги на сиделку на неделю и оплату долгов за квартиру я оставлю в том же конверте. Больше ты меня никогда не увидишь и не услышишь.
Она рассмеялась. Коротко, цинично.
– Да ладно тебе! Дуешься, как подросток. Ну ладно, ладно. Уезжай, если не способен на простую человеческую помощь. Я думала, ты мужик. Ошиблась.
Щелчок. Больше в ее голосе не было ни капли тепла, ни капли того очарования, что было на курорте. Только холодная, голая манипуляция. И это было в тысячу раз больнее, чем если бы она кричала. Это была констатация: ты – инструмент, который отказался работать. Сломался. На свалку.
Всю ночь я не спал. Собрал свои жалкие вещи. Оставил в конверте почти все наличные, что были со мной – около тридцати тысяч. Не из благородства. Из желания больше никогда, НИКОГДА не быть ей должным. Написал подробную записку для потенциальной сиделки: расписание, лекарства, характер животных. Утром, чуть свет, пока старик спал, я вывел собак в последний раз. Погладил Бима по лохматой голове – он, дурак, вилял хвостом. Кнопка сидела на подоконнике и смотрела в окно. На прощанье она на меня даже не взглянула.
Я вышел, поставил сумку на асфальт, вдохнул холодный утренний воздух, пахнущий не морем, а осенней прелью и бензином. И меня вырвало. Вырвало от нервного срыва, от усталости, от отвращения – к ней и к самому себе. К тому идиоту, который в шестьдесят лет клюнул на дешевую удочку, как юнец.
Обратный путь был похож на бегство пленного из концлагеря. Дома, когда я открыл дверь своей квартиры, меня встретила знакомая, родная тишина. И чистота. И порядок. И я просто прошел в комнату, повалился на кровать в одежде и проспал, кажется, сутки.
Потом был срыв. Не героический, а тихий, грязный. Я не отвечал на ее звонки (она звонила еще два раза, сначала с претензией, потом как ни в чем не бывало). Потом она написала сообщение: «Андрей, ну сколько можно дуться? Папу в дом престарелых сдала, собак пристроила. Могла бы и кошку, если бы ты помог. Ты бывалый мужчина, а ведешь себя, как обиженный ребенок. Давай встретимся, обсудим».
Я удалил номер. Заблокировал везде. Но это не помогло. Я был ранен. Не в сердце – в душу, в самооценку, в веру в людей. Мне было стыдно. Дико стыдно. Я, опытный, повидавший жизнь человек, дал себя обвести вокруг пальца, как последний лох. Дочь с зятем, увидев мое состояние, все вытянули из меня по ниточке. Маша не говорила «я же предупреждала». Она просто приехала, заварила чай, села рядом и сказала: «Пап, это не ты дурак. Это она – плохой человек. Такие есть». И мы молча сидели, пили этот чай, и мне становилось чуть легче.
Выкарабкивался я медленно, с рецидивами. Иногда просыпался среди ночи от того, что мне чудился лай собак или этот запах. Иногда злился на себя до бешенства. Иногда было просто пусто. Выходил на улицу, гулял часами, без цели. Встретил во дворе одинокую соседку, тоже пенсионерку, Тамару Петровну. Мы начали здороваться, потом разговаривать о погоде, потом пить чай у нее на кухне. Она вязала крючком невероятной красоты салфетки и рассказывала про свою жизнь. Никакой романтики. Просто... человеческое тепло. Без подвоха.
Прошел почти год. Боль притупилась, оставив после себя не шрам, а скорее чувствительный рубец – знак, который иногда ноет к непогоде. Я снова начал радоваться маленьким вещам: удачно приготовленному борщу, новой книге, смеху внука по телефону. Жизнь возвращалась в свое русло, тихое, предсказуемое. И я был за это благодарен.
А потом, вчера, я зашел в «Одноклассники». Заглянуть на страничку к старому коллеге. И в разделе «возможные друзья» увидел ее. Лиду. Фотография была новая. Она выглядела... постаревшей. Резко постаревшей. На стене – одинокий пост, сделанный пару недель назад. Не типичный для нее бодрый бред, а что-то вроде цитаты: «Когда тебе за шестьдесят, одиночество – это не романтика, а приговор. И некого винить, кроме себя».
Мне стало любопытно. Не из злорадства. Из... не знаю. Из того же чувства, что заставляет дотрагиваться до почти зажившей раны. Я покопался через общих знакомых (оказалось, у нас был один человек с того курорта). И узнал историю.
Все сложилось в пазл, мрачный и закономерный. Сын Лиды окончательно рассорился с ней и перестал общаться – из-за денег, конечно. Она пыталась провернуть какую-то аферу на работе, консалтинговой той самой, – подтасовка отчетов, что-то такое. Попалась. Уволили с грохотом и угрозой суда. Репутация убита в городе, где все друг друга знают. Папа, Николай Иваныч, умер полгода назад. Не в доме престарелых, а в муниципальной больнице, одинокий. Собаки... Одну, говорят, сбила машина. Вторую отдали в деревню, но она сбежала. Кнопку, кошку, пришлось усыпить – начались проблемы с почками, лечить было не на что.
Она осталась одна. В той самой затхлой квартире, с долгами и убитой репутацией. Ни работы, ни семьи, ни друзей – все, кого она использовала, в конце концов, отвернулись. Ее главный талант – очаровывать и брать – перестал работать. Ресурс иссяк.
Я закрыл ноутбук. Сидел в тишине. Ожидал, что почувствую торжество. Злорадство. Ничего такого не было. Была тяжелая, свинцовая грусть. И странное, тихое облегчение. Не «ха-ха, получила по заслугам». А скорее... подтверждение. Подтверждение того, что во вселенной все-таки есть какая-то логика. Что токсичные, потребительские отношения с миром в конечном итоге оборачиваются пустотой. Что ты не можешь вечно брать, не давая ничего, кроме иллюзий. Рано или поздно счет предъявят.
Я не жалею ее. Жалость – это теплое чувство. У меня его к ней нет. Есть холодное понимание. И есть чувство... завершенности. Как будто последняя страница в той мерзкой главе моей жизни не просто перевернута, а аккуратно подшита в архив. Гештальт закрыт. Не с треском, а с тихим, печальным щелчком.
Сегодня утром я проснулся, встал, сделал зарядку. Сварил кофе. Посмотрел в окно. На дворе ранняя осень, желтеют листья. Я договорился с Тамарой Петровной сходить в ботанический сад, она любит осенние цветы. Жизнь идет. Моя жизнь. Не такая яркая, как на том курорте, но настоящая. Моя.
И знаете, что я понял, глядя на эти желтые листья? Я понял, что мне все-таки повезло. Повезло вовремя вырваться. Пусть и ценой жестокого урока. Повезло, что у меня есть дочь, которая не сказала «я же говорила». Повезло, что я все еще могу варить себе кофе, чувствовать его горьковатый вкус, видеть, как солнечный луч падает на стол. Это просто. Это мое. И этому больше никто не сможет меня лишить.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой именно момент, по-твоему, я перестал быть жертвой ее обмана и стал жертвой своего собственного нежелания увидеть правду? Тот звонок с просьбой оплатить квитанции, или раньше?