Все началось с чайника. С розового эмалированного чайника с отколотой ручкой, который тихо шипел на моей кухне в десять вечера воскресенья. Я стояла у плиты, давилась комом в горле и смотрела, как через скол на краешке носика упрямо вырывается струйка пара. Пятно ржавое, бурое. Я видела его каждый день, но именно в тот вечер оно показалось мне раной. И я была тряпкой, которую приложили к этой ране, чтобы не запачкать скатерть.
Меня зовут Аня. Мне тридцать девять, и я уже почти забыла, как звучит тишина в собственной квартире. Не та тишина, что наступает, когда уходишь с работы и наконец снимаешь туфли. А та, что разливается, как темный мед, когда знаешь — эти четыре стена, этот замызганный диван, этот вид на серые крыши с корявыми антеннами — все это твое. Только твое. И ты можешь молчать, или петь, или реветь в подушку. И никто не спросит: «Чего это ты?»
До встречи с Игорем у меня была такая тишина. И диван, купленный на первую зарплату после университета, и кухня с фикусом, который я упорно пыталась загубить неправильным поливом, а он, гад, только зеленел пуще прежнего. Работала я корректором в небольшом издательстве. Знаете, это когда видишь опечатки даже в вывесках на улице и мысленно их исправляешь. Жизнь была ровной, предсказуемой. Как строки, которые я вычитывала. Порой скучноватой, но — моей.
Игорь ворвался в нее как яркая, неаккуратная помарка, которую хочется сначала стереть, а потом разглядываешь — и понимаешь, что она-то и делает текст живым.
Мы познакомились в кофейне возле моего дома. Я сидела с корректурой детектива, где главный герой на третьей странице «крепко сжал зубы», а на пятой — уже «стиснул зубы». Я ворчала себе под нос и ловила взгляд через столик. Он смеялся. Негромко, искренне.
– У вас очень выразительное лицо, когда вы мысленно убиваете кого-то, – сказал он, пододвигая свой стул. – Писателя?
Так все и началось. Он был… живым. Не в смысле «не мертвый», а в смысле — с избытком энергии, которая била через край. Ему было сорок два, он занимался «оптимизацией бизнес-процессов», что бы это ни значило, мог говорить часами обо всем на свете — от философии стоиков до того, почему пирожки у бабушек у метро самые вкусные. У него были лучистые морщинки у глаз и привычка трогать мою руку, когда хотел что-то подчеркнуть. Его прикосновения были теплыми, уверенными. Как будто он имел на них право с самого начала.
Он очаровал меня быстро и без остатка. Мне, привыкшей к тишине и порядку, его хаос казался творческим. Да, он мог опоздать на свидание на сорок минут, потому что «встретил старого друга и не мог просто взять и уйти». Но зато он приносил огромный букет полевых цветов, купленный, видимо, у той же бабушки у метро. Да, он забывал ответить на сообщение, но зато звонил глубокой ночью и читал стихи, которые «прямо сейчас, вот только что, напомнили ему обо мне».
Я чувствовала себя серой мышкой, которую волшебник случайно взял с собой в полет. И я цеплялась за этот полет. В моем возрасте, знаете ли, уже не ждешь, что кто-то прочитает тебе стихи ночью. Кажется, что время для такой роскоши ушло. А он вернул.
Мы стали жить вместе через полгода. Это звучало так стремительно и романтично. «Я не могу столько времени без тебя тратить на дорогу», – сказал он, целуя меня в макушку. И я, одурманенная, согласилась. Он переехал в мою квартиру. Его арендованную он сдал, «чтобы не транжирить деньги зря». Логично же? Я тогда все его слова воспринимала как логичные, мудрые. Он был старше, успешнее, опытнее.
Первые звоночки были тихими, как тот чайник. Почти неслышными.
– Ань, ты не против, если я тут свой ноут поставлю? На твоем столике в гостиной свет лучше. – Конечно, я не была против. Мой уютный уголок с книжками превратился в его рабочую зону, уставленную бумагами и тремя мониторами.
– Знаешь, этот фикус… Он же пыль собирает страшную. И место занимает. Может, в прихожую? – Фикус отправился в темный угол, где медленно начал сбрасывать листья.
– Твои тарелочки с цветочками, они милые, конечно, но как-то… старомодно. Давай что-то более минималистичное купим? В духе времени. – Мои «тарелочки», доставшиеся от бабушки, переехали на верхнюю полку, а потом, в один прекрасный день, когда Игорь «немного задевал шкаф», одна из них разбилась. «Ой, прости, солнышко, я потом новые, красивые куплю». «Потом» так и не наступило.
Я оправдывала это. Он мужчина, ему нужен простор. Он привык к другому интерьеру. Он просто хочет, чтобы нам обоим было комфортно. А «комфорт» все чаще определялся им.
Потом пришли друзья.
Помню первый раз. Был субботний вечер. Я, вымотанная за неделю, мечтала о ванне, сериале и его руках на моих плечах. Вместо этого в семь вечера раздался звонок в дверь. На пороге стояли двое: крепкий лысый мужчина в дорогой куртке и худая девушка с пронзительным смехом.
– Аня, привет! Это Серега и Лена, мои самые-самые! – Игорь уже обнимал их на пороге. – Заскочили на огонек, я же говорил, что у меня тут теперь самый уютный уголок в городе!
Я не помнила, чтобы он говорил. Но я улыбнулась. Растерянно, но улыбнулась. Нужно же быть гостеприимной. Хозяйкой.
– Конечно, проходите… я… щас чай сделаю.
– Чай? Да какой чай, Анечка! – загоготал Серега, внося в прихожую ящик пива. – У нас тут серьезные разговоры будут! Игорь, друг, принимай гостинец!
Они уселись в гостиной. Вернее, Серега развалился на моем диване, Лена устроилась рядом, закинув ногу на ногу. Игорь сиял. Он был в своей стихии: шутил, разливал пиво по бокалам (моим хрустальным, для праздников), рассказывал анекдоты. Я металась между кухней и гостиной, ставила на стол тарелки с чем-то, что успела наскрести по холодильнику: сыр, колбаса, соленые огурцы. Мое предложение сделать салат или заказать пиццу было встречено снисходительным хохотом.
– Да ладно, Ань, мы не привереды! – хлопнул меня по плечу Серега. – Главное — компания! Садись с нами!
Я села. На краешек стула. Я пыталась вставить слово в их разговор о каких-то тендерах, общих знакомых, о футболе. Мои реплики повисали в воздухе и растворялись, как дым. Лена смотрела на меня с легкой усмешкой. Игорь… Игорь как будто не замечал меня. Он был сосредоточен на друзьях. Я была частью интерьера. Как тот самый фикус, но еще и функциональная — чтобы тарелки подносить.
Они ушли под утро. На кухне был бардак: пепел в раковине, жирные следы от бокалов на столе, крошки. Игорь, раскрасневшийся и довольный, обнял меня сзади.
– Ну как тебе мои ребята? Классные же? Серега — это просто брат. У него связи… ого-го. Ленка — умница, бухгалтер от бога.
– Они… симпатичные, – выдавила я. – Но, Игорь… ты мог бы предупредить? Я была не готова…
– Да ладно тебе! – он отпустил меня и пошел наливать воды. – Спонтанность — это же жизнь! Нельзя все по расписанию. Ты у меня слишком заорганизованная. Расслабься. Они же тебя в штыки не восприняли.
Вот это «в шотыки не восприняли» резануло. Как будто это они были хозяева, а я — непрошеный гость, которого оценили и милостиво приняли.
Так и пошло. «Заскочим на огонек» стало постоянной формулой. Иногда это были Серега с Леной, иногда другие: коллеги, партнеры, какие-то смутно знакомые ему люди. Всегда без предупреждения. Всегда вечером, а то и ночью. В пятницу, в субботу, в воскресенье. Мой выходной превратился в день повышенной боевой готовности.
Я пыталась протестовать. Сначала мягко.
– Игорь, я устала. Мне завтра рано.
– Понимаю, солнышко. Но вот Сергей мне важный контракт вытянул, я не могу ему отказать. Он хочет тебя видеть! Говорит, у тебя такая положительная аура.
Потом жестче.
– Я не хочу гостей сегодня. Мне нужен отдых.
Его лицо менялось. Оно не становилось злым. Оно становилось… разочарованным. И усталым. Как будто я была капризным ребенком, который не оправдал ожиданий.
– Аня, ну что ты… Мы же взрослые люди. Социальные связи — это важно. Я же не прошу тебя готовить пир на весь мир. Просто будь хозяйкой. Улыбнись, поболтай. Это так сложно? Или ты хочешь, чтобы у меня были только деловые, холодные отношения со всеми? Ты же моя тыл, моя поддержка.
И в этот момент включался мой внутренний корректор. Я начинала вычитывать саму себя. «Ты эгоистка. Он строит карьеру, общается. Это нормально. Что ты делаешь? Сидишь с книжками. Ты действительно хочешь быть скучной затворницей? Он вносит в твою жизнь движение, людей. Это же хорошо. Просто ты не привыкла. Надо стараться».
И я старалась. Я мыла полы заранее, закупала больше еды, держала наготове приличную одежду вместо растянутых домашних штанов. Я училась улыбаться и кивать, когда Лена рассказывала, как они с Игорем в прошлом году «оторвались» в Сочи, или когда Серега рассуждал о женщинах, кивая в мою сторону: «Главное, чтобы не пилили, как наша вот молчит — умница».
«Наша». Я стала «нашей». Как собственность. Как вещь.
А потом был тот самый воскресный вечер. Тот самый чайник.
У меня весь день болела голова. Мигрень, старая знакомая. Я провалялась в полутьме, Игорь был на каком-то мастер-классе. К вечеру стало чуть легче. Я решила сделать себе простой ужин, посмотреть кино. Мечтала, что он придет, пожалеет, погладит по голове. Романтика же.
Он пришел в девять. Не один. С ним были Серега, Лена и еще две пары, которых я видела впервые. Все они были на подъеме, громкие, пахнущие дорогим парфюмом и вином.
– Анечка, родная! Мы к тебе! – Игорь расцеловал меня в щеку. Его глаза блестели, но не от любви ко мне. Он был возбужден, как всегда в такой компании. – Собрались спонтанно, ну ты поняла. Все хотят на тебя посмотреть, на мою хранительницу очага!
Меня передернуло от этой фальшивой патетики. В глазах потемнело от возвращающейся боли.
– Игорь… – прошептала я. – У меня мигрень. Я не могу.
Он на мгновение нахмурился, потом снова улыбнулся, но уже напряженно. Наклонился ко мне, чтобы остальные не слышали.
– Милая, ну они уже здесь. Неудобно же. Выгонишь их на улицу? Серега только что с семьей поссорился, ему поддержка нужна. Лена день рождения сегодня не очень отметила. Все ждут тепла, уюта. Просто потерпи немного, а? Ты же сильная. Выпей таблетку.
Его рука ласково сжала мой затылок. Жест, который раньше меня умиротворял. Сейчас он давил, как тиски.
– Я… не готова. Накрыть нечего.
– Да ерунда! У нас же всегда все есть! – Он громко сказал, обращаясь ко всем: – Аня скромничает, говорит, не готова! А у нее всегда полный холодильник и чистота, как в операционной! Иди, дорогая, что-нибудь организуй, а мы тут разольем то, что принесли.
Они прошли в гостиную. Громко смеясь, расставляя бутылки. Я стояла в дверном проеме, как прибитая. Мое тело не слушалось. А потом включился автопилот. Тот самый, что за годы выработал алгоритм: «Хозяйка. Должна. Улыбаться».
Я пошла на кухню. Включила свет. Холодильник действительно был полон. Но смотреть на еду было тошно. Я взяла тот самый розовый чайник. Налила воды. Поставила на огонь. И замерла, глядя, как на его боку появляются и лопаются мелкие пузырьки. Из скола на носике повалил пар.
Я достала тарелки. Мои, старомодные, с синими цветочками по краю. Достала нарезку, сыр, открыла банку маслин. Руки делали все сами. Голова раскалывалась на части, в висках стучало. Из гостиной доносился хохот, звон бокалов. Ленин визгливый смех: «Игорь, ну ты даешь!».
Я несла поднос в гостиную. Они сидели на моем диване, на моих креслах. Кто-то уже курил на балконе, распахнув дверь, и в комнату тянуло холодом. Игорь что-то рассказывал, жестикулируя. Увидев меня, он прервался, его лицо осветилось теплой, благодарной улыбкой.
– Вот и наша фея! Смотрите, какая у меня хозяйка! Всегда всех примет, накормит, пожалеет!
Все повернулись ко мне. Их взгляды были доброжелательными, даже восхищенными. Серега поднял большой палец. А я в этот момент почувствовала, как что-то внутри… лопнуло. Как тот пузырек на чайнике. Тихо и окончательно.
Я поставила поднос на стол. Прямо перед Игорем. И сказала. Голос у меня был тихий, ровный, без единой дрожи. Я сама удивилась его звучанию.
– Игорь. Мне плохо. У меня болит голова. Я иду спать. Когда ваши гости уйдут, закройте, пожалуйста, дверь на ключ изнутри. И вымойте посуду. Я не буду.
В гостиной наступила тишина. Та самая, которую я так любила и так давно не слышала. Она длилась, наверное, секунды три, но показалась вечностью.
Игорь смотрел на меня. Его улыбка не исчезла, она просто застыла, стала бутафорской. В глазах пробежало что-то быстрое, холодное. Не гнев. Скорее, шок. И раздражение. Как от внезапной помехи в важном деле.
– Аня, ты что… – начал он мягко, увещевающе.
Я не стала его слушать. Я развернулась и пошла. В спальню. Закрыла дверь. Не на ключ, просто прикрыла. Сердце колотилось где-то в горле. Я ждала, что он ворвется, начнет ругаться, требовать объяснений.
Но за дверью через пару секунд снова раздался смех. Сначала неуверенный, потом все громче. И голос Игоря, уже без тени смущения: «Ну, женщины… понимаете… циклы, мигрени. Ничего, справимся сами! Лена, поможешь салатик нарезать?».
Я легла на кровать. На нашу кровать. В лицо дуло от окна, которое он всегда оставлял на ночь на микро-проветривании, хотя я просила не делать этого — у меня начинался насморк. Я смотрела в потолок. Внутри была пустота. И странное, леденящее спокойствие.
Они шумели еще часа полтора. Потом я услышала шаги, голоса в прихожей, хлопок двери. Тишина. Неполная. Потом шаги Игоря по коридору. Он остановился у спальни. Я замерла. Но дверь не открылась. Он пошел на кухню. Послышался звон посуды — он действительно, на удивление, стал мыть. Ударно, громко. Потом все стихло. Я услышала, как он прошел в гостиную, плюхнулся на диван, включил телевизор на малую громкость.
Так мы и просидели до утра. Он — за экраном. Я — в своей новой, хрупкой тишине, которая была уже не медленной, а колючей, как осколки льда.
Наутро он вел себя как ни в чем не бывало. Сделал кофе, даже принес мне чашку в постель.
– Ну как голова? – спросил он деловито.
– Нормально, – ответила я.
– Хорошо. Вчера ты, конечно, немного… неловко вышло. Но ничего, я все разрулил. Серега даже пошутил, что у тебя характер. Но, Анечка… в другой раз, если что, можешь просто тихо уйти. Не надо таких сцен. Это ставит меня в дурацкое положение.
Я смотрела на него. На этого красивого, уверенного мужчину в моей постели, который говорил о моем характере и своем положении. И я вдруг с абсолютной ясностью увидела всю картину. Не кусочками, не отдельными звонками, а целиком.
Я была не любимой женщиной. Я была ресурсом. Удобной квартирой, тихой хозяйкой, живым щитом от одиночества и элементом его репутации: «смотрите, у меня есть свой уютный тыл, своя Анечка, которая всегда примет». Я была частью его бизнес-процесса под названием «Идеальная жизнь Игоря». И как любой ресурс, я должна была работать бесперебойно и без возражений.
И у меня кончился срок службы. Не для него. Для меня самой.
– Игорь, – сказала я, отодвигая чашку. – Я хочу, чтобы ты съехал.
Он не понял сразу. Моргнул.
– Что?
– Я хочу пожить одна. Ты должен съехать.
Последовала долгая, мучительная дискуссия. Вернее, монолог с его стороны. Все аргументы были пущены в ход: «Ты с ума сошла?», «Из-за какой-то глупости?», «Мы же столько вместе!», «Я тебя так люблю, а ты…», «Да я же все для тебя, для нас!», «У тебя что, другой есть?». Потом пошли упреки в неблагодарности, в инфантильности, в том, что я «не умею ценить хорошее». Потом попытка обнять, поцеловать, «забыть эту ерунду». Потом холод: «Ну и пожалуйста. Ты потом пожалеешь. Одна, в сорок лет…»
Я слушала. Кивала. Иногда плакала. Но внутри то ледяное спокойствие не исчезало. Оно росло, заполняя все пустоты, которые он в мне когда-то оставил.
Он съехал через две недели. Эти две недели были адом. Он то игнорировал меня, то пытался «поговорить по-взрослому», то снова приводил друзей — как бы в насмешку, проверяя на прочность. Я уходила к подруге. Возвращалась, когда они уходили. Я перестала убирать за ними. Оставила горы грязной посуды в раковине. Он злился, но мыл. Потому что ему было стыдно перед гостями? Или потому что он наконец-то понял, что правила игры изменились?
В день его отъезда он долго стоял в дверях с чемоданом.
– Ты уверена?
– Да.
– Ты все потеряешь.
Я не ответила. Он ушел.
Первые дни были не освобождением, а провалом в бездну. Тишина, которую я так хотела, давила, гудела в ушах. Я ходила по квартире, трогала вещи, которые он передвинул, смотрела на пустое место, где стояли его мониторы. Пахло его одеколоном. Я плакала. Не столько по нему, сколько по той иллюзии, которую я сама себе создала. По той Ане, которая верила в стихи по ночам. Я звонила подруге среди ночи и молчала в трубку, а она говорила: «Я здесь. Дыши».
Потом я стала замечать странное. Сначала вкус еды. Я отварила картошку, посолила, положила кусочек масла. И вдруг ощутила этот вкус — простой, земляной, настоящий. Я расплакалась, сидя над тарелкой с картошкой. Потом солнечный зайчик на полу. Он плясал в пыли, которую я давно не вытирала. И это было красиво. Потом я купила себе новые, страшно неудобные, но красивые домашние штаны — с единорогами. И надела их просто так, ни для кого. Мой фикус, полумертвый, я вытащила из темного угла, обрезала засохшие ветки, пересадила. Он дал новый росток. Маленький, зеленый, упрямый.
Я не исцелилась за неделю. И не за месяц. Были дни, когда я ненавидела себя за слабость, хваталась за телефон, чтобы написать ему. Но не писала. Были дни полной апатии, когда я не могла встать с дивана. Но их становилось меньше.
Год спустя я уже почти не думала о нем. Работа, книги, вылазки с подругами, курсы итальянского «просто так». Жизнь обретала новые, собственные очертания. Не такие яркие, как при нем. Зато настоящие.
И вот, два года спустя, я сидела в той же кофейне, где мы познакомились. Читала корректуру — уже другую, про любовь, конечно. И услышала за соседним столиком знакомый визгливый смех.
Лена. Сидела с какой-то девушкой, эмоционально о чем-то рассказывая. Я натянула капюшон, сделала вид, что углубилась в текст. Но уши, естественно, были на макушке.
– …ну представляешь, он же всем должен! Сереге — пятьсот тысяч, Катюхе — триста, тому Вадиму с прошлой работы — я уже не помню сколько. Все верили, потому что он же такой, Игорь! Умный, харизматичный, проекты все время какие-то крутые рисовал…
Мое сердце екнуло. Я не дышала.
– А оказалось, все в мыле! Одним банкротством прикрывал другое. Вложил все в какую-то авантюру с криптой, все прогорело. А эти его «связи»… – Лена фыркнула. – Да они от него как от чумного шарахаются. Серега вообще в ярости, чуть не подрался с ним, когда тот пришел занимать еще. Квартиру его, ту, что он сдавал, банк уже арестовал. Сейчас он, по-моему, у какой-то тетки из родни живет на окраине. В сорок с хвостом! И ни кола, ни двора. И главное — ноль рефлексии! Все виноваты: партнеры подвели, рынок упал, друзья не поддержали… Жалеет только, что не «запал» на какую-нибудь дуру с квартирой, мол, была одна такая, тихая, корректор… еле вырвался, теперь вот думает — зря. Надо было жениться и квартиру на себя переписать, тогда бы сейчас не пропадал.
Лена еще долго смеялась, приводя какие-то уничижительные подробности. А я сидела и смотрела в остывший капучино. Никакой злости не было. Ни радости. Была… тишина. Та самая, медленная. И в ней — грустное, глубокое, как колодец, понимание.
Карма. Она редко приходит с громом и молнией. Чаще — с тихим шелестом рассыпающихся бумажек, с хлопком захлопывающихся перед носом дверей, которые сам же и захлопал когда-то. Его падение было прямым, как стрела, следствием его же жадности, его потребительского отношения ко всем и ко всему: к друзьям, к деньгам, ко мне. Он пытался всех «оптимизировать» под свои нужды. И остался с нулем.
Я заплатила за свой выход два годами слез и сомнений. Он заплатил за свою натуру — всем. И это было справедливо. Не сладко-торжествующе, а горько-справедливо.
Я собрала вещи, вышла из кофейни. На улице был прохладный осенний день. Я закуталась в шарф, вдыхая запах опавших листьев и печеных каштанов. Я шла домой. В свою квартиру. Где меня ждал чайник — я тот, розовый, так и не выбросила. Он напоминал мне не о нем. Он напоминал мне о моменте, когда я перестала быть тряпкой. И о том, что иногда, чтобы зажила настоящая рана, нужно сначала дать выйти всем парам.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: что было самым сложным — услышать правду от самой себя в тот вечер с чайником, или удержать эту правду в себе все те месяцы, что шла к своему решению?