Это была не просто палата. Это был крошечный, временный мирок, со своими законами, ритуалами и драмами. Восемь коек, восемь бабушек, восемь вселенных, столкнувшихся в одной больничной комнате.
Комфортно ли? С точки зрения обычного человека — нет, катастрофически некомфортно. Теснота, личное пространство ограничивалось тумбочкой и кроватью. Постоянный шум: кто-то стонал, кто-то громко смотрел сериал на планшете, кто-то часами обсуждал по телефону с дочерью цены на кабачки. Ночью — симфония храпа, вздохов и скрипа коек. Запахи смешивались: лекарства, мазь "Звездочка", домашние котлеты, принесенные заботливыми родственниками, и всегда витавший в воздухе аромат валерианы.
Но для них, для этих восьми, это был свой особый космос. И "комфорт" здесь измерялся иными категориями.
Галина у окна, бывший инженер, была "мозговым центром". Она вела график дежурств медсестер, знала все процедуры и с умным видом поправляла молодых врачей. А врачи были замечательные. Умные, внимательные Бабушки были от них в восторге. Рядом с ней — Мария, тихая, набожная, целыми днями шептала молитвы и раздавала всем освященные сухарики. Они не спорили, они дополняли друг друга: разум и вера.
В центре палаты — эпицентр светской жизни. Татьяна бывшая заведующая клубом, с подкрашенными губами. Она знала все сплетни о персонале и смаковала их, как конфеты. Ей внимала Анфиса, любительница остросюжетных сериалов, которая пересказывала их так, как будто это происходило с ее соседями. Между ними часто вспыхивали словесные дуэли: "Татьяна, не фантазируй!" — "Анфиса, ты кроме своих бандитов ничего не видишь!".
У двери, в самой неудобной кровати, лежала Валентина, самая молчаливая. Она редко жаловалась, родные не приезжали. И вот тут проявлялась магия этой "оравы". Галина "случайно" заказывала лишний йогурт и отдавала Валентине. Мария тихо клала ей на тумбочку яблоко. А когда Валентине было совсем тяжко после процедуры, рыжая и ершистая баба Нюра с соседней койки, которая ворчала на всех и вся, вдруг грубовато говорила: "Давай поворачивайся, я тебе спину разотру. Нечего киснуть".
Конфликты? Еще какие! Но только не в палате. Конфликтовали в столовой у телевизора. Каждому хотелось посмотреть свою любимую программу и начинались разборки. Побеждал более наглый. Остальные, возмущаясь расходились по палатам.
Но вечером, когда затихали дневные бури, палата преображалась. Включался ночник Бабушки начинали вспоминать. Про войну, которую застали детьми, про первую любовь, про стиляг, про очереди за бананами. В эти часы восемь отдельных судеб сплетались в одно общее полотно — ткань из потерь, надежд, маленьких радостей и большой, непонятной молодежи жизни.
А когда одну из них выписывали, случалось странное. Все радовались за нее, давали напутствия, но в палате воцарялась тихая, необъяснимая грусть. Освобождалась койка, и через день-два приходила новая бабушка. И процесс "притирки" начинался снова.
Их комфорт был не в тишине и просторе. Их комфорт был в причастности. В том, что ты не один на один со своей болью и страхом. Что рядом есть кто-то, кто поймет без слов, потому что у него такие же морщины и такие же шрамы на душе. Что даже ворчунья баба Нюра подаст тебе стакан воды в три часа ночи. Что общее горе и общая слабость оказались крепче любых характеров.
Эта восьмиместная палата была для них последним фронтом, последним общежитием, последним местом, где жизнь, такая яркая и такая уходящая, кипела вовсю. Им было тесно, шумно, иногда невыносимо. Им было тяжело по ночам ходить в туалет, который был "дальше Москвы," Как выразилась юморная бабушка Надежда. Но было совместно. А в их возрасте это зачастую важнее любого комфорта.
Бабушки вернуться в свои дома к своим детям и внукам, к своим огородам и кошкам. И будут долго вспоминать госпиталь и палату номер 6 и своих приобретенных подруг.